Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 29 страниц)

По крайней мере сегодня мы одержали победу. Полицейское распоряжение не имеет силы – так считал суд, так же считали и мы. Но вышло иначе.

Когда процессия час спустя повернула на Виндмюленштрассе, она наткнулась на плотный полицейский кордон. Господа в униформе держали дубинки готовыми к бою. Я приблизился к оцеплению. «Могу я поговорить с начальником?» – спрашиваю одного из уни– формированных, у которого на мундире было нашито побольше серебра, чем у других.

«Можешь», – отвечает вместо него другой полицейский и, слегка размахнувшись, наносит мне удар дубинкой по рукам. Мой ожесточенный протест не оказывает никакого действия, равно как и бумажка с судебным решением.

Подбежали и наши адвокаты со сводом законов под мышкой. Ничего не помогает, в ответ мы слышим от стражей порядка лишь насмешки и издевательства. В конце концов после долгих препирательств, грозящих перейти в рукоприкладство, их старший нарушает молчание. «Здесь вы не пройдете», – заявляет он холодно. И после того, как я зачитываю ему решение суда, добавляет: «Об этом мне ничего не известно. До нас его не довели (!). У меня есть приказ».

А между тем его начальник час назад сидел напротив меня в зале суда и с сумрачным лицом выслушивал решение. На другой день он даже не дал себе труда замаскировать циничное неуважение к суду обычной в таких случаях отговоркой о «досадном недоразумении».

Итак, обращение адвокатов не оказывает ни малейшего действия, мы вынуждены, скрипя зубами, идти в обход. Право было на нашей стороне. Тем не менее если бы мы попытались добиться выполнения решения суда с помощью силы, любое кровавое избиение нас полицейскими считалось бы оправданным. Закон строг.

Мой адвокат, убежденный социал-демократ, представитель ратуши и решительный сторонник конституции, со следами не остывшего возмущения на лице посоветовал мне сказать на заключительном митинге следующее: «Полиция этого города беззастенчиво ставит себя выше всякого права и закона». Что я и сделал: произнес эти слова, настоятельно призвав полицейское руководство подать на меня в суд за это высказывание. Разумеется, оно этого не сделало.

О том, что каждое мое выступление на митингах «Красного кружка» записывалось на магнитофон и ложилось в досье, свидетельствует другой юридический Фарс, когда высшие инстанции почувствовали себя действительно настолько оскорбленными и оклеветанными, что подали на меня в суд.

В апреле 1975 года полиция особенно зверствовала. Едва ли был хоть один демонстрант, которому удалось избежать знакомства с дубинками, водометами или газом. Вечером этого ужасного дня я вновь выступал на митинге с заключительным словом.

Главная тема была подсказана самими событиями: если прекрасно вымуштрованное, привыкшее подчиняться приказу, строго организованное полицейское подразделение оказалось не в состоянии предотвратить «досадные недоразумения» и правонарушения, то насколько достойна восхищения дисциплина пестрой, неорганизованной массы демонстрантов, которые, несмотря на грубейшие провокации, не позволяют сбить себя с пути ненасильственного протеста.

Я произносил свою речь, почти как и всегда, без бумажки. Вести протокол тоже не было нужды: полиция взяла это дело на себя. Поэтому я могу цитировать самого себя по их документам: «…и когда некоторые средства массовой информации, точнее, некоторые газеты, пишут, что в рядах «Красного кружка» маршируют зачинщики беспорядков (подразумеваются террористы), то необходимо заявить, что с сегодняшнего дня известно, кто является террористом в этом городе. Их трое. Все фамилии начинаются с буквы «Б». Это старший нарядов господин Бергманн, его коллега господин Бельке и полицай-президент Боге. Это они – террористы в нашем городе!» Стенографу в этом месте ради истины следовало бы добавить: «Бурные аплодисменты толпы» и «Оратор трет покрасневшие, воспаленные от слезоточивого газа глаза». Ибо прошло лишь всего двадцать минут после того, как я вторично свел личное знакомство с газом «си-эн».

