Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 29 страниц)

На пресс-конференции приходили почти все представители местной и общенациональной прессы. Единственное исключение составляла занимавшая ведущие позиции «Ганноверше альгемайне цайтунг», пребывавшая первое время в гордом одиночестве. Соответствующими были и публиковавшиеся на ее страницах материалы. Перед началом митинга, в котором участвовало 11 тысяч человек, мы однажды зачитали одно из таких сообщений, в котором описывались происходившие накануне события. Естественным откликом были возмущенные выкрики, вырвавшиеся из многочисленной толпы. «Мы осуждаем эту корреспонденцию как одностороннюю и тенденциозную, – заявил один из выступавших, – газета должна принять к сведению, что 11 тысяч демонстрантов с их семьями тоже являются ее читателями и подписчиками, по меньшей мере потенциальными. Если она немедленно не перестроится и не начнет освещать события объективно, мы завтра же без колебаний, вот на этом месте, выступим с призывом отказаться от подписки на нее».

На следующую пресс-конференцию, как ни в чем ни бывало, явился представитель газеты, публично подвергнутой критике. В дальнейшем ее отчеты несколько улучшились. Вот что значит осознать свою силу и использовать ее.

Однажды на очередной утренней пресс-конференции появился элегантный господин, которого никто из нас не знал. Вопросов он не задавал, но усердно все записывал. Лист бумаги, куда вносили свои фамилии присутствовавшие журналисты, он, не оставив автографа, небрежно передал соседу. Я незаметно навел справки у журналистов – никто его раньше никогда не видел. Мне не оставалось ничего другого, как выяснить у него непосредственно:

– А вы из какой газеты?

– Я здесь как частное лицо.

Это вызвало изумление, поскольку приглашения получали только представители прессы и радио.

Я копнул глубже:

– А откуда вы узнали о пресс-конференции?

– По служебным каналам.

– И где же вы служите?

– В уголовной полиции. – Это прозвучало несколько вымученно.

– А где будут опубликованы ваши заметки? – продолжал расспрашивать я.

– Могу вас успокоить, все это – для моего личного архива. Я пришел сюда из чисто личного интереса, специально взял свободный день.

Такая наглость вызвала всеобщий смех.

– Но ведь вам известно выражение – полицейский всегда при исполнении? – сказал я с издевкой.

– Это верно, – подтвердил он, лицо его густо покраснело.

Мы оставили любознательного шпика в покое: ведь все равно пресс-конференция предназначалась для широкой общественности, и узнает ли наше мнение полицай-президент завтра утром из газет или на несколько часов раньше, не имело в конце концов никакого значения. Сам же он повел себя не столь либерально. Когда я на следующее утро позвонил в дирекцию полиции и справился, не могу ли я в качестве ответной услуги прийти на их пресс-конференцию, мне дали от ворот поворот. Все же порой я бываю немного наивным…

Но уж предел наивности продемонстрировало несколько дней спустя агентство, рекламирующее стиральные порошки какого-то американского концерна. В то время коммерческие стратеги придумали особенно глупый телесюжет. Гигантскую белую простыню демонстративно пачкали перед телекамерой, затем заталкивали эту «самую громадную простыню в мире в самую крупную в мире стиральную машину», засыпая туда, разумеется, самый лучший в мире порошок. После чего вертолет поднимал в воздух для просушки эту теперь уже, разумеется, белоснежную простыню, а на земле толпа женщин (нанятых, разумеется, за деньги) ликовала до небес.

И вот теперь один из этих рекламщиков позвонил мне и предложил перед началом митинга расстелить простыню прямо на земле, пусть-де по ней протопают демонстранты. Что потом – смотри выше. Он был в восторге от своей идеи. Чтобы спустить его немного на землю, я предложил расстелить простыню на месте возможного столкновения демонстрантов с полицией. «Если вам повезет, простыня будет выпачкана настоящей кровью…» Тип немного поколебался («это надо обдумать»), но продолжал настаивать на своем варианте.

Когда я ему затем уже серьезно разъяснил, что «Красный кружок» не занимается такими глупостями, он и после этого не думал сдаваться: это же сделает ваши акции известными всей стране. Он не мог или не хотел понять, что у демонстрантов есть заботы поважнее, чем ликовать по поводу какого-то стирального порошка. И только наше требование (выдвинутое, разумеется, не всерьез) внести в кассу «Красного кружка» гонорар в сумме 20 тысяч марок, вынудило рекламщика отказаться от затеи. Язык денег был ему понятен.

