Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 29 страниц)

– В таком случае скажу вам совершенно откровенно: с ведомством по охране конституции я принципиально не вступаю ни в какие сделки. Я кабаретист, а не филер.

И кроме того, если бы я взял от них хотя бы одну марку, то сразу дал бы им возможность шантажировать меня. Я так рассердился, что в голову не пришло ничего другого, кроме цитаты из собственной программы: «Вероятно, только юморист мог додуматься назвать именно эту контору ведомством по охране конституции».

Но провокаторы не дали себя спровоцировать. Вероятно, они были не такими уж глупцами, но нахалами и циниками – наверняка. Почему бы в самом деле не сделать заход? Попытка не пытка – вероятно, так рассуждали они, все на свете имеет свою цену. Выдержка, во всяком случае, им не изменила.

– Итак, вы ни под каким видом не хотели бы получать оттуда финансовую поддержку, например в виде пожертвований? Даже не хотите обсудить такую возможность?

– Нет.

После этого господа отбросили всякое притворство.

В одной из сценок

Даже не пытаясь продолжить разговор на эту тему и не давая себе труда завершить беседу несколькими ничего не значащими фразами, они дружно повернулись и, бросив на прощание «всего доброго», ушли. На этот раз вместе. Это не было обычной заключительной дискуссией, какие случаются в ТАБе. И разговор был не тот, и закончился он не так. Это лишний раз подтверждает, что мои догадки были верны.

Главная трудность для гражданина, желающего дать отпор поползновениям секретных служб, заключается в одном: как доказать, что его действительно преследуют эти мрачные силы. Все, что он может, – это рассказать о странных, с его точки зрения, явлениях, то есть он может в лучшем случае опираться на косвенные улики. Тайные службы предпочитают действовать тайно – об этом свидетельствует само их название. И ложь они за грех не считают. И крайне редко раскрывают свои карты.

Но я должен был заставить их это сделать. Однако поначалу меня все-таки терзали сомнения: не начинается ли у меня, чего доброго, мания преследования?

Вот взять хотя бы такой пример. Мы с Кристель Давно уже, на протяжении многих лет замечали: каждый раз, когда к нам приезжает кто-нибудь из друзей или коллег из ГДР, в нашей квартире раздается телефонный звонок аккурат в тот самый момент, когда гость еще не переступил порог нашего дома. Причем звонят по аппарату, номер которого не значится ни в одной телефонной книге. Во всех без исключения случаях, когда мы снимаем трубку, там либо молчат, либо просят извинения – ошиблись, мол, номером. Только один-единственный раз состоялся короткий, но веселый разговор:

– Слушаю вас, – отвечая по этому аппарату, я никогда не называю своего имени. Пускай это невежливо, но телефон должен оставаться анонимным.

– Кто у телефона? – услышал я чей-то голос.

– Простите, но этот номер принадлежит частному лицу, и мы не хотели бы предавать его гласности. С кем вы хотите поговорить?

– Это не господин Бризе?

Одного господина Бризе я знал. Так звали депутата ХДС, одно высказывание которого, сделанное им как раз в эти дни в ландтаге, что Киттнер, мол, хочет «ниспровергнуть государство и его органы», сделало его посмешищем всего Ганновера. Об этом человеке буквально так и говорили, что он «зациклился на Киттнере». «Знал бы об этом Бризе!» – это выражение стало у нас дома ходячим. Звонивший был определенно не лишен чувства юмора, если спросил именно меня: «Это не господин Бризе?» Быстрота реакции необходима в моей профессии. «Нет, совсем наоборот».

Неизвестный громко расхохотался и повесил трубку. Если бы он не знал, что говорит с Киттнером, он не смог бы оценить моей иронии. А вдруг все-таки я чересчур подозрителен? Это могло ведь быть и простым совпадением.

Но телефонный террор, сопровождавший упомянутые визиты, становился все более невыносимым. И всякий раз, когда после очередного «ошибочного» соединения звонил я сам, ровно через пять секунд после окончания разговора кто-то «отпасовывал» в мою сторону – следовал новый «ошибочный» звонок. Все это продолжалось регулярно, без перерыва и могло длиться часами. У почты не было никаких объяснений по поводу столь необычного эффекта пинг-понга. Эксперты по подслушиванию разговоров – вот кто наверняка знал природу этого феномена. Мы же, со своей стороны, в конце концов, нашли самый простой выход из положения: стали попросту выдергивать вилку из розетки. Однако, один вопрос продолжал оставаться открытым: почему первый телефонный звонок всегда раздали точно в тот момент, когда гость из ГДР стоял на пороге дома, – не раньше и не позже? Это означало (если предположить, что за нами ведут слежку): нас взяли под визуальное наблюдение. Один знающий человек, к которому я обратился, дал совет: «Посмотрите внимательно, нет ли напротив вас дома с окнами без занавесок.

