Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 29 страниц)

Еще одна сцена. 1975 год. Рассказывает молодой парень: четверо полицейских выдернули его из рядов демонстрантов, оттащили в сторону и, швырнув на землю, держали его за руки и за ноги. Пятый, усевшись на мотоцикл, погнал тяжелую машину на лежащего, затормозив в последний момент в нескольких сантиметрах от беспомощной жертвы. Свидетели подтвердили: «Парень громко кричал». Как иначе можно назвать такие вещи, как не имитацией казни?

Сообщение из журнала «Конкрет»: «Человек в куртке обращается к демонстранту: «Огонька не найдется?» Тот останавливается, роется в карманах, в это время человек в куртке достает полицейскую бляху: «Вы арестованы». Основание: демонстрация разрешена, стоять на месте запрещено. Человека уводят для выяснения личности».

В глазной клинике медицинского института по вечерам после демонстраций толпятся люди. Человек 40-50, пострадавших от «химической дубинки», молодые и пожилые, ожидают медицинской помощи. После того как я покончил с врачебными процедурами, какая-то медсестра сует мне в руку пакет. В нем – несколько пузырьков с капельницами. «Это вам на первый случай», – говорит она. В пузырьках средство, нейтрализующее ядовитые вещества, входящие в состав «химической дубинки». Нужно только как можно скорее закапать его в глаза. Наша санитарная команда израсходовала лекарство за два дня. Столь неприкрытый полицейский террор пробуждал тогда вместо страха и неуверенности растущее чувство солидарности.

«Молодые социалисты», которые в течение семи лет борьбы временами отходили от участия в кружке из-за давления, оказываемого на них СДПГ, в своих заявлениях, составленных в резких выражениях, бичевали полицию за ее бесчинства, за злоупотребление властью. Возмущенные письма читателей, появившиеся в местных газетах, наглядно свидетельствовали о растущем гневе населения против методов гражданской войны, постоянно практикуемых полицией.

Однажды на митинг, проходивший на ступенях оперного театра, пришли два евангелических пастора. Нельзя ли им тоже присоединиться к процессии? Разумеется, любой имеет право, может, должен, обязан, мы рады. Тогда оба извлекли из портфелей церковные одеяния и тут же облачились в них. В своих рясах они шли во главе колонны демонстрантов, подчеркивая тем самым ненасильственный характер протеста. Полицейские в этот день действовали несколько неуверенно, крупных побоищ не произошло. Это выступление стоило обоим пасторам дисциплинарного процесса, устроенного им земельной церковью, и значительного денежного штрафа.

Одним из важнейших критериев успеха или неуспеха нашей борьбы была позиция профсоюзов. В 1969 году их верхушка повела себя не только несдержанно, но и открыто выступила против «Красного кружка», неверно оценив интересы рабочих и настроения рядовых членов. Эта позиция изменилась, когда волна выступлений прорвала все дамбы. В апреле 1975 года ситуация снова обострилась. Вопрос стоял: быть или не быть. На восьмой день демонстраций около 5 тысяч человек собрались на митинг. Погода была на редкость ясной, солнечной, и по пути процессия разрасталась.

Уже пройдены две трети ежедневного многокилометрового маршрута. Возле площади Штайнтор я пропускаю головную процессию вперед и из машины с громкоговорителем произношу краткую речь. Внезапно, запыхавшись, подбегает один из участников второй колонны: «Впереди заварушка! Колонна остановилась! Не знаю точно, что случилось, но впереди наверняка жуткая неразбериха. Вероятно, «полипы» снова перекрыли путь».

Подходим и видим: впереди действительно царит неописуемый кавардак, но на этот раз полиция ни при чем. Хотя недостатка в стражах порядка, как обычно, не ощущается, но и они удивленно смотрят поверх своих щитов на разыгравшуюся сцену, их дубинки бездействуют, хотя полицейское руководство уже в который раз через мегафон «в последний раз» требует продолжить движение.

Но демонстранты не слушают. Все время вскипают аплодисменты, слышны ликующие выкрики. Все столпились впереди вокруг небольшой группы людей – членов местного правления профсоюза работников торговли, банков и страховых обществ, появившихся в полном составе.

