Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 29 страниц)

Поначалу нас захватила идея основать в Ганновере одну из секций Социалистического союза немецких студентов (ССНС) ^[7]в то время ведущей внепарламентской оппозиции. Однако член нашего кружка, социолог Михаэль Вестер из технического института, посчитав, что это может быть расценено как вызов, перестал посещать наш кружок и вскоре создал при университете «Союз студентов-гуманитариев» в качестве умеренной альтернативы. Так как в наш кружок входило больше молодых рабочих, нежели студентов, охваченных революционным порывом, мы приняли мужественное решение приступить к созданию «Социалистического союза немецких студентов и рабочих». Как вскоре выяснилось, затея была чересчур рискованной. Едва мы успели сообщить во франкфуртский центр ССНС о нашем намерении, как нам немедленно предостерегающе помахали оттуда красной карточкой. Спешно направленный к нам представитель пояснил, что ССНС был и останется чисто студенческим союзом. Представителей других слоев населения разрешается допускать в лучшем случае в качестве ассоциативных членов без права голоса. Так что, мол, придерживайтесь установленных правил. Однако рабочих – членов нашего кружка – все это по вполне понятным причинам мало устраивало.

Таким образом, ганноверская секция ССНС была образована лишь полгода спустя, в ней не было ни одного рабочего, и организовали ее не мы, а другие люди. Мне же не оставалось ничего другого, как выступить со своей программой кабаре на первом открытом собрании ССНС в университете. Посвящено оно было привлечению новых членов в организацию.

Зиму 1967/68 года моя жена Кристель и я провели на трехмесячных гастролях в Западном Берлине, где имели неограниченную возможность присмотреться к местному, в то время самому популярному, ССНС и его деятельности. Особое почтительное удивление вызвал у нас их «Республиканский клуб» – центр притяжения всех левых сил. Большинство членов клуба, задававших в то время тон, получили известность именно здесь, во время западноберлинских демонстраций и других акций, вызывавших восхищение. Не было ни одного из ныне поседевших представителей поколения 1968 года, кто хоть раз при каких-нибудь обстоятельствах не имел бы дела с «Республиканским клубом» или с его франкфуртским собратом – «Клубом Вольтера».

Когда, вернувшись, мы рассказали собравшимся у нас на квартире об увиденном чуде, восторг был всеобщим: нам тоже нужно создать нечто подобное. Все это совпадало и с нашими планами, так как мы с Кристель искали постоянное помещение для нашего кабаре. Единство интересов было налицо.

Мы сложили в общий котел все наши совместные сбережения, получилось 6 тысяч марок, еще трое товарищей добавили к этому 8 тысяч, и мы, гордые обладатели капитала в 14 тысяч марок, основали фирму, провозгласив своей целью создание политико-литературного клуба.

Сложный вопрос, как его назвать – «Республиканский клуб» или «Клуб Вольтера», – решился очень просто: мой брат когда-то раскопал на одном из складов бюст великого мыслителя французского Просвещения в натуральную величину. Он и должен был украсить будущий клуб. Эмблема была найдена, оставалось продолжить начатое.

После недолгих поисков мы нашли и подходящий объект для найма: складские помещения на втором этаже торгового дома, построенного в стиле модерн в центре города на Николайштрассе, 225 квадратных метров, арендная плата-1136 марок в месяц. Сам владелец дома, да и местная пресса тоже были уверены, что речь идет преимущественно о литературном клубе, и по мере сил поддерживали начинание. Когда они впоследствии раскусили, в чем тут дело, было уже поздно.

Профсоюзные функционеры и профессора, рабочие, деятели искусства и студенты оказались более сообразительными. Именно поэтому они и начали помогать нам – каждый в меру своих возможностей: один сочинил пламенный призыв в связи с созданием клуба, и не было в Ганновере ни одного уважающего себя левого, кто не подписал бы его; другие таскали кирпичи, штукатурили, убирали, красили, строгали, прокладывали проводку, скоблили.

Результат оказался потрясающим. Центром стал пивной зал, где стояло всего три стола, но зато была длиннющая стойка, на которой мы гордо начертали: «АПО-теке» ^[8]. Над ней висело художественное произведение – длинная шестиметровая лампа, сваренная из отдельных старых металлических частей. Ее собственноручно и любовно изготовил для нас ганноверский скульптор Шуботц, потратив на это несколько недель.