Был. Мы давно уже обратили внимание на дом на противоположной стороне улицы, который в течение многих лет выглядел совершенно необитаемым. Окна, впрочем, всегда были вымыты до блеска, но свет в них никогда не горел. На дверной табличке – самая распространенная фамилия. В адресно-телефонную книгу жильцы занесены не были.

А может быть, мы все-таки чересчур подозрительны? Вдруг владелец квартиры находится в постоянных разъездах? В конце концов мы ведь и сами внесли в телефонную книгу не все наши номера. И то, что мы однажды совершенно случайно, когда солнечные лучи особенно ярко били в окна дома напротив, увидели в совершенно пустой комнате два фотоштатива и одинокую вешалку, тоже ни о чем таком не говорило. Там ведь мог работать какой-нибудь фотолюбитель.

Заниматься расследованиями мы не пожелали, опасаясь прослыть среди соседей паникерами и любителями подглядывать в замочную скважину. К тому же позднее проблема урегулировалась сама собой. И вот каким образом.

Незадолго до того, как наш театр в 1986 году переехал на другой конец города, в квартире напротив, судя по всему, сменились жильцы. Во всяком случае, этого момента на окнах там появились занавески. И после многолетнего перерыва по вечерам в квартире стал снова загораться свет. А у нас с тех пор пропало искушение, встречая гостей у порога, широким драматическим жестом показывать им на мертвые окна на противоположной стороне. А это мы, охваченные манией преследования, проделывали в последнее время Почти ежедневно. Сегодня мне немного неприятно вспоминать подобную пантомиму, и остается только надеяться, что мы в самом деле не выжили таким образом из дома настоящего фотографа-любителя… Правда, после этого (по-видимому, чистейшее совпадение) прекратились и странные телефонные звонки. К счастью для нас, иначе мы с Кристель, при нашей повышенной впечатлительности, неизвестно, до чего могли бы додуматься. А поразмыслить было над чем.

Незадолго до этого пресса сообщила об одном инциденте. Наше бдительное ведомство по охране конституции организовало в Бремене пункт слежки за квартирой, которую на паях снимало несколько человек, образовавших товарищество квартиросъемщиков. Наблюдение велось из дома напротив. Люди, попавшие «под колпак», очень быстро обнаружили осиное гнездо.: И вот в один прекрасный день без всякого предупреждения жильцы, пылая гневом, ворвались в конспиративную квартиру, вышвырнули на мостовую все находившееся там фотооборудование, включая штативы. А обнаруженные секретные бумаги – записные книжки, списки агентуры с подпольными кличками, конспиративные записи и отчеты о наблюдениях – предали гласности. Бременскому ведомству по охране конституции наверняка потребуются годы, чтобы прийти в себя от такого удара.

Эта история, конечно же, произвела на нас впечатление. И вскоре в Ганновере стали поговаривать, что мы с Кристель якобы неоднократно выражали намерение в случае (разумеется, только в этом случае) если напротив нас кто-то свил себе такое же гнездо, то…

По счастью, вскоре выяснилось, что опасения были напрасными: не успели в кругах левых поползли эти дикие слухи, вопрос с квартирой напротив, как уже упоминалось, решился сам собой.

Однако, если все это не было плодом нашей воспаленной фантазии и пункт наблюдения действительно существовал, то наших пантомим, разыгрываемых перед дверями дома, да распущенных по городу угроз совершить налет на квартиру оказалось вполне достаточно, чтобы секретная служба по вполне понятным причинам сочла за благо поспешно и без лишнего шума свернуть свой опорный пункт…

Еще одна история также связана с «манией преследования». Два телефонных звонка весной 1986 года имели для нас неприятные последствия.

Один из звонивших был молодой коллега, параллельно занимавшийся военными проблемами.

– Дитрих, – сказал он, – у меня есть для тебя потрясающий материал, касающийся бундесвера. Когда я смогу передать его тебе?