Члены правления, как раз проводившие свое Очередное заседание в находившемся неподалеку местном бюро, увидели приближающуюся демонстрацию, и, поскольку цели «Красного кружка» им были хорошо известны, они тут же единогласно решили прервать заседание и выразить свою солидарность с нами, а главное – объявить об официальном вступлении в кружок. Неописуемое ликование людей – свидетельство о том, какие надежды связывали они с профсоюзами: наконец-то лед тронулся, наметился поворот.

На другой день быстро выяснилось, что слезы радости и ликование были преждевременными. Коллеги из местной профсоюзной организации получили хороший нагоняй, а их руководство незамедлительно отмежевалось от решения участвовать в кружке. И только от рядовых членов профсоюза с предприятий не прекращался поток изъявлений солидарности.

Чем больше расширялся кружок после 1969 года, тем истеричнее реагировала противная сторона. Со стенаниями подсчитывались средства, затраченные на крупномасштабные выступления полиции. При этом тщательно замалчивался один вопрос: сколько времени можно было бы ездить на трамвае за эти деньги по старому тарифу? В прессе выдвигались более глубокие соображения: три недели сплошных демонстраций – не выходит ли это уже за рамки конституции, гарантирующей право на свободное волеизъявление? Может быть, все-таки предпочтение должно быть отдано праву концернов на извлечение максимальных прибылей, особенно перед лицом предстоящей священной для них ганноверской ярмарки? Предполагаемое уменьшение товарооборота в центральных универмагах города власти пытались использовать в качестве психологического оружия. Утверждалось, что под угрозой находится и проведение выставки на открывающемся празднике стрелков. Не хватало только еще одного аргумента, постоянно используемого боссами: «Рабочие места под угрозой». Всякий раз, когда на горизонте появлялся «Красный кружок», точнее, когда его вызывали к жизни взвинчиванием цен на билеты, начинались стенания и жалобы. Чтобы сделать из нас козлов отпущения за все настоящие и мнимые беды, не гнушались никакими средствами.

Однажды от нас потребовали, чтобы мы в виде исключения пропустили трамваи к ярмарочному комплексу. Именно там архиреакционное «Землячество силезских немцев» устраивало свой ежегодный митинг с фанфарами и барабанным боем. Мы должны-де понять, что речь идет о пожилых людях. Само собой разумеется, мы отклонили требование помогать сборищу «вечно вчерашних».

Попытки раскола, разумеется, не прекращались и после 1969 года. В 1975 году в период подготовительной фазы деятельности «Красного кружка» на одно из открытых собраний заявилась когорта так называемого «Комитета за единство действий». При более подробном выяснении оказалось, что речь идет о семи или восьми группах «КБВ» ^[20], возникших несколько дней назад в различных районах города. Число членов, по их собственным данным, колебалось между 5 и 15. Весьма вероятно, что и эти цифры были несколько завышены.

Эти бескорыстные участники переговоров предложили союзу «Красного кружка», состоявшему к тому времени из 40 организаций и объединений с десятками тысяч членов, примкнуть к их мини-комитетам «ради единства действий». Неприкрытая попытка прыгнуть на подножку локомотива движущегося поезда. Однако каким бы смешным ни казалось такое намерение, все же в нем таилась известная опасность, если учесть организационную структуру «Красного кружка».

Дело в том, что «Красный кружок» отнюдь не представлял собой организацию со строгой дисциплиной. Любая группировка, добровольно признававшая «три главных требования» союза, могла стать его членом – достаточно было простого заявления. То же самое касалось и отдельных лиц, имевших в прошлом заслуги перед общим делом. Первое требование, разумеется оставшееся неизменным с 1969 года, гласило: «Никакого повышения платы за проезд на общественном транспорте». Второе и третье, трансформируясь с течением времени, касались проблем, актуальных в данный момент. Например, в 1969 году речь шла о передаче е руки городских властей тогда еще частных предприятий общественного транспорта. В 1975 году мы требовали «отчислений от крупных предприятий и универмагов в целях субсидирования общественного транспорта». Именно рабочие и служащие названных предприятий составляли большую часть пассажиров автобусов и трамваев. Почему бы боссам и не внести свою лепту в поддержку общественного транспорта?