Стену украшало гигантское панно – увеличенная копия раннего советского плаката, призывавшего на борьбу с безграмотностью. На нем был изображен революционер на взмыленном Пегасе, взметнувший над страной факел просвещения.

На свои деньги нам бы ни в жизнь не оплатить расходы на создание этого монументального полотнища. Но я вспомнил, что фирма, выпускавшая мои пластинки, просила подумать насчет какой-нибудь «незатасканной рекламной идеи».

Итак, мы изготовили набросок: на нем всадник вместо книги, как было на оригинале, держит под мышкой мою недавно вышедшую пластинку. Фирма утвердила его без раздумий. Два наших товарища-художника получили хорошо оплаченный заказ, а мы – наше панно. Но оно мне доставило не много радости. Фирма по выпуску пластинок позднее заявила, что ее надули, а ССНС во время длительных упорных дебатов обвинял меня в создании собственного культа. Дело дошло однажды даже до попыток сорвать картину со стены.

При этом следует заметить, что это произведение искусства выполняло чисто практическую функцию: революционный Пегас служил своего рода указателем в зал, где происходили театрализованные представления (120 стульев, размещенных вокруг столов, покрытых зеленым сукном, и маленькая сцена, обитая черным; на стенах – достаточно места для выставок). Четыре дня в неделю здесь выступало кабаре Киттнера, в свободные дни устраивались доклады, организовывались дискуссии, иногда – чьи-то гастроли, а раз в месяц здесь проходило большое и бурное собрание всех членов клуба. Зал был всегда набит до отказа.

Постоянно переполненным был также конференц-зал на 40 мест, украшенный огромным портретом Маркса. Любая политическая группировка, стоявшая левее правящих партий ХДС и СвДП, могла пользоваться им бесплатно. Однажды здесь появилась свежеиспеченная супружеская пара, пожелавшая сразу же после бракосочетания сфотографироваться на память возле портрета великого человека.

В читальном зале, гордости клуба, всегда лежали свежие издания – от «Нойе цюрихер цайтунг» до «Нойес Дойчланд», «Берлинер экстра-динст» и «Франкфуртер рундшау», от «Пекин рундшау» до «Байернкурир». Около 15 изданий мы получали бесплатно – для этого пришлось разослать по редакциям слезные, хотя и составленные по всей форме письма. Информация – дело важное. До самого закрытия в час ночи в читальном зале редко можно было найти свободное место. Довершал картину информационный киоск, где продавались книги, пластинки, плакаты, политические брошюры и значки с надписями левого содержания.

В клубе можно было даже поесть. Фасолевый суп, в те времена крайне непопулярное в гастрономии блюдо, снискал вскоре почти легендарную известность.

Ганновер по своему географическому положению находился на пересечении путей, ведущих к крупным центрам движения внепарламентской оппозиции – Франкфурту и Гамбургу, Западному Берлину ^[9]и Кёльну. Поэтому проезжавшие через город курьеры ССНС постоянно рассказывали за стойкой о новых политических веяниях и завозили модные словечки. Только воскресные дни проходили чуточку спокойнее: студенческие профессиональные революционеры в этот день, похоже, отдыхали.

Тогда я самолично подпоясывался зеленым фартуком и, отпуская ядреные словечки, изображал типичного хозяина кабачка за стойкой. Как и следовало ожидать, это бесплатное представление привлекало массу людей: по воскресным вечерам пропустить стаканчик забегали преимущественно журналисты и деятели искусства, и это стало, помимо моих программ кабаре, важным экономическим подспорьем для клуба. Но – что еще важнее – завязывались интересные беседы.

Левые, до этого не имевшие своего пристанища, знали: здесь можно встретить единомышленников, обсудить политические разногласия, обменяться информацией, завоевать сторонников. У внепарламентской оппозиции города появилось теперь постоянное место, где можно было собраться, обсудить проведение совместных акций. Без «Клуба Вольтера» трудно было бы организовать ганноверский «Красный кружок» (об этом речь ниже. – Прим. перев.).Решительно всем известный, постоянно занятый телефон, пишущая и копировальная машины превратили клуб в центр организации демонстраций. Для левых он скоро стал незаменимым. Кто хотел узнать новости, звонил сюда. У кого было что сообщить – тоже.