Вместо этого он запротоколировал другой пассаж из моей речи: «Мы подчиняемся решению административного суда, потому что хотим избежать насилия… (В этом месте протоколировавший кое-что выпускает и ставит многоточие, вероятно, потому, что это «кое– что» было однозначным призывом к отказу от насилия.) Тем более что нам известно: здесь, на площади, находится несколько десятков агентов политической полиции. Я не хочу сказать, будто нам стоит их бояться, но из опыта мы знаем, что таких людей засылают в качестве агентов-провокаторов, что они пытаются подстрекать к насильственным действиям…»

Полицейское руководство (очевидно, хорошенько все взвесив) не подало на меня в суд за эти тяжкие обвинения. Ведь не только у меня был опыт в таких делах. Некоторое время спустя в Гёттингене были опознаны два молодых парня, активно участвовавших в работе движения за охрану окружающей среды и постоянно призывавших к насильственным действиям. Их настоящий род занятий стал известен благодаря случайности. Оба оказались сотрудниками уголовного ведомства особого назначения, которых «контора» снабдила фальшивыми документами и легендами. Классические агенты-провокаторы.

Однако пассаж из моего выступления с тремя «Б» был направлен в суд, и вскоре я получил письменное уведомление о том, что мне следует уплатить штраф в 92 марки за нанесенное оскорбление. Разумеется, я немедленно подал апелляцию и потребовал рассмотрения дела с моим участием.

Я охотно шел на этот процесс. Он давал возможность познакомить общественность с жестокой полицейской практикой, что подкреплялось бы и показаниями свидетелей. Было бы также интересно получить подтверждение суда, имеет ли право гражданин, которого только что незаконно избили полицейские, находящиеся при исполнении служебных обязанностей, со своей стороны подвергнуть подобные действия жесткой, хотя и всего лишь словесной критике, тем более что по меньшей мере один из означенных полицейских перед этим сам не стеснялся в выборе выражений. Но все вышло по-другому.

В первый же день, когда началось слушание, судья зачитал письмо министра внутренних дел, в котором тот требовал, чтобы суд вынес Киттнеру не только наказание, которого он заслуживает, но и обязал бы его опубликовать текст приговора в разделе объявлений ганноверских ежедневных газет. Такое объявление запросто могло обойтись в 50 тысяч марок, а то и больше.

Однако поначалу это нас особенно не встревожило, ибо я избрал для себя успешную, как мне казалось, стратегию защиты. «Газовые атаки», которым я был подвергнут до того, как произнес речь с упоминанием трех «Б», были не первыми моими столкновениями с полицией, когда та действовала противозаконно, но никогда еще беззаконие не подкреплялось столь яркими Доказательствами. Имелись сотни свидетелей, наблюдавшие за происшедшим и готовые присягнуть, что я не совершил ничего, то есть абсолютно ничего такого, что могло бы оправдать полицейских, нанесших мне столь серьезные телесные повреждения. Поэтому я подал в административный суд иск о признании: следовало зафиксировать правонарушения со стороны полицейских. Шансы на успех в этом процессе были чрезвычайно благоприятными.

Однако административный суд пока что не находил времени разобраться с моим заявлением и вынести по нему решение. Поэтому на процессе по обвинению в оскорблении я подал заявление отложить разбирательство, пока не будет решения по моему предыдущему заявлению. Это было логично: если суд признает действия полиции, совершенные до того, как была произнесена речь, незаконными, то показания пострадавшего предстанут совершенно в ином свете.

Однако суд отклонил просьбу. Тогда стало ясно, откуда дует ветер – тот самый, который поднял в воздух письмо министерства внутренних дел и занес его на судейский стол.

Однако и другой стороне было ясно, что могло бы означать для полиции официальное осуждение по делу о применении «химической дубинки». Неприятно, весьма неприятно, если административный суд будет вынужден признать полицейских правонарушителями-рецидивистами. И в последующие дни начались закулисные торги между сторонами, ведущими тяжбу. Мой адвокат сообщил мне, что полиция готова взять назад свой иск в связи с оскорблением, если я со своей стороны откажусь от иска, поданного в административный суд. В этом случае полицай-президент оплатит все судебные издержки.

Я согласился по трем причинам. Во-первых, в первый же день процесса, проходившего при почти пустом зале, стало ясно, что сейчас, спустя девять месяцев после апрельских событий, общественность уже мало интересовалась этим делом. Стоило ли в таком случае подвергать себя нервотрепке?