Кружок время от времени то распадался, то снова возобновлял свою деятельность. Каждый раз инициативная группа приглашала для участия в работе прежних партнеров, а также новые группы, склонные к сотрудничеству. Это происходило всякий раз, как только объявлялось об очередном подорожании билетов. В промежутках между периодами активной деятельности контакты между его участниками были слабыми. Никакого писаного устава не существовало, однако с годами сложились признанные всеми нормы взаимоотношений.

При наличии столь рыхлых связей существовала угроза, что работа будет парализована путем бесконечных споров по процедурным вопросам. Заседания носили открытый характер: любой мог прийти и взять слово. Когда предстояло принять особо важные решения, голосовали все присутствующие члены союза. В случае разногласий мы старались, как правило, добиться единодушия. Иногда та или иная группа ради сохранения единства добровольно присоединялась к решению, принятому большинством, несмотря на различия во мнениях. Но это всякий раз было результатом терпеливых разъяснений и убеждений. Мы старались избегать волевых решений, простого навязывания мнения большинства. В конце концов все строилось на добровольной основе: любой мог выйти из союза, когда пожелает.

С точки зрения человека, искушенного в процедурных вопросах, процесс принятия решений таким путем хотя и отнимал больше времени, но зато деловые аргументы пользовались преимущественным правом перед групповыми интересами. Здесь не могло быть и речи о том, кто главный. Главным было – как лучше послужить общему делу. Требовались убеждения, а не охота за голосами.

Для принятия оперативных решений в перерывах между заседаниями и для ведения практической работы был избран представительный исполком (без голосования: если с кандидатурой соглашались, зал аплодировал), распределивший между собой обязанности. В 1975 году в его состав входило 11 человек – их назвали «Совет одиннадцати». То, что в листовках и в прессе меня часто величали «рупором "Красного кружка" и объясняется скорее всего тем, что я с 1969 года, помимо других дел, осуществлял связи с прессой, часто шел во главе демонстраций и во время митингов постоянно выступал от имени «Красного кружка» со вступительным или заключительным словом.

Вместе с моими друзьями Юргеном Флёрке и Фердинандом Пиком (после отъезда из Ганновера его место занял Бернхард Марновски) я все эти годы выступал за возрождение альянса. В глазах общественности мы были чем-то вроде «хранителей традиций "Красного кружка"». Наряду со многими минусами такое реноме имело и свое преимущество: облегчалась задача посредника среди партнеров по союзу, имевших различные точки зрения.

В целом же организационные связи были не слишком тесными. Мы знали, чего мы хотим добиться общими усилиями. И от этого «Красного кружка» юные господа из «КБВ» потребовали ни больше ни меньше, чтобы он к ним присоединился. Их хитрость состояла в том, что они сперва свели под одну крышу свои карликовые бюро и, спекулируя на словах «Комитет за единство», пытались теперь переманить на свою сторону членов нашего кружка.

Несколько лет назад они действовали еще откровеннее. Буквально в тот самый момент, когда нашу демонстрационную процессию полиция избивала дубинками, группка маоистов пыталась разнести установки с усилительной техникой «Красного кружка» на площади перед оперой, где должны были пройти митинг и заключительная манифестация. К счастью, наши техники и люди, оставленные для поддержания порядка, сумели тогда совместными усилиями предотвратить разрушение очень нужной для нас аппаратуры. Но они не сумели помешать группе штурмовиков осквернить развернутый перед театром крупный – четыре на четыре метра – транспарант «ГКП – вон из "Красного кружка"» (в соответствии с их представлениями о единстве действий).

Опыта общения с маоистами у наших молодых сподвижников еще не было. Не удивительно, что у некоторых из них загорелись глаза от лицемерных призывов фокусников от революции к единству действий. И если хоть несколько неопытных и доверчивых представителей школьных и студенческих групп перебежали бы на сторону пресловутого комитета, это означало бы начало раскола.

Поэтому я предложил противной стороне, ратующей за объединение, самой вступить в «Красный кружок», хотя знал, что это для нашего союза было бы испытанием на прочность. Правда, особых опасений, что они пойдут на это предложение, у меня не было: их явно интересовало другое – внести раскол в наши ряды. Ответом, как и ожидалось, был категорический отказ: «Невозможно. "Красный кружок" не ставит главной своей задачей борьбу против профсоюзов, что совершенно необходимо при нынешнем состоянии классовой борьбы в ФРГ». После таких слов не одним только представителям профсоюзов было трудно сдержаться. «Необходимо также снять требование об отчислениях в пользу общественного городского транспорта».