Вскоре и общенациональная пресса обратила внимание на «эффективный левый плюралистический центр действий внепарламентской оппозиции». Кабаре, доклады, концерты и показы фильмов. Неожиданно наши скромные усилия оценила радиостанция «ВДР» ^[10], сказав, что наш клуб – «единственное место в Нижней Саксонии, где заботятся о показах прогрессивных фильмов». Все это постоянно привлекало к нам все больше людей, до этого стоявших в стороне от активных действий. Кое у кого из борцов внепарламентской оппозиции, позднее снискавших себе известность, именно здесь впервые начался процесс переоценки ценностей.

Конечно, обо всем происходящем знала и полиция, и во время демонстраций, проходивших в Ганновере или его окрестностях, возле наших дверей постоянно Дежурили две-три бронированные машины с полицейскими в шлемах. Они стали как бы составной частью клуба. А голубые «мигалки», когда их включали, заменяли нам даже световую рекламу.

Наш «Клуб Вольтера» просуществовал 18 месяцев.

В период наивысшего подъема студенческих волнений в нем как в зеркале отразились одновременно (особенно на заключительном этапе) все сильные и все слабые стороны западногерманской внепарламентской оппозиции.

Праздничное открытие было намечено на пасхальные дни 1968 года. Для клуба это было боевое крещение. Вооружившись красками и кистями, мы вшестером наводили последний блеск. Вечером к нам ворвались два иранских студента. «Слышали? Совершено покушение на Руди Дучке. Неизвестно, выживет ли…» Сперва мы не поверили. Звонили в Западный Берлин, слушали новости по радио: все верно. Какой-то молодой парень, начитавшийся подстрекательских статей в «Бильд-цайтунг», прямо на улице уложил двумя выстрелами лидера студенческого движения. Первый парализующий шок постепенно перерастал в гнев. Совещались недолго: разбившись на пары, мы отправились в обход по всем ресторанчикам и пивным в центре города, обращались к сидящим: «Слышали уже?… Демонстрация состоится в девять. Звоните своим друзьям, приходите все».

На демонстрацию перед зданием оперы собрались позднее четыре сотни человек. Для Ганновера по тем временам это было немало. Полиция была застигнута врасплох. Подобной блиц-акции никогда еще не было. Прошло немало времени, прежде чем с воем сирен примчались первые бронированные машины с «мигалками». На лице комиссара отчетливо читались растерянность и недоумение. «Кто руководитель демонстрации?» – выдавил он из себя, еле переводя дыхание. Мы игнорировали присутствие офицера. Он был здесь лишним.

Не зная как поступить – повод для сбора был достаточно серьезным, – полицейские держались подчеркнуто сдержанно. А может, наше неподдельное, видное невооруженным глазом возмущение вызывало в них чувство уважения? Осторожно, почти боязливо они пытались то тут, то там оттеснить толпу с площади. Столкнувшись с сопротивлением, стражи порядка отказались от своей затеи.

А когда по окончании спектакля первые зрители вышли на улицу из здания оперы (многие из них впервые услышали ужасную весть через мегафон) и в своих вечерних нарядах присоединились к демонстрации, полиция потихоньку убралась. Только на углу был оставлен одинокий пост наблюдения.

Глубокой ночью мы объявили о закрытии митинга. Но «Клуб Вольтера» в эту ночь оставался открытым: до самого утра в нем заседал первый стихийно возникший комитет действий из 30 человек.

Мнение было единым: газета «Бильд» – соучастница покушения. Совершенно очевидно, что оно было результатом тщательно подготовленной кампании травли со стороны газет концерна Шпрингера, последовательно проводимой в течение длительного времени против внепарламентской оппозиции и лично против Дучке. Таким образом, объект будущих акций протеста был намечен. Мы разрабатывали соответствующие планы.

Я остался спать в клубе – так было проще. Но уже через три часа меня разбудило громкое скандирование, доносившееся с улицы. Перед дверями стояла группа демонстрантов – человек 20 или 30. В середине – старомодный деревянный катафалк, весь обвешанный плакатами протеста. Люди представились просто: «Внепарламентская оппозиция Бургдорфа». Мрачную повозку они раздобыли вчера вечером, как только услышали весть о покушении, с разрешения местного духовника вытащили ее из общинного сарая и пешком проделали долгий путь в столицу земли. Священники как истинные пастыри пришли вместе с ними.

Коллеги двинулись прямиком на Николайштрассе, так как уже и в Бургдорфе распространились слухи о наших планах организовать клуб. «Кого-нибудь да найдете там…» Их предположение оправдалось.