Во-вторых, в сделку дополнительно входило прекращение судебного разбирательства против одного из молодых ребят, которого я хорошо знал и интересы которого также представлял наш адвокат. Он привлекался к суду по обвинению в нарушении общественного порядка (протестовал против проведения очередного реакционного сборища). По общему мнению, шансы у него на то, чтобы выкрутиться, были весьма слабые. Я решил, что если меня все равно «обработали» газом, то из этого по крайней мере следует извлечь максимальную пользу. «Сделка» состоялась: оба процесса были без шума прекращены.

И, в-третьих, письмо министра с требованием об уплате 50 тысяч марок наглядно продемонстрировало мне «равенство» всех граждан перед законом – независимо от того, бедные они или богатые.

Разумеется, диктат цен на проезд в общественном транспорте нельзя поломать с помощью юридических конфликтов. Упомянутый выше приговор бременского суда достаточно ясно показал, что пассажирам не остается никакого другого выхода, кроме проведения блокад и бойкотов, чтобы иметь право голоса в вопросе о ценообразовании. В 1969 году этот метод оправдал себя. И не только благодаря нашей силе, но и из-за слабости противника, застигнутого врасплох.

Тогдашний обер-директор городской управы, хотя и в другой связи, выразился точнее: «Мы просто не могли придумать, как нам выйти из тупика. Теперь можем признаться, что оказались не способными на это». И продолжали таковыми оставаться. В последующие годы отцам города ничего путного так и не пришло в голову, как удержать рост цен за пользование общественным транспортом, зато как подавлять движение протеста… После 1969 года каждое очередное повышение цен за проезд на общественном транспорте эти господа сопровождали своего рода репетицией тотального чрезвычайного положения. Ганновер в этом смысле стал моделью: на его примере учили других, как надо подавлять демонстрации. Иностранным делегациям полицейских всякий раз охотно приводили в пример Ганновер в качестве образца. Начальник полиции, изобретатель «модели», получил вскоре после этого пост главы соответствующего отдела в федеральном министерстве внутренних дел, а позднее возглавил даже федеральное ведомство по уголовным делам.

А Ганновер в 1976 году обогатился одной технической новинкой: в центре города на крышах домов, на столбах и мостах было оборудовано с полсотни видеокамер с дистанционным управлением для ведения круглосуточного наблюдения. (У мониторов в здании полицай-президиума дежурит неусыпная вахта.)

Можно было, конечно, подумать: неплохая система для контроля за дорожным движением. Ничего подобного. Камеры, оснащенные телеоптикой, которая дает возможность беспрерывно следить за пешеходами, «передавая» их от одной камеры к другой, были установлены также в пешеходных зонах и в местах традиционного проведения митингов. Приспособления для монтажа сверхчувствительных микрофонов были сделаны, согласно данным полиции, еще при установке камер. Может, теперь в центре города лучше разговаривать шепотом?

Как писали газеты, в тот день, когда эта техника заработала, шеф полиции заявил, что камеры, мол, можно использовать также и для дорожного контроля. Вероятно, горделиво прозвучало и другое его высказывание: мол, имея такую технику в 1969 году, можно было бы беспроблемно задушить «Красный кружок» в зародыше.

Вот именно. Во время первых выступлений эффект неожиданности и новизны был нашим союзником. Сообщения об этом обошли мировую прессу.

В те дни от Ганновера к другим городам как бы тянулся бикфордов шнур. Акции «Красного кружка» прошли в Гейдельберге и Саарбрюккене. «Не будьте глупее ганноверцев», – скандировали хором демонстранты в Сааре. Люди начали осознавать, что можно (и еще как!) совместными усилиями успешно добиваться поставленных целей.

Но и те, у кого интересы были прямо противоположными, также имели достаточно времени, чтобы проанализировать ситуацию. Вероятно, они пришли к тем же выводам, что и я.

Чтобы добиться успеха, нужно помнить об одной железной закономерности: пока трамваи и автобусы беспрепятственно курсируют, никто из водителей не выставит трафарет с красным кружком на ветровое стекло. Они не видят необходимости оказывать кому-то помощь. Во время повышения цен на проезд в 70-е годы это проявилось особенно отчетливо. У большинства водителей трафарет с изображением красного кружка лежал наготове. Но не более того: трамваи-то ходили…

И еще: когда нет подстраховочного транспорта, блокады едва ли в состоянии оказать нужное действие. Люди ведь должны добираться до работы, ездить за покупками, в кино, возвращаться домой. Да и до места сбора на демонстрацию не всегда можно дойти пешком. Если налажена перевозка на машинах с красным кружком, люди готовы длительное время поддерживать бойкот.