Однажды – это случилось в 1971 или 1972 году – я попросил знакомого мне журналиста подумать, нельзя ли чем-нибудь помочь нам в плане публикаций. Это было для нас особенно важно, учитывая, что он работал в одном из крупнейших иллюстрированных изданий страны. Репортер действительно приехал к нам и даже привез с собой высококвалифицированного фотокорреспондента. Мы встретились на террасе одного дорогого ганноверского отеля. «Знаешь что, – сказал он, – вот если бы организовать нечто такое, что бросалось бы в глаза, то дельце удалось бы провернуть. Не могли бы вы, скажем, устроить блокаду, чтобы в ней участвовало несколько девок, голых по пояс?»

Мы с благодарностью отвергли предложение. Соответственно и в его издании не появилось никакого материала.

Мы охотно воспользовались другим видом массовой рекламы. В промежутках между двумя демонстрациями – в апреле и в июне – мы организовали в мае праздник «Красного кружка» под открытым небом: хорошая возможность напомнить о себе и пообщаться с людьми. Местом сбора мы наметили площадь возле Маркткирхе, в самом центре города, и получили на это разрешение. Незадолго до праздника мы узнали, что в то же самое время на той же площади намечено выступление группы канатоходцев, известных двоими головоломными трюками. Городские власти выдали разрешение и им. Конфликт был заранее запрограммирован. Было ли это чистой случайностью, недосмотром властей или они просто хотели испортить праздник «Красного кружка», я не знаю. Во всяком случае, в назначенный день над нашей сценой и над ярмарочными ларьками был натянут канат для выступлений артистов.

На оба представления собралось около 1500 человек. Для выступавших со сцены «Красного кружка» мы были вынуждены повсюду расставить усилители: помимо певцов, хора и кабаретистов, в программе значились грохочущие джаз– и рок-группы. Канатоходцам же, с их опасными трюками, требовалась как раз тишина. Скандал казался неминуемым.

Но выяснилось, что коллеги по искусству куда легче решают свои проблемы, нежели политики. После кратких переговоров нашли компромисс, мы попросту поделили время. Час музыкальной программы, за ним – полчаса на выступление канатоходцев, затем опять представление на сцене и так далее. Через громкоговорители мы объявили публике о выступлении артистов, а они в свою очередь – о нашей программе. Многие из присутствующих сочли выступления канатоходцев составной частью праздника, организованного «Красным кружком». Если власти соединили нас вместе не по ошибке, а по злому умыслу, то их план с треском провалился. Мы объединились, и каждая из сторон от этого только выиграла: число наших зрителей удвоилось. Канатоходцам это очень понравилось.

После одной из пресс-конференций мне позвонил однажды некий, как он выразился, «независимый журналист», неразборчиво пробурчавший свое имя. «Я не смог попасть на пресс-конференцию, но охотно написал бы серьезную статью о ваших акциях». Затем он задал несколько невинных вопросов:

– Сколько вам лет? У вас есть дети? Вам не страшно порой, что полиция может отыграться на вас? Алкоголь за рулем и тому подобное?

Тут я мог его успокоить.

– Знаете, по совету врача и по состоянию здоровья мне в данный момент нельзя пить ничего крепкого.

– Еще один вопрос, господин Киттнер, правда ли, что вы когда-то работали трамвайным кондуктором?

– Действительно, еще учась в школе и некоторое время после ее окончания я несколько месяцев проработал в системе ганноверского общественного транспорта и потому на его вопрос мог ответить только утвердительно.

На следующий день в помойном листке, ошибочно именуемом газетой «Бильд-цайтунг», был опубликован четырехколонник под огромным заголовком: «И так все годы: этот человек мешает движению наших трамваев». А дальше в стиле бульварной газеты шел текст, больше похожий на скромное объявление о розыске преступника: «Бледный юноша стоял на площадке трамвая и отрывал билетики. Его звали Дитрих Киттнер, и он выполнял свою работу не так уж плохо: «У кого еще нет билета?…» Помощник кондуктора Дитрих Киттнер – ведь это имя нам знакомо: тот самый человек, который сегодня, двадцать лет спустя, стоит во главе демонстрации и парализует трамвайное движение Ганновера».