Какого рода был материал, он, несмотря на все мои расспросы, сказать не захотел.

– В понедельник вечером тебя устроит? – спросил я.

Его устраивало. Мы договорились встретиться в 18 часов. Разговор этот произошел в пятницу во второй половине дня. Когда я в понедельник перед началом работы, как обычно, прослушивал пленку телефонного ответчика, выяснилось, что среди прочих звонков был один из ГДР (что было ясно из уведомления междугородной станции). Само сообщение оказалось лаконичным: «Дорогой Дитрих, твой материал мы должны получить не позднее среды следующей недели, тогда все будет в порядке».

С этого момента наш телефон словно взбесился. Оба аппарата, принадлежавшие театру, как по команде, вышли из строя. Ни до нас нельзя было дозвониться, ни мы сами ни с кем не могли соединиться. А если временами это все же удавалось, то не с теми, чей номер мы набирали. Или же мы вклинивались в чужие разговоры, и люди – в зависимости от темперамента – удивлялись, беспокоились или бранили нас. В те дни я мог бы завязать таким оригинальным способом кучу новых знакомств…

Вскоре в этот хаос оказались вовлеченными и наши соседи. Люди, звонившие нам, попадали к ним, и наоборот Мы превратились в своего рода телефонных сиамских близнецов. С внешним миром связи практически было никакой. Сюжет, достойный Кафки. Многочисленные аварийные команды западногерманской почты, оснащенные самой разнообразной техникой, в течение редели ничего не могли сделать.

Отсутствие телефонной связи стало настоящим бедствием для театра, его посетителей и наших друзей, приятели и знакомые предполагали в злобе, что все – дело рук какой-нибудь секретной службы. Ничего удивительного, неодобрительно добавлял кто-нибудь из них. Когда начинаются такие странные звонки… Некоторые из друзей озабоченно посматривали на меня: «Скажи-ка, за всем этим делом с материалами не кроется ничего серьезного? Или все-таки?…» Тогда я спешил подробно рассказать им всю подоплеку истории. В ответ собеседники, к моему удовлетворению с облегчением говорили: «Ах, вот оно что…»

А с материалами дело оказалось более чем банальным. Я рассказываю это в первую очередь для того, чтобы упомянутый в начале главы господин Краузе при обязательном прочтении новой книги Киттнера не переживал бы сильнее, чем ему положено по его службе. Хотя он, вероятно, и без меня все знает…

Итак, что касается первого звонка. «Материалами о бундесвере» оказались правила поведения для господ-офицеров – потрясающе смешное произведение, достойное эпохи кайзера Вильгельма. Я наслаждался им; целый вечер и при случае намерен повеселить публику этими блестящими образчиками юмора, хотя и непреднамеренного. Этот документ (ни в коем случае не секретный) содержал правила гарнизонного политеса – сплошной набор глупостей.

По поводу второго звонка: как и многие мои коллег и по искусству, я время от времени гастролирую за границей, в том числе бываю и в ГДР. Выступать там доставляет мне удовольствие. Но так как большая часть гонорара выплачивается мне в марках ГДР, которые я, согласно общеизвестным валютным предписаниям, не имею права вывозить из страны, я трачу их на месте. Некоторые коллеги покупают мейсенский фарфор, я же предпочитаю приобретать вещи, которые могут пригодиться нашему театру. Само собой разумеется (к сведению господина Краузе), я строго придерживаюсь установленных правил: вовремя подаю документы для получения соответствующих разрешений на вывоз приобретенного мной и т. д.

В этот раз, весной 1986 года, я обратился с просьбой к типографии ГДР отпечатать мне красивый четырехцветный проспект для кабаре, разумеется, за соответствующую оплату – из тех денег, которые я честно заработал в этой стране. Заказ был принят. Единственным вопросом, остававшимся открытым, был срок его выполнения: я должен был прислать эскизы (тот самый «материал»!). Именно о нем и шла речь, когда мне звонили из ГДР.

Ну, вот все и прояснилось: оба «странных звонка», разумеется, никак не были связаны друг с другом. Всем все ясно? Абсолютно всё.

Еще одно перевоплощение

Если же согласиться с мнением моих рассерженных друзей, считающих, что в описанной выше катастрофе с телефонной связью были замешаны секретные службы, то тогда из всего этого можно сделать три логических вывода.