Еще сегодня в Ганновере можно частенько слышать: «Знаете, никогда я так быстро и удобно не добирался до работы и обратно домой, как тогда». И еще: «Во времена «Красного кружка» я по вечерам всегда делал несколько внеплановых ездок. Знакомишься со столькими приятными людьми. Да и, кроме того, хотелось помочь людям».

Такие высказывания, сказать честно, к числу революционных не отнесешь. Тогдашнему министру внутренних дел Рихарду Ленерсу приписывают такие слова: «С горсткой студентов и школьников мы бы быстро покончили, но, когда на улицу вышли рабочие в шлемах и с молотком в кармане, мы поняли: пиши пропало».

Мощные полицейские подразделения, выведенные на улицы, словно на случай гражданской войны, в 70-е годы практически лишили нас возможности влиять на политику ценообразования. Наша стратегия поэтому была направлена на то, чтобы с помощью впечатляющих массовых демонстраций (а они в середине 70-х годов были намного сильнее, чем в 1969 году) наглядно показать недовольство населения и побудить к политическим действиям потенциальных партнеров по коалиции. Короче: мы, несмотря на все мрачные пророчества, наглядно продемонстрировали силу «Красного кружка» и не дали удушить его в зародыше. В 1975 году мы постоянно повторяли друг другу: важно не выступать раньше времени, следует дождаться, пока недовольство населения достигнет своего апогея.

Однако кульминацию мы проглядели и упустили момент. В этом надо честно признаться.

В один из апрельских дней, после многодневных массовых демонстраций вокруг стратегически важной площади Штайнтор, где скрещиваются все трамвайные линии, собралось 40 тысяч человек. Наивысшее число, которое мы когда-либо собирали. Тогда-то и стоило совершить решительный шаг и перенести митинг в центр площади, где он мог превратиться в сидячую блокаду. Во что бы это потом могло вылиться – смотри события 1969 года.

Но, видимо, у большинства сторонников «Красного кружка» после бесконечных хождений по судам и столкновений с полицией, длительных выяснений – разрешается ли проводить демонстрацию возле рельсов или на рельсах – в целом-то правильная стратегия ненасильственных действий вошла уже в плоть и кровь настолько, что они стали придерживаться толкований закона педантичнее, чем это позднее делали даже сами суды. Кстати, вопрос, что должно иметь приоритет – конституционное право на свободное выражение мнений или свободное движение транспорта, – до сих пор не решен окончательно в пользу последнего.

Лично я могу только предполагать, как развивались события в тот субботний вечер, так как сам я именно в этот день находился на митинге в Саарбрюккене.

…Демонстранты поддались упадническим настроениям. Ежедневно вышагивать в колоннах по нескольку километров да еще получать побои – такое дело не каждому по душе, даже если вас много. Через 14 дней выяснилось, что наши силы на исходе. Реалистически оценив ситуацию, мы три недели спустя прекратили выступления.

И только патрульные полицейские машины, охотившиеся за любыми, даже самыми небольшими скоплениями людей, еще долгое время продолжали оставаться составной частью городского пейзажа. Они заслужили Ганноверу, который раньше называли «городом, утопающим в зелени», славу «города зеленых» ^[21]. К возникшей позднее партии это не имело никакого отношения.

И еще раз, во время очередного повышения цен за проезд в 1976 году, «Красному кружку» удалось напомнить о себе блистательно проведенной молниеносной акцией – с такой быстротой совершаются разве что государственные перевороты.

Транспортные маршруты Ганновера проходят таким образом, что все важнейшие трамвайные пути звездообразно расходятся от центра города к окраинам. В самом центре большинство рельсовых путей углублено и огорожено: казалось, блокаду организовать невозможно.