После этого без всякой предварительной договоренности стали прибывать все новые и новые участники – поодиночке и группами. Импровизированная генеральная ассамблея приняла решение захватить с собой катафалк и двигаться к главной церкви города, чтобы там выразить свой протест в присутствии участников богослужения, устроенного по случаю страстной пятницы. По пути процессия разрасталась.

Когда мы со своими плакатами молча вступили под своды церкви, пастор прервал проповедь. Мой коллега Аксель Айхенберг, как и было договорено, выступил вперед и, стоя перед алтарем, зачитал членам общины (на лицах людей были написаны скорбь и негодование) нашу резолюцию, которую мы написали ночью. Органист пытался было заглушить его мощными аккордами своего инструмента, но по знаку проповедника прекратил это занятие. Наше обвинение против Акселя Цезаря Шпрингера, против Курта Георга Кизингера громко прозвучало под церковными сводами. Еще немного, и мы бы обогатили литургию, скандируя: «"Бильд" – соучастница покушения"».

Но пастор неожиданно сам заговорил об этом. Община сидела, словно пораженная громом. Полицейский шпик, пристроившийся под церковной кафедрой, старательно строчил.

Позднее к нам присоединилось несколько тысяч человек – участников проходившего одновременно с нашим митингом пасхального марша. С огромным трудом нам удалось добиться того, чтобы важнейшая тема разоружения не исчезла полностью из выступлений. Событие дня, возмущение по поводу покушения на Дучке, понятно, на время заслонили все остальное. Под конец митинга среди собравшихся созрело решение: «К Гозериде!» – на этой улице печаталась газета «Бильд».

В полицейском отчете позднее обо мне говорилось как о подстрекателе. Но подстрекать тут не было нужды, каждому и без того все было абсолютно ясно. Толпы людей двинулись к редакционному зданию, и остановить их было невозможно. Печатники подбадривали нас выкриками. Откуда-то к воротам здания подтащили огромные мусорные контейнеры. Заграждение укрепляли досками, железными балками, а главное – живой заслон образовали люди. Ловушка захлопнулась, путь для распространения ненавистного шпрингеровского издания был блокирован.

Время от времени, после тщательного контроля, мы пропускали грузовики с тиражом печатающейся в той же типографии газеты «Ганноверше прессе». И всякий раз, когда мы через мегафон объявляли об успешной блокаде «Бильд» в других городах, вспыхивало всеобщее ликование. В «Клубе Вольтера», находившемся в двухстах метрах от нас, сидела небольшая команда, поддерживавшая контакт по телефону с другими городами, она слушала все сообщения по радио и телевидению. Свежие новости доставлялись нам с нарочным.

Появились крупные наряды полиции, но в течение шести часов они бездействовали. Решимость огромной толпы, казалось, парализовала их. А может, полицейское руководство хотело сначала из осторожности выждать, посмотреть, как будут развиваться события в других городах ФРГ?

И только около двух часов ночи, когда многие разошлись по домам, наряды полиции набросились на оставшееся твердое ядро демонстрантов с жестокостью, дотоле в Ганновере неслыханной. Водометы в упор «расстреливали» сидящих на земле людей. Затем по нашим головам без разбору загуляли дубинки – с такой силой, словно били настоящими дубинами. Не было ни малейших попыток оттащить в сторону участников блокады, не оказывающих никакого сопротивления (а, как мы слышали, именно так надлежит поступать полиции в цивилизованных странах). Лишь после того, как все участники демонстрации промокли насквозь, были избиты, причем некоторые до крови, полицейские начали хватать людей за руки, за ноги, за волосы, волочь по земле и заталкивать в машины, продолжая при этом избивать их и пинать ногами.

В радиорепортаже с места события, транслировавшемся на следующий день, можно было услышать, как репортер Дитер Буб, описывая ночное побоище, говорил в микрофон (в его голосе слышались слезы): «И это называется демократией, когда так обращаются с гражданами, с людьми?»

В половине третьего все было кончено. Я сумел избежать ареста. В тот момент, когда на нас набросились полицейские, я был занят тем, что оттаскивал раненого едва державшегося на ногах демонстранта из опасной зоны. Потом я попробовал вернуться, но тщетно: меня не арестовали, а огрели дубинкой. 15 или 20 раненых и промокших до нитки демонстрантов, которым удалось избежать ареста, сразу после всего пережитого собрались в клубе. Исполненные чувства гнева и горького отчаяния, мы предприняли еще одну безумную попытку продолжать блокаду. Но на этот раз полиция ограничилась лишь тем, что разогнала нас, заставив предварительно некоторое время постоять лицом к степе, после чего, к всеобщему изумлению, отпустила всех. Вероятно, камеры к этому времени были уже переполнены.