Во-первых, мой телефон вопреки всем законам и действующему праву регулярно прослушивается.

Во-вторых, организация, осуществляющая прослушивание, работает из рук вон плохо.

В-третьих, в описанной истории серьезную роль действительно сыграла мания преследования. Только страдаю ей не я.

Еще раньше я располагал неопровержимым письменным доказательством того, что западногерманские секретные службы в течение многих лет вели за мной интенсивную слежку и наблюдение.

В середине 70-х годов в мои руки попало досье на меня, изготовленное в недрах политической полиции и ведомства по охране конституции: сплошные измышления и передержки. В документах упоминались Различные события, но понять по ним, в каких масштабах и каким способом ведется слежка, было невозможно.

В конце 1982 года я заканчивал черновой вариант рукописи своей книги. То, что в ней я собирался воздать должное государственным филерам и каким именно образом, к этому моменту уже не было тайной: в ходе работы над текстом вариант рукописи читали в левых кругах, а позднее я разослал по почте в различные издательства десятки экземпляров.

И вот в один из дней (мы с Кристель только что вернулись с длительных гастролей) мне вдруг бросилась в глаза странная бумага, лежавшая на столе, заваленном черновиками писем, заметками, официальной корреспонденцией и страницами рукописи. На первый взгляд казалось, что речь идет о документе, вышедшем из компьютера: сначала шла масса сокращений, которые с ходу расшифровать было невозможно, за ними следовали моя фамилия, имя, место и дата рождения, сведения о профессии («деятель искусства»). После этого снова шли многочисленные буквенные и цифровые комбинации, сопровождаемые отдельными словами.

Когда, проглядев страницу, я обнаружил на ней адреса, по которым мы проживали последние 20 лет, а также название моделей когда-то принадлежавших нам автомобилей и их номерные знаки, а в другом месте было слово «сберкасса» и номер моего счета, то поначалу решил, что это извещение из налогового управления,

У нас, как и в семьях многих других деятелей искусства, финансовыми вопросами занимается та половина, которая напрямую не связана с творческим процессом. Однако Кристель решительно отказалась взять у меня загадочную бумагу: «Что еще за макулатура? Это не счет на уплату налогов, и вообще к моей бухгалтерии она явно никакого отношения не имеет»

Нас разбирало любопытство, и мы подвергли листок тщательному изучению. Первое, что вызвало удивление, были номера наших телефонов: один из них был десятилетней давности – еще до переезда в новую квартиру. Были перечислены все адреса, по которым мы когда-то проживали в течение последних двух десятилетий, некоторые из них повторялись, причем время проживания по этим адресам указывалось произвольно, оно не совпадало с действительными датами наших переездов. Следовательно, исключалось предположение, что перед нами была обычная регистрационная выписка, – хотя бы потому, что со множества автомобилей, которые мы угробили во время бессчетных поездок на гастроли, был произвольно выбран только один номерной знак.

Вскоре нам в душу закралось подозрение. Как мы ни пытались комбинировать данные, не находилось ни одной известной нам организации – будь то почта, банк или дорожные власти, – которая могла бы иметь законное право заложить на нас в компьютер все эти сведения Это могла быть только полиция или одна из секретных служб.

Нам, конечно, потребовалась не одна неделя кропотливой работы, сравнительного анализа данных, прежде чем мы пришли к этому логическому заключению. Профессиональными специалистами по расшифровке кодов мы не были. Скажу больше, в этой области мы оба были людьми темными. Просто в нас закралось неясное подозрение, что какая-то неведомая нам служба неизвестно для каких целей явно накапливает материал на граждан, причем наверняка не на благо, а совсем наоборот: в ущерб тем, кто попадает в компьютер.

И еще одно нам вскоре стало ясно: если первоначальные подозрения подтвердятся, то это значит, что к нам попал политически взрывоопасный материал. Я никогда не получал на руки уведомления, как того требует закон, что мои телефонные разговоры и переписка были взяты под контроль на «легальном» основании.

Единственно разумным объяснением, почему на меня собирают данные (адреса, автомобильные номера, телефоны и т. п.), было только одно: за мной, гражданином, ничем не запятнавшим себя в глазах закона, в нарушение основных положений конституции ведется нелегальная слежка.