Утром того дня, на который была назначена операция, в городе, известном славными традициями «Красного кружка», к великой радости властей, все было тихо. Транспорт ходил, как всегда. Никаких особых происшествий. Внезапно в 13 часов 15 минут, как по удару гонга, вагоны встали. В каждой из десяти точек, расположенных вокруг центра города на удалении одного или двух километров друг от друга, на путях неожиданно оказалось от двухсот до трехсот демонстрантов, парализовавших движение. Одновременно с этим молодые ребята останавливали на улицах машины, предлагали водителям эмблемы «Красного кружка» и просили их развезти пассажиров. Большинство владельцев личных машин соглашались помочь нам, и пассажиры один за другим рассаживались, с удовольствием меняя трамвай на автомобиль. Многие отпускали дружеские реплики: «Опять "Красный кружок"? Хорошо. А кто же, кстати, будет за все это платить?» Или: «Посмотрите-ка, опять действует "Красный кружок"». Все идет как по маслу. И лишь немногие пассажиры брюзжат, но ехать не отказываются.

События развиваются, почти как в июне столь памятного 1969 года. И даже на остановках в центре города, куда трамваи теперь не подходят, стоят диспетчеры от «Красного кружка», разъясняют ситуацию, помогают найти машину.

Полиции нигде не видно. Кое-кто из неробких сторонников кружка слушает полицейскую волну и ведет запись. Сообщения свидетельствуют о том, что полиция, прямо скажем, в панике. Руководители, отдающие распоряжения, сменяют друг друга, но и они ничего не в состоянии сделать. Сообщения следуют одно за другим: «На остановке "Ам шварцен берен" 200 человек на трамвайных путях». – «А здесь, перед Техническим университетом, 300 человек». – «На "Клефельде" такое же свинство. Что нам делать?» – «Бог ты мой, опять началось! В "Риклингене" тоже пробка». – «Спокойно, сначала нужно все выяснить». – «Тебе легко говорить».

В другой ситуации их можно было бы даже пожалеть. Эффект неожиданности сработал безупречно. Никаких признаков подготовки, никаких плакатов, никаких слухов о готовящейся демонстрации, и вдруг внезапно, как из-под земли, на рельсы вышло от двух до трех тысяч человек. Впервые с 1969 года автомобильное сообщение «Красного кружка» снова действует бесперебойно.

Затем появляются первые полицейские фургоны. Поздно. Как и объявлено в неожиданно откуда-то появившихся листовках, демонстрации во всех десяти точках ровно в 14.00 считаются распущенными. Трамваи с высокими ценами за проезд вновь начинают курсировать – поначалу пустыми.

Что же случилось? План был настолько простым, что полицейские аналитики между тем наверняка сами успели разгадать его. Каждый из десяти пунктов блокады располагался (все было продумано, как в генеральном штабе) в непосредственной близости от какого-нибудь института или школы. Нынешнее повышение цен за проезд на транспорте особенно било по карману студентов и учащихся. Поэтому и не было необходимости делать заговорщиками несколько тысяч людей и требовать от них соблюдения конспирации. В каждом конкретном случае нужен был десяток надежных, умеющих держать язык за зубами борцов. Им предстояло, вооружившись мегафоном, заблаговременно отпечатанными листовками и эмблемами «Красного кружка», разбившись на группы, появиться точно к обеденному перерыву перед студенческими столовыми или у школьных ворот и рассказать выходящим наружу об уникальной возможности – ровно в 13 часов 15 минут принять участие в крупной акции протеста против диктата цен. Можно было не сомневаться, что все согласятся. Хотя во время проведения акции еще раз подтвердилась правильность одной открытой нами закономерности, которую лучше не нарушать.

На одном из десяти мест проведения блокады впавшие в состояние эйфории демонстранты начисто забыли организовать перевозку трамвайных пассажиров на машинах. Сразу же посыпались ругательства, кое-где начались даже потасовки. И это продолжалось до тех пор, пока не было налажено сообщение.

Разумеется, эту последнюю акцию в истории семилетней борьбы ганноверского населения и «Красного кружка» против постоянного роста цен за проезд в общественном транспорте можно расценивать как гусарскую выходку, как единичное действие: после разочарований, пережитых в 1975 году, нас надолго не хватило. Но все-таки акция показала, что июнь 1969 года не забыт. Люди не желали мириться с ростом цен, в них еще не угасла гордость от сознания того, что однажды им удалось кое-чего добиться. Если в течение семи лет движение протеста всякий раз разгоралась по новой, это о чем-то говорит.