Снова собравшись в клубе, мы попытались проанализировать ситуацию. Кого арестовали? Те, кому удалось уйти, могли завтра утром собраться у здания, где держали арестованных, требовать освобождения товарищей. У большинства наших друзей телефоны не отвечали, мы вносили их имена в список «вероятно арестованных». Те, до кого удалось дозвониться, обещали завтра в семь утра прийти к зданию полицай-президиума. Если окажется, что наших товарищей запихнули куда-то в другое место, мы все вместе двинемся туда.

В пять утра я позвонил в полицию и, используя некоторые профессиональные выражения, выдал себя за адвоката, который якобы только что вернулся из поездки и узнал, что некоторые из его подзащитных находятся под арестом. И тут произошло неожиданное: мне действительно зачитали длинный список арестованных. Их было 48 человек, место содержания под стражей – полицай-президиум.

В шесть утра мы вызвали по телефону настоящего адвоката, а в семь стояли уже перед зданием. Нас было 150 человек. Полицейские испуганно выглядывали из окон. Мы запели боевые песни рабочих, скандировали, пытаясь приободрить арестованных товарищей, чтобы показать им: мы с вами. Наконец из правого крыла тюрьмы услышали ответ. Теперь мы твердо знали: наши соратники действительно находятся здесь.

В участке мы сперва потребовали немедленно освободить всех, а когда нам отказали, стали настаивать на том, чтобы нам по крайней мере дали возможность встретиться с арестованными. Когда мы в полном составе набились в комнаты и коридоры участка (каждый пришел якобы «по своим делам»), полицейские ввиду своей малочисленности посчитали за благо не затевать с нами потасовку в помещении. В конце концов было дано разрешение составить «контрольную комиссию» из четырех человек, проинспектировать камеры и поговорить с арестованными.

Условия содержания наших друзей оказались просто ужасными. Их, промокших, дрожащих от холода, затолкали по 6-8 человек в неотапливаемые камеры, рассчитанные максимум на 2-3 лица, и даже не дали одеял. Один из демонстрантов, у которого был диабет, рассказал, что у него отобрали жизненно необходимый для него инсулин и не разрешили сделать укол. О мерзких оскорблениях и издевательствах говорили все. Контрольная комиссия настояла на том, чтобы каждому арестованному выдали по одеялу, а больному был сделан укол. Кроме того, все должны получить завтрак с горячим кофе. Сигареты мы запасливо прихватили с собой.

В 10 утра появился адвокат, и после длительных переговоров – а за окном между тем время от времени скандировали, требуя ускорить дело, – полиция после обеда нехотя начала отпускать первых арестованных.

Вот тогда и появился один из главных записных ораторов так называемого «антиавторитарного» крыла ССНС, свежевыбритый и хорошо выспавшийся. Всю ночь мы безуспешно пытались до него дозвониться и, поскольку его телефон не отвечал, занесли его в список «вероятно арестованных». Сделали мы это еще и потому, что твердо знали: его жену тоже забрали. Теперь он с важным видом заявил, что после стресса, пережитого во время демонстрации, он должен был принять большую дозу снотворного и потому, к сожалению, не слышал телефонных звонков.

Все мы были настолько измучены, что отложили намеченное на вечер открытие клуба, хотя «Клуб Вольтера» и без того практически уже стал центром ганноверской внепарламентской оппозиции.

В дальнейшем клуб очень скоро превратился в эффективный центр проведения акций. Так как в нем, как правило, всегда можно было встретить кого-нибудь из лидеров различных группировок внепарламентской оппозиции, было несложно оперативно реагировать на актуальные события дня, проводить совместные акции. Порой, буквально через несколько минут после того, как средства массовой информации сообщали об очередном политическом скандале, импровизированный комитет по координации действий уже обсуждал формы протеста. Безупречно функционировавшая система телефонного оповещения позволяла информировать о принятых решениях в тот же вечер или ночь широкий круг людей, которые наутро в свою очередь разносили новости по студенческим аудиториям, предприятиям, школам, так что и к обеду люди уже шли на демонстрацию. Такой способ оповещения не мог обеспечить сохранность тайны, но этот недостаток компенсировался за счет эффекта неожиданности и быстроты. Политические деятели и полицейское руководство часто оказывались захваченными врасплох и неподготовленными к нашим действиям.