И далее: «Как все же быстро летит время… Что же это за человек, бывший кондуктор Киттнер? Девятнадцатилетним он зарабатывал себе на хлеб в трамвайном депо, имел личный номер 3818 и получал 1,69 марки в час. Некоторое время спустя он закончил школу, изучал юриспруденцию и историю. Экзамены он так и не сдал. (Понимай: глуп и ленив! А учился на деньги налогоплательщиков!) Сегодня он объясняет это так: в то время я начал немного заниматься кабаре, юристов было много, а кабаретистов не хватало. И я забросил учебу… Так просто».

Далее следовал текст, набранный жирным шрифтом: «С тех пор бывший кондуктор колесит по стране. Он ездит на старом «опель-дипломате» (самый настоящий цыган! Лучше бы работал, как порядочный, и купил бы себе новый «фольксваген»!), у него больной желудок (так точно, господин Шпрингер, все они такие), имеет жену. И сын у него тоже есть (!!).

И каждый раз, как повышают цены за проезд, экс-кондуктор застегивает свою куртку, достает из шкафа мегафон и парализует работу транспорта (!!!). И так все эти годы». Поместили и мою фотографию – Для полной ясности.

Классический пример манипулирования общественным сознанием. Факты соответствуют (почти), текст выглядит безобидным, призыв читается между строк, и можно не сомневаться: орда шпрингеровских читателей услышит его. И она услышала. Два дня телефон в моей квартире не смолкал. Меня, мою семью обливали грязью, угрожали расправой: «Мы тебе оторвем башку!», «Твоему сынку надо вспороть живот. Тогда у тебя, свинья, появятся другие заботы, нежели парализовывать (!) движение наших (!) трамваев», «Чтоб ты сдох из-за своего желудка!». Лексика четко повторялась. А один сказал даже так: «Лучше бы ты сам повесился, вместо того чтобы разъезжать на своем «дипломате» и гадить своим прежним работодателям!» Утешало только то, что нашлось немало других людей, которые ничего не имели против «экс-кондуктора». А угрозы по телефону после появления подобных статеек в «Бильд» – дело, в общем-то, обычное.

Травля отдельных лиц вообще была излюбленным средством запугивания.

Мой коллега из «Красного кружка» рассказал мне такую историю: немного задержавшись на работе, он сел в машину и поспешил на митинг, который должен был проходить перед зданием оперы. Не доезжая до центра города, он вдруг обнаружил, что улица блокирована. Полицейские перегородили все пути, хотя процессия должна была пройти не раньше чем через час. У водителей настроение, конечно, гнусное. И вот мой друг выходит вперед и осведомляется у полицейских, почему закрыт проезд. Следует точный и заранее подготовленный ответ: «Жалуйтесь господину Киттнеру. Он живет на Бишофсхолердамм, 88».

Эту справку, как рассказал мой друг, полицейский давал всем, кто к нему обращался.

Разумеется, еще лучше расправляться с «зачинщиками» при помощи юстиции. Но поскольку наши выступления носили ненасильственный характер, сделать это было непросто. Несколько полицейских протоколов, которые мне были подброшены в 1970 году, неопровержимо доказывают это. Приведу выдержку из рапорта сотрудника уголовной полиции: «Около 19 часов я вел наблюдение и фотографировал главного оратора – Киттнера на Курт-Шумахерштрассе, на остановке «Штайнтор», когда он вместе с другими демонстрантами, встав на трамвайные рельсы, руководил блокадой. Его устные распоряжения я мог слышать лишь отрывочно, их смысл был таков: демонстранты должны взяться за руки и создать преграду. Насильственных действий против полиции не предпринимать…»

Докладывает его коллега: «Около 19 часов процессия демонстрантов во главе с господином Киттнером подошла к остановке «Амштайнтор». Господин Киттнер, разведя руки в стороны, встал спиной перед трамваем, которому пришлось остановиться. Вокруг собралась большая толпа, примерно около 800 человек. Господин Киттнер через мегафон обратился к демонстрантам. Содержание его речи я понять не смог. Около 50 демонстрантов, которые находились в передних рядах, взявшись за руки, образовали цепь. Я не мог видеть, предприняли ли полицейские какие-либо действия лично против Киттнера и оказывал ли он сопротивление. Участвовавшие в акции полицейские лично мне неизвестны. Вероятно, речь идет о персонале, присланном из Брауншвейга».