Наши «специалисты» удивленно подняли голову. Долгие годы занимаясь этой проблемой, они, как говорится, съели на ней собаку и могли не сходя с места парировать любое возражение. Отчисления в городской общественный транспорт были их любимым детищем. Они разработали специальную модель, которая не позволила бы концернам компенсировать отчисления на общественный транспорт за счет взвинчивания цен, в противном случае транспорт стал бы неконкурентоспособным. И теперь эксперты напряженно ждали, что будет дальше.

Я иронически осведомился у представителей «КБВ»: «Вы кто, представители торговой фирмы «Карштадт»? Чьи интересы вы защищаете?»

В ответ последовало неожиданно «революционное» заявление: «Интересы рабочего класса. Ваше требование – это маскировка, оно контрреволюционно. Опыт классовой борьбы учит, что рабочий класс все равно ничего не может добиться от концернов. Ваше требование порождает лишь иллюзии, и поэтому е надо убрать».

Выходит, забастовки с требованием восьмичасового рабочего дня были контрреволюционными только потому, что они не сразу, не с первого захода привели к решающему успеху?…

Только ради проформы – большинство наших ранее колебавшихся товарищей были уже сыты по горло псевдореволюционной болтовней – я попросил их высказаться по поводу нашего очередного требования: финансировать общественный транспорт за счет снижения расходов на производство вооружений. И угодил в точку.

Незамедлительно, без всякого перехода, в «лучших традициях» ХДС меня обругали за то, что я представляю односторонние советские интересы. Вот где «Красный кружок» показал-де свое истинное лицо. Он хочет ни больше ни меньше как оставить ФРГ беззащитной перед лицом Варшавского Договора. Потом, слегка пойдя на попятную (а вдруг все же удастся отколоть одну или две группы): «Конечно, государство должно финансировать транспорт, а откуда оно возьмет деньги, это его дело. В конце концов основные средства у него в руках».

Вот как все просто. Наше возражение – в этом случае опять, мол, будут нести расходы и без того обремененные налогами маленькие люди – было отвергнуто как «несущественное».

Эта бодяга тянулась еще какое-то время без всякого результата. В конце концов у всех членов «Красного кружка» пропало желание терять попусту время на эту болтовню. И тогда мы предложили им компромисс. Федеральный председатель профсоюза железнодорожников и депутат бундестага от СДПГ Зайберт незадолго до этого подхватил нашу идею насчет отчислений на общественный транспорт и внес ее на обсуждение в боннский парламент. И я предложил мнимым сторонникам единства действий ради спасения этого единства выпустить совместную листовку, отказаться от антимонополистических требований, а вместо этого выработать такой текст: требуемые профсоюзами отчисления на общественный транспорт представляются нам разумными. Конечно, это «компромиссное предложение» было выдвинуто не всерьез, но оно было необходимо для того, чтобы расставить все точки над «и». Профсоюзы и транспортный налог – и тут-то они должны были показать свое лицо. Что и произошло. Маоисты изругали всех без исключения потенциальных партнеров по союзу, которых они только что пытались завербовать на свою сторону, обозвав их «агентами Москвы». О единстве действий больше не было и речи, наоборот, вместо этого они требовали разгромить «Красный кружок». Их главный оратор, некий господин Хельд, на прощанье заявил: «Кто действительно хочет бороться против повышения платы за проезд, тот вместе со мной покинет зал!» И, хлопнув дверью, ушел, сопровождаемый двумя или тремя членами своей делегации. Два других посланца комитета за это время кое-что поняли и остались с нами, как, разумеется, и члены «Красного кружка».

Полицай-президент Фриц Кине во время акций «Красного кружка» в июне 1969 года выразился достаточно ясно: «Я очень недоволен действиями полиции. Мы оказались в странном положении: значительная часть демонстрантов вела себя отнюдь не агрессивно. В такой ситуации нам было трудно отделить зерна от плевел. А потому мы не добились успеха, хотя и надеялись на него».