Нужно признать: борьба против повышения цен на транспорте не принадлежит к числу классических революционных действий, движущим мотивом была забота о кошельке. Возможно, отцы города Ганновера, давая объявления в газеты, в которых предостерегали граждан против участия в «Красном кружке», читали Брехта: о борьбе за прибавку грошей к зарплате, за кипяток для заварки чая и за власть в государстве. Именно такая последовательность дана в его «Хвале революционеру».

Разумеется, полицейская тактика грубого насилия дала свои плоды. Многие граждане пали духом: «Больше у нас ничего не выйдет». Но они же говорили: «Наш "Красный кружок" 1969 года – это было грандиозно». Эти слова можно услышать и сегодня в любой рабочей столовой, в любой забегаловке на углу. А кто не хотел бы еще раз совершить большое дело, если бы только смог?

Когда я пишу эти строки, «Красный кружок» снова появился в городе. Крупный торговый концерн – что вы там, дескать, говорили об отчислениях в пользу транспорта? – воспользовался нашей эмблемой для заманивания покупателей во время распродаж: «Мы проводим акцию "Красного кружка" – снижаем цены». Это злоупотребление дорогим нам символом свидетельствует в первую очередь о бездумности руководства фирмы. Поэтому мне хотелось бы подчеркнуть один весьма важный момент, который порой остается без внимания: именно «Красному кружку» в первый и пока что единственный раз в истории ФРГ удалось добиться перевода такого крупного предприятия, как городской транспорт, в общественную собственность.

Известны пророческие слова, которые мы использовали, слегка видоизменив их, на наших транспарантах во время демонстраций: революционная ситуация возникает только тогда, когда низы уже не хотят, а верхи уже не могут поступать так, как они хотят… Не отражает ли эта формулировка в точности ситуацию в Ганновере в июне 1969 года? Когда я всерьез задумываюсь над этим, то прихожу к убеждению: когда-нибудь площадь Штайнтор в Ганновере будет называться площадью «Красного кружка». Она этого вполне заслуживает.

КАК Я ОДНАЖДЫ ВТРАВИЛ В ИГРУ ШПИКА И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

Тогдашний председатель ХДС, кандидат на пост канцлера Райнер Барцель (тот самый, о котором в народе говорят: черного кобеля не отмоешь добела) однажды в середине 60-х годов заявил по телевидению, что если в общественных аудиториях и кабаре присутствуют представители тайной полиции, то речь идет о тоталитарном государстве. Если подходить с этой меркой, то ФРГ – тоталитарное государство. Число только известных полицейских донесений, сделанных платными осведомителями, огромно. И нет, вероятно, от севера до юга страны ни одного кабаретиста, хотя бы слегка затрагивающего в своем репертуаре вопросы политики, для которого наличие в зале «критического ока государства» было бы совершенной новостью.

Я ничего не имею против рецензий, хотелось бы только знать, где именно появится отчет и с какой целью он написан. Уж лучше бы программы принимались официально: так было бы, безусловно, откровеннее и честнее. С цензором можно поспорить, со своей осторожностью – сложнее. Ножницы в собственной голове острее, так как себя-то в конечном итоге не обманешь с помощью подтекста.

Я лично очень рано узнал, как используются результаты слежки. В начале 60-х годов во время митинга, состоявшегося после пасхального марша в Штутгарте, я заметил, как представители ведомства по охране конституции и полицейские прилежно вели съемки и фотографировали все происходящее из окон музея, который находился как раз напротив трибуны. В конце своего выступления я обратил внимание собравшихся на то, что они стали действующими лицами какого– то фильма. Ответом был протестующий рев многотысячной толпы.

Когда я впоследствии во время гастролей в Штутгарте некоторое время выступал в их «бунтарском театре», директор Герхард Войда рассказал мне, между прочим, о том, что его посетило некое должностное лицо. Этот господин показал ему мои фотографии, сделанные во время пасхального марша, и спросил зловещим тоном: «Это тот самый господин, который у вас будет выступать в ближайшее время?»

Получив утвердительный ответ удивленного интенданта, пришедший только неодобрительно поцокал языком. После этого он, воздержавшись от дальнейших комментариев, удалился. Мой коллега был слишком порядочным человеком, чтобы под каким-нибудь предлогом не отменить мои гастроли.