Несколько дней спустя в деле появляется новое сообщение первого агента. Очевидно, это был его ответ на повторный запрос. Из него явствует, что высокое руководство хотело сделать моментальное фото, которое собиралось использовать против меня как обвинение, и начало уже подбирать свидетелей.

«Мне лично сильно мешали демонстранты, так что я только частично мог наблюдать за происходящим. Я держал фотоаппарат над головой в направлении предполагаемого центра событий. При этом, незадолго до окончания полицейской акции, был сделан и снимок, на котором видно, как полицейские теснят Киттнера (фото № 61). Что касается вопроса, был ли здесь задействован дополнительный персонал, данными на этот счет не располагаю. В этот момент я не видел ни одного полицейского, которого бы знал лично».

Далее идет абзац, крайне интересный для нас: «Дабы осуществлять фотографирование как можно более незаметно, я старался смешаться с толпой демонстрантов и избегать контактов с полицейскими».

Несмотря на пока что безуспешные поиски свидетелей, высшее руководство явно было не намерено сдаваться: опрашивают старшего наряда, полицейского комиссара. Но и здесь результат – нуль. Хотя Киттнер теперь уже фигурирует как «обвиняемый».

«…Находился ли обвиняемый в момент нашего прибытия все еще перед трамваем, сказать не могу. При проведении вышеназванного мероприятия ни один из демонстрантов не оказывал активного сопротивления. С большим трудом удалось расчленить и оттеснить в сторону толпу. При этом не было возможности следить за всеми. На вопросы, содержащиеся на странице 59 в актах, сообщаю следующее: ни я, ни кто другой из моих полицейских с моего ведома не удалял обвиняемого с рельсов. Всех действовавших вместе со мной я по мере возможности опросил».

Аналогичная картина возникает и из показаний его подчиненных. Тем не менее выдержки из них следует привести, так как они позволяют сделать некоторые логические выводы по поводу самой направленности вопросов. Один из обер-майстеров полиции пишет: «…я не видел, чтобы господин Киттнер стоял перед трамваем. Применение силы против отдельного лица было бы с нашей стороны нецелесообразным, поэтому мы были вынуждены ограничиться тем, что оттесняли первые ряды демонстрантов, на которых со своей стороны давили стоявшие сзади».

Радует, что какой-то обермайстер преподносит урок своему руководству, показывая ему, в каких случаях целесообразно применять силу, а в каких нет, хотя от него все время пытаются добиться нужного ответа с помощью наводящих вопросов.

Это видно и из показаний другого полицейского. «Сколько времени господину Киттнеру удавалось блокировать трамвай, я не берусь утверждать… Обвиняемый Киттнер мне лично неизвестен. Поэтому не могу сказать, при каких обстоятельствах именно его удаляли с трамвайных путей».

«При каких обстоятельствах именно его» – вот где собака зарыта или, если выразиться точнее, вот на чем пытаются построить обвинение. Всех полицейских настойчиво расспрашивают об одном и том же: не могли бы они все-таки припомнить, что полиция была вынуждена удалять Киттнера силой, а если да, то не оказывал ли он при этом сопротивления?

Все это нужно рассматривать в контексте событий, происшедших вскоре после первых успешных действий «Красного кружка». Политики, не успевшие оправиться от первоначального поражения, заявили, что уличные блокады являются оправданной формой протеста населения. Тогдашний обер-директор городской управы позволил себе даже такое высказывание: предпринятое властями повышение платы за проезд в конечном итоге является, дескать, тоже односторонним насилием. Вынужденная оборона против него в то время еще признавалась справедливой.

Был даже вынесен судебный приговор, оправдывавший проведение блокад. Трамвайным пассажирам не оставалось, дескать, никаких других средств для противодействия: ведь повышение цен затрагивало их самым непосредственным образом, и именно их мнением никто не поинтересовался. Судебный приговор, вынесенный против проведения блокад и их «зачинщиков» в те времена, когда на все это дело смотрели по-другому, не был бы популярным, да и общественность была бы возмущена. Но обвинение в сопротивлении государственной власти – это другое дело…

Однако в реализации этого плана внезапно отказались участвовать нижние чины. Возможно, еще и потому, что они прекрасно знали: если дело сорвется, расхлебывать кашу придется им, а не начальству, ведь в конце концов имелись сотни демонстрантов и просто прохожих – свидетелей всего происходившего.