Да, этот материал был настоящим политическим динамитом! И это заставило нас призадуматься. Не было никаких сомнений в том, что организация, которая так попирает право и закон, не остановится ни перед чем, чтобы предотвратить неприятные для нее разоблачения. Поэтому мы решили спрятать оригинал документа в надежном месте и предприняли другие меры личной безопасности. С такими вещами, как известно, шутить не стоит. Мы, до этого привыкшие работать всегда открыто, внезапно почувствовали себя как бы на нелегальном положении. Нам вдруг стало, например, казаться, что в случае необходимости лучше звонить из какого-нибудь автомата, чем по домашнему телефону. Это ощущение было крайне неприятным.

Был еще один момент, который нас беспокоил: как такой документ очутился у нас на столе? Но как бы тщательно ни проигрывали мы все возможные варианты, в конце концов каждый раз приходили к одному и тому же выводу: скорее всего какой-то неизвестный доброжелатель во время нашего отсутствия проник в закрытый дом и положил его на стол.

Я, кстати, припомнил, что, когда мы вернулись из поездки, моя фотографическая память мгновенно зафиксировала, что в квартире было что-то не так, как перед отъездом: некоторые вещи лежали по-другому, и ни Кристель, ни я не могли сперва этого объяснить. И еще кое-что: электронные часы на нашем радиоприемнике мигали нулями, показывая, что в квартире отключался свет. Аналогичные часы на видеомагнитофоне, подключенном к тому же самому переходнику, продолжали показывать время. Когда позднее министр внутренних дел Нижней Саксонии официально заявил, что Киттнер-де незаконным способом (естественно, не по своей вине, тут же поспешно добавил он) стал обладателем сомнительных компьютерных данных, то он попал в точку. А может, он просто знал обо всем?

А вот мы не знали главного: кто был этот доброжелатель, оставивший взрывоопасную информацию? Какую цель он преследовал? Было это провокацией или: предостережением? Может быть, ловушкой, подстроенной из чувства мелкой мести? Секретные службы, как известно, излишней разборчивостью в средствах не страдают. Может, мы были игрушкой, используемой в чьих-то целях? Или это действовал кто-то желавший нам добра? Какой-нибудь тайный почитатель, убежденный демократ, друг и помощник, пожелавший остаться неизвестным? Или кто-то захотевший порвать со своим окружением? Столько вопросов, на которые у нас не было ответа.

Две буквы, которые нас сразу же насторожили, мы расшифровали быстро – «ПН», это скорее всего означает «перзональнуммер» – личный номер, под которым я значусь: 14 572 473. Во всяком случае, это не номер моего удостоверения личности – я его сличил.

«ГЛ» бесспорно означает «гебуртсланд» (страна, где родился). А появился я на свет в 1935 году на территории тогдашней Силезии, в то время входившей состав бесславно скончавшегося «великогерманского рейха». Из-за этого у меня часто возникают трудности, когда приходится точно называть место своего рождения. В те времена эта территория еще не принадлежала народной Польше. Считать местом моего рождения «германский» или «великогерманский рейх» я, по понятным причинам, не хочу, хотя многие, слишком многие из нас все еще рассматривают это название как юридически верное. Компьютер, в котором заложено сомнительное досье, выдал: «ГЛ: ПБО».

«ПБО» расшифровывается очень просто: «польниш безецте остгебите», то есть «восточные территории, оккупированные Польшей». И это через 12 лет после заключения ФРГ договоров с Варшавой и Москвой! Одна только такая формулировка (она ни в коем случае не была опечаткой а, как еще выяснится, официально принятой) заслуживает общественного скандала. Стоит ли удивляться, что мы удвоили наши усилия по расшифровке этой распечатки из компьютера, столь мистическим образом оказавшейся у нас.

Дело продвигалось мучительно медленно. Найти специалистов, имевших необходимую подготовку, для нас, дилетантов в области тайной политики, было непросто. К тому же в таком деле требовались люди особого сорта – обладающие достаточным мужеством, чтобы сделать ответственное заявление на столь взрывоопасную тему. Потребовались месяцы для того, чтобы, получив консультацию в разных местах, постепенно ликвидировать пробелы в наших знаниях.

Все эксперты сходились в одном: документ вышел из недр компьютерной системы НАДИС – современного хранилища данных всех секретных служб ФРГ.