В последующие годы было решено действовать нестандартными методами. В 1975 году слабая по численности «КБВ» после неудавшейся попытки раскола объявила о проведении манифестации против «Красного кружка» – она должна была состояться в то же самое время и в том же самом месте, что и наш митинг, о котором мы объявили за несколько недель до этого. Вопреки всей сложившейся практике власти с удовольствием санкционировали проведение манифестации, чреватой конфликтами. У меня до сих пор все еще свежо в памяти, как за несколько лет до этого власти регулярно запрещали проведение манифестаций, например против митинга НДП, а если и разрешали, то в другое время и в другом месте, подальше от объекта протеста, дабы – как мотивировалось – избежать столкновений.

А вот теперь с благословения полиции 200 сторонников «КБВ» появились на площади, где яблоку было некуда упасть. У них были машины с громкоговорителями. Маоисты сделали попытку протолкнуться через толпу к ораторской трибуне. Ответственным за поддержание порядка на митинге «Красного кружка» не оставалось ничего другого, как встать грудью на их пути. Тогда руководитель политической полиции собственной персоной проложил дорогу для агитационной автомашины маоистов, которая подкатила к площади, где собрались демонстранты. Из нее полетели призывы: «Преподать урок этому рахитичному «Красному кружку» и затеять драку с полицией».

Полгода спустя свидетели рассказывали, что они видели шефа группы «КБВ», известного нам уже господина Хельда, в одном придорожном ресторанчике, где у него была назначена конспиративная встреча с агентом ведомства по охране конституции. По этому поводу был выпущен пресс-бюллетень с фотографиями. Несколько газет сообщили, что обвиняемый воспользовался своим правом не давать объяснений по поводу случившегося. Позднее один студент рассказал мне, что как-то во время случайной встречи в Гёттингене он заговорил с Хельдом об этом случае. «Все верно, – пояснил этот запачкавшийся псевдореволюционер, – тот парень действительно из ведомства по охране конституции. Но он мой старый школьный товарищ, и я встречался с ним только в этом его качестве».

Тогда, очевидно, и бумаги, которые он, как подтвердили свидетели, передавал агенту тайной полиции, были списками с фамилиями старых учителей. Вот ведь как превратно можно истолковать конспиративную встречу революционера со своим старым школьным товарищем!

В том же 1975 году я получил еще одно наглядное подтверждение тому, сколь оригинально эти люди понимают единство действий. После того как общественность с возмущением отреагировала на историю с «химической дубинкой», ничто не давало повода предполагать, что полиция отважится еще раз повторить это беззаконие. Не ожидая ничего плохого, я шествовал на третий день, как всегда, один мимо главного почтамта между двумя маршировавшими колоннами. Внезапно полицейские, стоявшие шпалерами, через которые обычно и мышь не проскочит, расступились. В образовавшийся проход устремились двенадцать или пятнадцать маоистов, которых без труда можно было опознать по их знаменам. Они начали шпынять меня, как это делают хулиганы, провоцирующие драку. Видя, что я не реагирую, один из них начал орать: «Да это та самая свинья Киттнер! Поглядите-ка, да у него еще и мегафон, который он вчера у нас украл».

Другой продолжал провоцировать: «Эй, ты, вор, немедленно верни мегафон, иначе схлопочешь». Полицейские, злорадно хихикая, наслаждались происходящим.

Мегафон подарила мне жена два года назад ко дню рождения. Но причина была не в нем. Крики были лишь поводом завязать драку.

Молодчики окружили меня. Один из них попытался вырвать у меня мегафон. Остальная банда тоже набросилась на меня, вовсю действуя кулаками и ногами. Я напрягся, пытаясь вырваться. Но их было слишком много, молотивших меня. В последний момент, когда я уже вот-вот должен был оказаться на земле, меня спасли подоспевшие товарищи, отвечавшие за порядок. Хулиганы исчезли через просветы в шпалерах – полицейские снова с готовностью расступились перед ними. Стражи порядка ухмылялись.

Как руководитель демонстрации я выразил протест первому же встретившемуся мне полицейскому офицеру по поводу провокации, предпринятой с благословения его подчиненных. В ответ тот пожал плечами: он ничего не видел. Но люди из «Бильд-цайтунг», естественно, оказались тут как тут. На следующий день в этой помойной газетенке можно было прочесть злорадный комментарий, проиллюстрированный фотографиями: наконец-то, мол, и Киттнеру досталось.