Особая заслуга в проведении блиц-акций принадлежала группе молодых типографских рабочих и учеников под названием «Молодые графики», которые постоянно посещали «Клуб Вольтера» и были среди его основателей. Многие из ребят работали в маленьких частных типографиях, и кое-кто имел свои ключи от них. Частенько по эскизам и наброскам, изготовленным в десять вечера, к полуночи были уже напечатаны листовки или плакаты – кто-нибудь из ребят без ведома шефа добровольно работал сверхурочно.

Крупные демонстрации – например, против чрезвычайного законодательства, против запланированных в нарушение конституции «превентивных арестов» или фашистского переворота в Греции – явились результатом тщательной подготовительной работы клуба, сравнимой разве что с действиями генерального штаба.

Порой достаточно было повесить листок с объявлением на доску информации, написать на плакате, извещающем о собрании НДП или другого реваншистского сборища, на объявлении об открытом заседании в городской ратуше всего два слова: «Мы придем!» – и можно было быть уверенным, что на данное мероприятие пойдет около сотни критически настроенных сторонников внепарламентской оппозиции.

Моим любимым детищем среди проводимых в клубе мероприятий было одно, которому я дал название «Перекрестный допрос – органы власти под микроскопом». Эта дискуссия в форме вопросов и ответов проводилась раз в месяц. Лица, представавшие перед публикой, попадали под такой обстрел, что чувствовали себя крайне неуютно. Каждому из них отводилось максимум пять минут на выступление, потом раздавался удар гонга, и обреченный отдавался на растерзание толпе. По действовавшим правилам нельзя было отказываться отвечать на какой-то вопрос или давать уклончивые ответы.

Поначалу мне удавалось чаще всего приглашать для участия в дискуссии людей, которые и без того симпатизировали внепарламентской оппозиции. Однако, когда газетные рецензии подтвердили респектабельность и корректное проведение этих мероприятий, вскоре и представители буржуазного лагеря осмелились предстать перед публикой – и каждый раз с треском проваливались. Даже если они были уверены в прочности своих аргументов, искушенная в горячих дебатах аудитория с наслаждением набрасывалась на них и не оставляла камня на камне от очередной пустопорожней фразы. Только один раз сотруднику журнала «Шпигель» удалось сравнительно без потерь покинуть место дачи свидетельских показаний. Но он был исключением.

Задумывая эту серию, мы с самого начала решили как-нибудь заманить на скользкий лед представителей газеты «Бильд» и бундесвера. И вот однажды отважный министр юстиции земли Нижняя Саксония, рискнувший принять участие в этом мероприятии, отвечал в ходе, «перекрестного допроса» на вопросы о праве на демонстрации. И конечно, благополучно плюхнулся в лужу! А затем, уже за стойкой бара, в обычной манере политика бросил представителям прессы: мол, «не так уж и страшна эта внепарламентская оппозиция, как ее малюют» (говорят, что за это высказывание он имел потом неприятности в своей партии). Вот тут-то нам и показалось, что настал подходящий момент… Мы направили вежливое приглашение «на ринг» редактору ганноверского издания «Бильд», известному всему городу заносчивому типу, и тот дал согласие. В конце концов на карту был поставлен престиж газеты.

«Перекрестный допрос» на тему «"Бильд"– соучастница покушения?» превратился в трибунал.

Звеня воображаемыми шпорами – герой, да и только! – обреченный ступил на эшафот. Он недооценил опасность, ибо свято верил в то, о чем ежедневно писала его газета. Краткий восторженный реферат о «бульварной журналистике», которая призвана быть «ухом народным», постоянно «ощущать пульс времени», которая «не может спокойно почивать, завоевав широкий слой подписчиков», был выслушан, после чего самодовольному господину пришел конец.

При этом не обошлось и без некоторого налета трагизма. На первый же заданный вопрос представитель Шпрингера ответил на удивление честно (может, он решил сначала завоевать сторонников?): да, и у него-де волосы встают дыбом от шпрингеровских материалов о студентах… Кто-то из присутствующих тотчас же вклинился: «Ну, тогда на этом опрос можно закончить. Все правильно: «"Бильд"– соучастница покушения».