Знакомый эксперт, бесспорно один из самых опытных и знающих представителей своей профессии, пошел ещё дальше. Он подготовил свой анализ с условием, что всё будет держаться в глубочайшей тайне, и такая предосторожность была оправданной. Вот его резюме: исходите из того, что ваш телефон постоянно или периодически прослушивается. Поэтому не ведите по нему никаких доверительных разговоров, а постоянно пользуйтесь телефоном-автоматом. После того как вы изучите копию моего заключения, пожалуйста, сожгите ее. И вообще не оставляйте, где попало ничего важного… Обо всем этом – никому ни слова. Моего имени не упоминайте! Вы же видите, что все наши свободы постепенно сведены к одному: нас еще не лишили права управлять автомобилем».

Сказано было достаточно ясно. И подтверждено доказательствами, которые он мне представил. Не было никаких серьезных оснований не верить его предостережениям. Это был человек, неоднократно доказавший, что он знал, о чем говорил.

Кроме того, из различных источников я получил «переводы» отдельных сокращений. «3 А I», к примеру, означало название одного из отделов ведомства по охране конституции, который меня «вел»: третий отдел («левый радикализм»), обработка данных на меня велась в I реферате. «СТ» означало «штатсшуц», то есть «политическая полиция». «085», к примеру, было кодом и регистрационным номером, эти цифры одновременно означали «старые левые»… У нас не оставалось большей никаких сомнений в подлинности документа.

Теперь все это следовало довести до сведения широкой общественности. Факт слежки был налицо – скандал чистой воды. Дальнейшие подробности относительно инкриминируемых мне «проступков» невозможно было узнать, не переворошив гору актов, скопившихся в недрах секретных ведомств. А без этого нельзя было выйти за рамки общей классификации («085» – «старые левые» или «081» – «придерживается коммунистических убеждений»).

Так как за мной не водилось никаких уголовных правонарушений, то, обнародовав этот документ, даже толком не зная, что за ним конкретно кроется, я ничем не рисковал. Пускай ищейки, охотники за чужими убеждениями представят свой «компрометирующий» материал!

В книгу эта история все равно уже не попадала – поздно. Хотя печатники до последней минуты держали место для оперативной вставки. Но пресс-конференция в связи с выходом книги, объявленная на 12 сентября 1984 года, была для этого подходящим поводом.

И вот около 60 журналистов, представлявших газеты и радио, собрались в ТАБе. Они полагали, что их пригласили для ого, чтобы присутствовать при выходе в свет нового литературного произведения. Поэтому, когда на экране (для большей наглядности) был продемонстрирован диапозитив – в зале на минуту воцарилась тишина.

Киттнер выступает на фестивале политической песни в ГДР

На следующий день в прессе и по радио разразилась буря. Сообщения о пресс-конференции и комментарии к ним прошли по всей стране. Громче всех прозвучало выступление газеты «Ганноверше нойе прессе»: «Кто гарантирует защиту от защитников? Во всяком случае, не конституция».

Представители земельного правительства и ведомства по охране конституции, не оправившиеся от первого шока, да еще взятые в оборот журналистами, подтвердили подлинность документа. Более того: «Закладывать в компьютеры данные о состоянии банковского счета по меньшей мере неправомерно», – заявил представитель министерства внутренних дел в интервью мюнхенской газете «Абендцайтунг». Еще бы: банковский счет – святая святых капитализма.

Действуя по принципу «нападение – лучшая защита», власти сделали первую попытку затушевать скандал, распространить дезинформацию. Документ, дескать, содержит сведения, датированные 1970-1978 годами, сегодня за Киттнером больше не следят, заявил представитель власти. Но из документа было ясно видно, что последние данные, заложенные в компьютер (распечатка была затребована 23 сентября 1982 года), датированы мартом того же года.

Какой-то чин из ведомства по охране конституции пытался внушить корреспонденту «Абендцайтунг»: сокращение «ТФ» означает, мол, «розыски террористов». Намерение навести тень на ясный день очевидно: террористов у нас не любят…

Одна только неувязочка вышла: сокращение «ТФ» на самом деле означает «телефон», так же как «КТ» – «текущий счет», «КФ» – «транспортное средство», «АД» – «адрес» и «СФ» – «банковский сейф», которого у меня, к слову, никогда не было, но соответствующая графа тем не менее для порядка была заложена в компьютер. Позднее, при тщательном уточнении деталей, министр внутренних дел официально отмел какие-либо подозрения в моей возможной причастности к «терроризму».