Час спустя (демонстранты тем временем давно разошлись) я опознал на улице двоих напавших на меня. Вместе с товарищами мы схватили хулиганов и потащили их к машине, где размещался командный пункт руководителя полицейской операции Б. Теперь у него и его помощников уже было время для того, чтобы во всем разобраться: демонстрация закончилась. Я собирался подать заявление – к участникам подобных провокаций у меня не было никакого чувства жалости.

Однако господин директор полиции начал изворачиваться: «Если они утверждают, что вы украли мегафон… Неужели эти двое порядочных молодых людей из КПГ выглядят лжецами?» (Название КПГ присвоила себе тогда одна из раскольнических маоистских группировок, воспользовавшись запретом истинной

КПГ, чтобы попытаться дезориентировать левые силы в ФРГ).

Я запротестовал: «Не можем же мы вечно держать этих хулиганов. Если вы отказываетесь выполнять свои обязанности, то вы тем самым способствуете сокрытию виновных. Это служебно-должностное нарушение».

На это главный блюститель порядка холодно заявил: «Тогда тащите этих господ в полицай-президиум, там можно записать их данные».

Вокруг толпится около двухсот полицейских, а полицай-президиум находится в трех километрах отсюда. Мы вынуждены были отпустить молодчиков.

Вечером вшестером, захватив с собой нашего адвоката, мы поехали в полицай-президиум, правда, уже по другому делу. Мы хотели забрать двух наших товарищей, арестованных по какому-то смехотворному поводу. Позднее они нам рассказали, что после ареста их бросили в полицейскую машину, где не только подвергли оскорблениям, но и занимались рукоприкладством. Полицейские говорили: «Таких, как вы, фюрер топил в болоте». И еще: «Гитлер знал, как поступать с такими, как вы».

В участке пришлось подождать. Наконец нам разрешили забрать наших товарищей. Мы уже собрались уезжать, как вдруг я вспомнил «совет», данный мне днем офицером полиции. Вместе с адвокатом я вернулся в участок: решил подать заявление о возбуждении дела против неизвестных лиц. Дежурный заявил мне откровенно: «Господин Киттнер, от вас мы принципиально не принимаем никаких заявлений».

Протест нашего друга с юридическим образованием («Как адвокат я обращаю внимание на ваш долг…») тоже не подействовал. Полицейский отказывается – и баста. Чтобы довести дело до конца, я подаю заявление на полицейских за их пособничество в сокрытии преступников. Бесполезно: прокуратура закрывает дело. Мотивировка: директор полиции, находившийся у главпочтамта, был якобы занят по горло более важными делами. А дежурный в это время, согласно инструкции, готовился к обороне своего участка, так как поступило сообщение о приближении большой группы демонстрантов, намеревавшихся якобы освободить арестованных – тех самых, которых к тому времени, когда я пытался подать заявление, уже выпустили. Сколько народу участвовало в этой воображаемой демонстрации, где они находились в это время и откуда взялись данные о готовящемся штурме полицейского участка (в ФРГ ничего подобного никогда не было) – сведения об этом полиция дать отказалась. Может быть, мы вшестером и были той самой устрашающей «группой демонстрантов»?

Один из двух арестованных товарищей позднее был полностью оправдан судом. У другого, моего друга Фердинанда Пика, дело подзатянулось. Хотя он и сумел доказать с помощью случайно снятого любительского фильма, что полицейские, обвинявшие его, дали ложные показания, но был тем не менее осужден – вероятно, по принципиальным соображениям. При чтении приговора была произнесена примечательная фраза: хотя свидетели и дали ложные показания, но нельзя, мол, оставлять на произвол судьбы полицию, у которой такая тяжелая служба.

После процесса замкнулась цепочка в деле, связанном с маоистами. Прокурор оказался в трудном положении. Защита обвинила его в фальсификации свидетельских показаний. Из-за этого он сам вынужден был занять кресло свидетеля. Прокурор являл собой прекрасную иллюстрацию к портрету чиновника-юриста, который ничего, ну решительно ничего не мог вспомнить. В силу своего служебного положения он, разумеется, прекрасно знал, как лучше всего выкручиваться перед судом… Вероятно, во время этой малоприятной процедуры он все же немного потерял контроль над собой, потому что, уходя, бросил мне через плечо необдуманную фразу: «Господин Киттнер, можете думать, что вам угодно, но мое решение прекратить расследование по делу о пособничестве в сокрытии преступления – мастерская работа с юридической точки зрения».