Только теперь главный редактор понял, что в своих откровениях он зашел дальше дозволенного, что газетный магнат никогда не простит ему такого, и начал упорную борьбу за сохранение своего высокопоставленного кресла. «Никаких комментариев по заданному вопросу…»

Что было дальше – подобного я никогда в своей жизни не видел ни до этого, ни после. Разумеется, тут же как град посыпались вопросы, и все в том же направлении. И на каждый из них следовал стереотипный ответ: «Никаких комментариев». И так – в течение четверти часа: вопрос – «никаких комментариев», следующий вопрос – «никаких комментариев». Еще один – «никаких комментариев… комментариев… комментариев…». Больше от него нельзя было добиться ни слова.

С каждым новым «никаких комментариев» все отчетливее проступал облик человека, сломленного физически и морально. Журналист, до этого вечера – само воплощение успеха, с каждой минутой сникал прямо на глазах. Последние «никаких комментариев» звучали уже, как крик о помощи, мольба о пощаде. Это был уже не «перекрестный допрос», а самая настоящая экзекуция. От этой сцены могло стать дурно. Многие из нас почувствовали нечто вроде сострадания к нашему заклятому врагу – тому, кто делает эту газету «Бильд». Нужно было усилием воли зрительно представить себе, что ежедневно выплевывают печатные машины Шпрингера, чтобы суметь выдержать все это хотя бы в качестве простого зрителя.

В конце концов вопросы прекратились. Противно получать стереотипное «никаких комментариев» на самые безобидные вопросы, сопровождаемое каждый раз хохотом публики. Человека доконали до такой степени, что он ответил бы «никаких комментариев» даже на вопрос о собственном возрасте. Мы прервали дискуссию: противник был в нокауте.

Со сцены спустилась человеческая развалина – этого я никогда не забуду. И если у меня что-то и зашевелилось вроде угрызения совести, то потом я почувствовал бешенство на систему: что она сделала из этого, когда-то молодого, честолюбивого и наверняка имевшего добрые задатки человека!

Присутствовавшие на вечере журналисты, которые в начале побоища еще хихикали, теперь невольно опустили глаза. Никто из них позднее, вероятно из чувства коллегиальной солидарности, не опубликовал о происшедшем ни строчки. «Никаких комментариев».

После этого вечера заполучить представителей бундесвера для участия в «перекрестном допросе» нам не удалось. Слухи о происшедшем наверняка просочились и к ним.

Некоторое время спустя наш злополучный герой позвонил мне по телефону и попросил зайти в редакцию «Бильд». Нет, нет, можно не беспокоиться, ничего плохого он не замышляет. Он хотел бы лишь показать мне, как можно заниматься саботажем, работая в «Бильд». Любопытство возобладало во мне над недоверием, и я пришел.

Главный редактор попросил принести несколько старых выпусков «Бильд» и с гордостью ткнул пальцем в две или три статьи и выжидательно посмотрел на меня. «Ну как?» – спросил он. Я ничего не понимал.

«Взгляните-ка сюда, господин Киттнер! Я же напечатал название государства ГДР без кавычек. Я умышленно позабыл о них. А вот здесь я еще написал, что на пляжах в Болгарии нет мошенничества». Он действительно непомерно гордился вспышкой собственного мужества.

Затем я узнал, что господин главный редактор намерен стать другим человеком. Это означало, что его уволили. После этого он дружески распрощался со мной. Всё.

Не переоценил ли журналист, после всего, что ему пришлось натерпеться в клубе, возможности внепарламентской оппозиции и не перестраховался ли он? Этого мне никогда не узнать.

* * *

В одном был прав представитель газеты «Бильд»: писать в то время три буковки ГДР без кавычек считалось, согласно господствовавшей в ФРГ доктрине, неслыханным святотатством, неуважением к боннскому государству. С помощью своей (позднее потерпевшей позорное фиаско) «доктрины Хальштейна» ^[11]федеральное правительство состряпало правовую основу, согласно которой присвоило себе право представлять интересы всех немцев, включая и жителей ГДР. Столь противоречащее здравому смыслу притязание на единоличное представительство привело к тому, что существование другого немецкого государства вопреки всем реальностям попросту игнорировалось (по принципу «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда»). Официально чаще всего прибегали к выражениям «восточная зона», «зона», «советская оккупационная зона», а то еще «образование» или «феномен». Разрешалась еще формулировка «так называемая ГДР» или же имя нелюбимого соседа бралось в кавычки.