Мы с Кристель получили множество посланий с выражением солидарности. Около 100 членов союза писателей направили протест премьер-министру земли по поводу слежки, устроенной за их коллегой Киттнером. Объединение юристов-демократов в своем послании протеста, адресованном министру внутренних дел, обвинило власти в явном нарушении правовых норм. Но не все реагировали так. Некоторые наши знакомые из чувства страха порвали с нами отношения. И по телефону нам теперь стали звонить не так часто, как раньше: ведь всем было абсолютно ясно, что, разговаривая с Киттнером, рискуешь. Не только разговор подслушают, но и еще (не дай бог!) заведут на тебя досье.

Клаус Тебарт, уполномоченный земли Нижняя Саксония по контролю за сбором данных о населении ^[31], к которому я обратился за помощью и разъяснениями как к специалисту, мало чем мог помочь. В своем письме он сообщил, что ведомство по охране конституции не разрешило ему передавать какую-либо информацию о сведениях, заложенных на меня в компьютер.

Процитирую в этой связи газету «Дойчес альгемайнес зонтагсблат»: «Случайность или нет? Вскоре после всего происшедшего Тебарт, ранее сам занимавший пост руководителя отдела кадров в министерстве внутренних дел Нижней Саксонии… отказывается проверять данные на лиц, заложенные в компьютерную систему НАДИС. Беспрецедентный факт в истории ФРГ. Причина: по мнению министерства внутренних дел, уполномоченный имеет право знакомиться только с общими сведениями, мало о чем говорящими, а не с содержанием самих досье».

Не контроль за сбором данных и защита граждан от возможных в связи с этим злоупотреблений, а фиговый листок! По-иному и нельзя расценивать некоторую нотку безнадежности, прозвучавшую в письме самого Тебарта, которое он направил мне в ответ на призыв о помощи: «Как я уже… сообщал Вам, служба безопасности… имеет право отказывать в выдаче сведений. Этих правил должен придерживаться и уполномоченный по контролю. Знаю, что это не удовлетворяет граждан, обращающихся с запросами, однако я, как и всякий другой, должен подчиняться законам… Одновременно прошу понять, что законодательные предписания не позволяют мне удовлетворить Ваше стремление выяснить, каким путем добывается информация».

Несмотря на такую сдержанную позицию контрольных инстанций, стратеги из секретных служб испытывают к ним чувства, далекие от симпатий. Может, именно здесь и зарыта собака? Не было ли мистическое появление секретного документа у меня на столе одним из эпизодов позиционной войны, ведущейся между жадными до сбора информации службами и нелюбимыми ими контролерами? Несколько позже в одной из вечерних передач радиостанции «НДР» говорилось следующее: «Каким образом у Дитриха Киттнера оказались данные, заложенные в компьютер ведомством по охране конституции? Исходя из буквенных и цифровых комбинаций, представители ведомства по охране конституции и уполномоченные по контролю пришли к единодушному выводу, что федеральные контролеры во время проведения инспекции в штаб-квартире секретных служб в сентябре 1982 года запросили данные и на кабаретиста, заложенные в компьютер. Поводом для запроса послужило обращение Киттнера, направленное им летом 1982 года тогдашнему федеральному уполномоченному по контролю Буллу, с просьбой проверить, какие сведения на него лежат в ведомстве по охране конституции».

Я и в самом деле, работая над книгой «Когда-то был человеком…», обращался к Буллу с просьбой проверить, что на меня содержится в досье как на «врага государства». К моему разочарованию, он сообщил мне в письме от 8 сентября 1982 года (запомним эту дату), что не уполномочен вести такого рода расследование. Но послушаем дальше, что говорит «НДР».

«…Тем не менее ведомство по охране конституции подозревает, что кто-то из сотрудников – уполномоченных федеральных контрольных органов – в нарушение правил о неразглашении тайны подбросил документ Киттнеру. Нынешний федеральный уполномоченный по контролю доктор Райнхольд Бауман отдал распоряжение тщательно расследовать это весьма для него «неприятное и удручающее происшествие», однако никакой утечки информации обнаружено не было. Лица, попавшие под подозрение, в сердцах заявили, что скорее всего сами же секретные службы и подбросили документ, решив сыграть злую шутку над контролерами. В пользу такой версии свидетельствует и то, каким образом по словам Киттнера, к нему попал документ… Иными словами, в игре замешана какая-то крупная неизвестная величина».