Возможно также, что вымученная попытка сфабриковать против меня обвинение в сопротивлении властям имела под собой иную подоплеку. Вскоре после описанной сцены удаления демонстрантов с трамвайных путей меня вдруг ни с того ни с сего на том же месте схватили полицейские. Четверо или пятеро из них крепко держали меня, другой вцепился в мой палец на левой руке и начал медленно его выкручивать – боль была нестерпимой. При этом он шипел мне на ухо: «Это чтобы ты не забывал нас, когда в следующий раз будешь играть на своей гитаре». Следующие два дня я был действительно не в состоянии держать в руках инструмент. Друзья вырвали меня из рук полицейских, и на этот Раз я был спасен…

А вдруг я возьму и подам в суд на полицию? В таком случае попытка пришить мне сопротивление властям была бы идеальным контрударом. В эту схему хорошо вписывается высказывание ответственного за проведение полицейской операции: «Ни я сам, ни кто другой из моих подчиненных с моего ведома не удалял обвиняемого с рельсов». Тогда и трудности с поисками других свидетелей из числа полицейских предстают совершенно в ином свете.

Я описал это происшествие, собственно, только потому, что оно дает возможность немного приподнять завесу, скрывающую механизм действия анонимной полицейской машины по фабрикации ложных обвинений.

Это удалось сделать еще один раз благодаря проколу, который допустило одно высокое должностное лицо. Во время очередного митинга «Красного кружка» обер-бургомистр Хольвег потребовал, чтобы его допустили к микрофону. Он осыпал угрозами собравшихся демонстрантов, в энергичных выражениях описав им всю низость их поступков. При этом он также упомянул, что большая часть «зачинщиков» уже арестована. Это вызвало изумление у собравшихся, поскольку часть тех людей, кто был назван поименно, главным образом студенты из ССНС, находились здесь же, на митинге. А еще через два часа, на пути к дому, их без всякой видимой причины арестовала группа моторизованных полицейских. Официальное обвинение: сопротивление властям.

Таким образом, городской голова обладал завидными качествами ясновидца: он предугадал, что студенты совершат свой тяжкий проступок несколько позднее. Начавшийся затем судебный процесс, разумеется, с треском провалился, поскольку один юный полицейский, давая показания, пояснил – святая простота, – что всем им, кого задействовали против демонстрантов в Ганновере, снимки «главных действующих лиц» показали за несколько дней до начала событий: в случае встречи с этими лицами предписывалось обращать на них особое внимание. Судьи высказали «серьезную озабоченность» подобными превентивными действиями и освободили обвиняемых.

А городской голова снова проявил свои телепатические способности. В 1972 году, накануне проведения митинга, он позвонил мне: «Вам лучше распустить свою завтрашнюю демонстрацию. Не стоит вам нести ответственность за то, что там произойдет».

Я вцепился в него, стараясь выведать подробности. Но Хольвег отделывался лишь туманным предостережением: «Заклинаю вас, не берите по крайней мере с собой ваших жен и детей! Кровь будет на вашей совести».

На следующий день полицейские устроили особенно отвратительное избиение. Однако пресса, в унисон с господином обер-бургомистром, упрекала нас в том, что мы подвергли опасности женщин и детей. Какой– то диктор радио осуждал присутствие «16-17-летних школьников». По поводу их сверстников из полицейских школ, орудовавших дубинками, никто не сказал ни слова осуждения.

Обер-бургомистр, возможно, искренне хотел предостеречь нас. Такой это был человек. Он любил наш город и его жителей.

Еще одно предсказание позднее подтвердилось самым неожиданным образом.

Двое членов комитета «Красного кружка» после одной из демонстраций дискутировали на улице с каким– то местным политиком.

«Надеюсь, на этот раз вам всыплют по первое число» – таким было пожелание народного представителя. Заметив, что тем временем вокруг нас потихоньку начала собираться группа захвата, действовавшая по классическому образцу, описанному в полицейских учебниках, мы вежливо, но решительно попрощались и исчезли, не дожидаясь, пока капкан захлопнется, скрылись в одном из битком набитых демонстрантами заведений, находившемся в 20 метрах от нас.

Как нам позднее рассказали, группа захвата задержала оставшихся участников дискуссии. На отчаянные протесты «Я не из «Красного кружка»! следовал язвительный ответ полицейских: «Это может сказать каждый». Они выпустили свои жертвы из мышеловки, только не сразу.