Как он был прав! Куда труднее было бы проделать подобное человеку с неизвращенными взглядами на закон и правопорядок…

Я рассматриваю все происшедшее как нечто большее, нежели мастерскую работу, проделанную соединенными усилиями: это было единство действий двух группировок, которые боролись с единым противником – «Красным кружком».

Конечно, были и другие юристы, которые в рамках своих возможностей старались обеспечить правопорядок, чтобы не довести до абсурда конституционное право на свободу мнений и собраний: это судьи из ганноверского административного суда. Полицейское руководство в 1975 году пыталось ограничить размах демонстрационных выступлений, помимо всего прочего, с помощью административно-запретительных мер. Сколько раз перед самым началом митинга на площади ко мне подходил полицейский комиссар и совал в руку распоряжение о запрете мероприятия. Или же к моему театру подъезжал полицейский на мотоцикле и бросал уведомление в почтовый ящик за 40 минут до начала наших выступлений.

Таким путем мы были лишены возможности проверить через суд правомерность того или иного «указа».

Когда я в апреле 1975 года впервые получил от полиции распоряжение такого рода, у меня еще оставалось время позвонить в административный суд, который в срочном порядке аннулировал запрет. Поэтому дальнейшие распоряжения полиции стали поступать перед самым началом демонстраций, проводившихся ближе к вечеру. Таким образом, мы были физически не в состоянии обратиться к судьям, чтобы проверить правомерность запретов, – те к этому времени заканчивали свой рабочий день. Но в данном случае оказалось, что у полиции были свои расчеты, а у судей – свои. Может быть, господа из административного суда предвидели, что этот случай вряд ли будет единственным? Во всяком случае, они пожертвовали своим свободным временем, собрались на заседание поздно вечером и именем народа вынесли приговор.

Положение представителя полицай-президента, когда он должен был объяснять суду, по какой причине полицейское распоряжение поступило столь поздно, было, прямо скажем, незавидным. Подобные распоряжения должны издаваться заранее за несколько дней.

Суд был вынужден разбирать такие, например, вопросы, как число и мощность громкоговорителей, выделено ли на каждые десять (или двадцать) человек лицо Для поддержания порядка.

Далее обсуждалось, на каких улицах (или на каких сторонах улиц) можно проводить демонстрацию. При рассмотрении дел с выездом на места предписанные инструкцией расстояния измерялись до сантиметра. И господину полицай-президенту было чрезвычайно важно, чтобы многотысячная процессия протискивалась бы, цепляясь за мусорные контейнеры, как предписано, по узкой улочке, шириной в два метра, вместо того чтобы использовать улицы шириной в 15 метров. В качестве мотивировки приводился аргумент, что, мол, в этом месте на протяжении 5 метров будет создана помеха для трамвайного движения. Однако во время демонстрации полиция сама создавала помехи, возникновения которых она якобы так опасалась.

В другой раз речь зашла о том, что полицейские образовывали двойной, а иногда и тройной кордон по обеим сторонам улицы, внутри которого двигались колонны демонстрантов: таким образом они не позволяли прохожим присоединяться к процессии. Только после долгих проволочек представитель полиции дал наконец заверения суду, что впредь через каждые двадцать или тридцать метров будут создаваться проходы. Легко представить себе психологическое воздействие такого «либерального» правила на симпатизирующих нам зрителей («Господин вахмистр, разрешите мне, пожалуйста, пройти – я хочу участвовать в демонстрации»).

После того как процессия в течение нескольких дней без всяких проблем проходила к центру города по узенькой улице Виндмюленштрассе, полицейскому руководству пришла в голову гениальная идея – перегородить этот кратчайший проход к центру города. И мы должны были теперь делать здоровенный крюк в обход центра. Сомнительное распоряжение вновь поступило настолько поздно, что административный суд, видимо также увидев в этом обычный трюк, заявил: так как время упущено, дело рассматриваться не будет, процессия сегодня пройдет своим обычным путем, а завтра-де посмотрим, что и как.