Я всегда старался обратить внимание публики на присутствие в зале шпиков, поскольку большинство граждан ФРГ в течение многих лет вообще не замечало, что снова появился скрытый политический сыск.

В Вуппертале в 1967 году один парень из публики пришел во время антракта за кулисы и прошептал таинственно: «Товарищ Киттнер, в восьмом ряду у прохода сидит комиссар Шмидт из четырнадцатого К». В земле Северный Рейн-Вестфалия 14 К означает 14-й комиссариат уголовной полиции по политическим делам. Я тогда был молодым и горячим и поэтому решил немедленно что-то предпринять. Я переговорил с осветителем.

И вот после антракта во время первого же номера он послал из-под потолка на сцену конусообразный луч прожектора, который постоянно «преследовал» меня (в этой ситуации данное слово особенно уместно). Весь залитый светом, я начал сцену и, не прерывая текста, двинулся к рампе, спустился в партер – луч не отставал. Держа, подобно звезде эстрады, в руке микрофон, я, подтаскивая за собой кабель, медленно Двигался по проходу к восьмому ряду. Дойдя до соглядатая, я остановился. «Вот вы, – сказал я с драматическими интонациями и, вытянув руку, указал на него, – ведь вы – комиссар Шмидт из 14 К!»

«Да», – сказал представитель тайной полиции. Он был ошеломлен. Я с удовлетворением кивнул и продолжал: «Теперь вы по меньшей мере один раз действительно сказали правду, чистую правду, ничего, кроме правды».

Утверждать это, правда, и в этом случае нельзя было, поскольку эти господа очень часто скрываются под вымышленными именами: на такой грязной работе они стыдятся пользоваться собственными. Господин за это время несколько успел прийти в себя. Чтобы продемонстрировать выдержку, он скрестил на груди руки, но ерзать на кресле не перестал – это его и выдавало: все-таки он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

«Знаете, – продолжал я безжалостно, – я, в общем– то, радуюсь каждому, кто приходит ко мне в кабаре. Это особенно относится к людям вашей профессии, поскольку если бы вы чаще пользовались этой возможностью, то могли бы несколько расширить ваш политический кругозор, а это, как я слышал, совсем не лишне. Но все-таки я должен спросить: вы здесь находитесь как служебное лицо или частное?»

Публика, которая уже в самом начале нашего диалога всячески выражала неудовольствие присутствием соглядатая, напряженно ждала ответа. «По делам службы», – выпалил этот служака. То, что он был выставлен на всеобщее обозрение, сбивало его с толку: обычно эти господа предпочитают действовать скрытно.

К слову сказать, когда я в других случаях задавал подобный же вопрос, то всегда получал ответ: «Как частное лицо». Однако я хотел до конца использовать предоставившуюся мне возможность просветить публику в вопросах деятельности тайной полиции. «Если вы здесь по службе, то напрашивается еще один вопрос. Ведь вы же из уголовной полиции и, следовательно, ваше дело – заниматься раскрытием преступлений. Так скажите, имеются ли какие-то обоснованные подозрения, что у меня в театре происходят уголовно наказуемые деяния, или это против меня ведется расследование?»

На это господин неторопливо ответил: «Успокойтесь, господин Киттнер, ничего подобного. Это обычный контроль. Полицай-президент весьма интересуется всем, о чем говорят на сцене кабаре».

Публика забушевала. Люди хорошо поняли значение слов «обычный контроль». Это было подтверждением того, что слежка ведется постоянно.

Разумеется, в зале были представители местной прессы, и вся история на другой же день попала в газеты. Дело было расценено так, как оно того и заслуживало: политический скандал. Программа «Миттагсмагазин» радиостанции «ВДР» хотела организовать из Дюссельдорфа прямую трансляцию дискуссии между министром внутренних дел земли Северный Рейн-Вестфалия Вилли Вайером и мною. Министр – представитель либеральной партии, но сам ни в коем случае не либерал – сначала пообещал, но за день до дискуссии все-таки отказался принять в ней участие: он-де должен быть в это время на одном торжественном мероприятии в каком-то заштатном городке. Разумеется, я выразил в открытом письме, адресованном министру внутренних дел, протест против «обыкновенной» слежки. В своем ответе министр оправдывался, говоря, что слежка была организована не против меня, а против устроителей вечера – группы лиц, уклоняющихся от военной службы. Это меня, конечно, не утешило.