Однако переусердствовавшая группа захвата вынуждена была поплатиться за свою ошибку. Товарищи рассказывали нам, что начальник заставил всех ее участников совершить несколько пробежек по улице на глазах ухмыляющихся прохожих. Ярость полицейских по поводу этой «экзекуции», к сожалению, обратилась напротив собственного, не умеющего держать себя в руках начальства, а против нас – мнимых виновников «осадной ошибки.

Апрель 1975 года. Уличная сценка. Перед зданием главпочтамта колонна демонстрантов распалась. Как руководитель демонстрации я должен соединить ее, и вот, бросив свой пост во главе колонны, спешу к месту разрыва. Оказавшись на открытом пространстве между двумя группами, я через мегафон прошу демонстрантов сомкнуть ряды. В этот момент без всякого повода с моей стороны – с расстояния не более двух метров, из рядов стоящих шпалерами полицейских – нас неожиданно обстреливают. Я чувствую сильный удар в лицо «химической дубинкой» (струя газа попала прямо между глаз) и, оглушенный, падаю на землю. Все плывет перед глазами. Я слышу насмешливый, усиленный мегафоном голос полицейского, но его слова до сознания не доходят. (Только потом к прочту в журнале «Шпигель»: «Киттнеру пришлось проглотить все: и то, что его угостили слезоточивым газом так, что он шлепнулся на землю, и то, что вдобавок его выставили в смешном виде, когда из полицейского мегафона раздалось: «Господин Киттнер, это вам не кабаре»).

Ко мне кидаются на помощь и заносят в здание главпочтамта, где с помощью двух служащих оказывают первую помощь. Десять минут спустя я заявляю протест старшему наряда полиции в связи с противозаконным членовредительством. Я сердито говорю старшему полицейскому: «Господин Б., несколько лет назад ваши люди действовали по сравнению с тем, что они творят сейчас, можно сказать, гуманно. Теперь они не церемонятся». И хотя мы стоим на расстоянии полуметра друг от друга, он отвечает мне не прямо, а через мегафон, и его голос, многократно усиленный, разносится над многотысячной толпой демонстрантов: «Господин Киттнер, несколько лет назад вы были человеком, сейчас вы всего лишь демонстрант!»

Это нечто большее, чем случайно сорвавшаяся с языка неудачная фраза.

На другой день перед журналистами полицай-президент Боге попытался, разумеется, представить циничную реплику старшего наряда полиции более невинной, чем она была в действительности: это-де со стороны старшего была просто спонтанная реакция на сказанное мною.

На той же пресс-конференции господин президент сам сделал не менее циничное заявление: полиция знает, что Киттнер должен следить за порядком прохождения демонстрации; если же он при этом направляется в место, где не все благополучно, он должен быть готов к тому, что ему достанется. (Даже если он стоит один и при этом ему попадают точно между глаз. Случайность, разумеется.) В конце концов новый газ опробовали на ганноверских демонстрантах впервые.

Разумеется, на пресс-конференции речь подчеркнуто шла об «испытании» газа. Это оружие разрешено применять как крайнее средство – прежде чем пускать в ход огнестрельное, то есть в случае самообороны. Ситуацию, при которой возникает необходимость в «самообороне», полицейское руководство просто «предвидело».

Газ хлорацетофенон, воздействие которого на массовое скопление людей было «испробовано» в Ганновере, отнюдь не безобидный. Научно доказано, что он содержит канцерогенные вещества. Повышенная доза его может нанести непоправимые увечья разной степени тяжести или привести к смерти, в особенности если его долго вдыхать. По этим причинам использование его в качестве оружия было запрещено в странах Бенилюкса, во Франции, в Англии, Швейцарии, Испании. Даже министр внутренних дел земли Гессен Эккехард Грис, которого никак нельзя заподозрить в преувеличенных симпатиях к демонстрантам, сказал два года спустя в своем выступлении по радио о «химической дубинке» следующее: «Я бы высказался решительно против попытки назвать ее безобидным аэрозолем». Со своей стороны могу подтвердить, что спустя несколько лет в тех местах, которые в 1975 году были «обработаны» газом, кожа у меня на лице периодически воспаляется.

Во время массовых «испытаний» в Ганновере это оружие пускали в ход без всяких колебаний. Отряд «распылителей» подъезжал на полицейской машине к колонне демонстрантов, полицейские мгновенно выскакивали из нее и начинали «поливать» толпу ядовитым газом. Запросы, с которыми обращались в связи с этим случаем в ландтаг, дали столь же мало результатов, как и яростный протест врачей двух больниц, которые заявили, что чувствовали себя совершенно беспомощными: они были не в состоянии помочь огромному числу пострадавших, так как полиция им даже не сообщила ни химического состава газа, ни как ликвидировать последствия его воздействия.

При этом следует упомянуть, что даже сторонники применения этого оружия в случае возникновения гражданской войны признают: только при полном соблюдении мер безопасности можно избежать вредного воздействия этого газа на здоровье людей. Следует, например, избегать прямого попадания его в глаза, при «обстреле» необходимо соблюдать дистанцию минимум в 3 метра. Лицу, подвергшемуся «обстрелу», должна быть гарантирована способность «реагировать», то есть человек должен при этом владеть всеми органами чувств. Но как все это сделать без предварительного врачебного освидетельствования бедной жертвы, остается тайной полицейских стратегов. Не было еще случая, чтобы полицейский перед тем, как нажать на спуск, спросил бы, к примеру, выбранную им жертву: «Простите, не страдаете ли вы нарушением сердечной деятельности?»

Необходимая дистанция в 3 метра тоже выдерживается в редчайших случаях, и полицейский, чтобы быть уверенным в том, что он не попадет демонстранту в глаза, должен быть снайпером. Но, как говорят, «дело мастера боится». Возможностей для тренировок у полиции, квалифицирующей множество своих действий как необходимую «самооборону», более чем достаточно.

В журнале «Шпигель» за 1975 год сообщалось, как «без предупреждения в ход пускаются водометы, почти всегда на привокзальной площади, где цепь полицейских сначала загоняет колонну на крошечный пятачок, а потом открывает заграждение и вынуждает людей идти по трамвайным путям. Это делается для того, чтобы иметь повод наброситься на них. В то время как одни полицейские действуют дубинками, другие обрабатывают загнанных в угол людей слезоточивым газом, как если бы «химическая дубинка» (так называют этот газ и демонстранты, и полицейские) была простым водяным пистолетом… Итогом первого рейда на предпоследней неделе были 40 человек пострадавших, доставленных в больницу. Сами виноваты: для полицай-президента Генриха Боге действия его подчиненных всякий раз были «самообороной».

Корреспондент журнала «Конкрет» описывает это так: «Полицейские выстраиваются таким образом, чтобы загнать демонстрантов на рельсы. Но так как в обязанности полицейских входит следить за тем, чтобы на трамвайных путях не было никаких помех, то отдается приказ: «Дубинки к бою»!

Подобные провокации, правда, не новы. 17 февраля 1972 года. Колонна разрешенной демонстрации внезапно натыкается на полицейский кордон, преграждающий улицу в несколько рядов. Вначале мы ошеломлены. Движение застопоривается. Сзади напирают, там не знают, что случилось. Стоя грудь в грудь с полицейскими, никто не может двинуться ни вперед, ни назад. И тогда без всякого предупреждения полицейские начинают яростно избивать людей. Крики, скандирование: «Репетиция чрезвычайных законов», – рядом со мной я вижу залитого кровью демонстранта, вся левая половина лица у него разбита. Мы приходим в ярость, пытаемся обороняться. Из-за чрезмерной ретивости полицейских, раздающих удары направо и налево, стройный порядок их частей несколько нарушается. Цепь прервана под натиском многотысячной толпы. Колонна демонстрантов может двигаться дальше. Но из-за охватившего всех гнева демонстранты потеряли выдержку. Задача полиции – спровоцировать толпу на эксцессы – была выполнена. До самой ночи то в одной, то в другой части города вспыхивали стычки с полицией. Таким образом, пресса получила возможность писать на следующий день о «бесчинствах», «беспорядках», об «уголовных элементах». О полицейском отряде, который, собственно, и спровоцировал своими противозаконными действиями уличные бои, можно было тоже кое-что прочитать день спустя где-то чуть ли не на полях газеты мелким шрифтом: то, что полиция перегородила улицу и пустила в ход дубинки, – «всего лишь недоразумение». Кстати, замечу, что возмещения убытков ни один из «ошибочно» избитых полицией граждан не получил, им не было принесено даже элементарных извинений.