Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 29 страниц)

Самым убийственным в этой констатации факта было то, что полицейский произнес эти слова без какой-либо видимой злости или циничной подковырки.

Мы с Кристель сидели в купе ночного скорого Ганновер – Базель, и настроение у нас было паршивое.

В 1979 году в Ганновере вновь усилились бесчинства, совершаемые нацистами. По ночам на зданиях учреждений кто-то малевал нацистские эмблемы, осквернили еврейское кладбище, а на стенах дома профсоюзов появилась свастика. Если к этому еще добавить разбитые витрины книжного магазина «Виссен унд фортшритт», принадлежащего левым, то становилось ясно: за всем этим стояли новые правые.

Журналисту, опубликовавшему в местной газете «Ганноверше нойе прессе» статью «А где же демократы Ганновера?», в которой он призывал граждан выступить с протестом против отвратительных выходок, начали угрожать по телефону – обещали прикончить.

Но самым возмутительным было то, что неофашистские группы почти каждую субботу в центре старого Ганновера на глазах у общественности разворачивали агитационные стенды, имея на то разрешение властей. Там можно было увидеть брошюры «Ложь об Освенциме», гору антисемитской и антикоммунистической подстрекательской литературы, позорные издания, восхваляющие войну, и памфлеты против иностранных рабочих – то есть все то, что так греет коричневые души. Мрачная группа громил, одетых в мундиры запрещенных нацистских формирований, охраняла это позорище. Стоило кому-то из прохожих выразить протест или хотя бы обронить критическое замечание, в ход немедленно пускались дубинки.

Полиция вмешалась только однажды – когда антифашисты организовали демонстрацию протеста. Но действовала не против нацистских банд: ведь их стенд был разрешен…

В местных газетах появлялись сообщения о том, что коричневая зараза все больше проникает в школы. Из уст в уста переходили антисемитские анекдоты, а на досках рисовались нацистские символы.

Стало известно об одном директоре школы в ганноверском районе Мюнден, исповедовавшем коричневые убеждения. Он и двое его коллег пичкали учеников нацистской литературой и фальсифицировали историю. Учителя-подстрекатели хотя и понесли поначалу символическое дисциплинарное наказание, но вскоре вновь заняли прежние должности. После всего случившегося одна учительница – ее муж был еврей – потребовала перевести ее из этого рассадника нацистских идей, поскольку не могла больше выносить тамошнюю душную атмосферу. На освободившееся место захотела поступить другая учительница, активный член профсоюза, к сожалению, земельное правительство не сочло возможным взять на работу претендентку: ее подозревали в левых взглядах. И только много времени спустя, когда скандал вокруг всего этого разросся, земельное правительство спохватилось и перевело директора школы в библиотекари.

Единственный раз в городе Госларе суд приговорил педагога-неонациста к уплате 1500 марок штрафа. В разделе писем местной газеты другой учитель выразил удовлетворение приговором суда. Это имело для него самые плохие последствия: увольнение со службы, запрет на профессию, так как он-де нарушил «обязанность государственного служащего воздерживаться от публичных высказываний своего мнения». Осужденный нацистский агитатор, разумеется, сохранил право преподавать дальше.

Подобная откровенная поддержка неонацистов уже сама по себе позволяет сделать недвусмысленные выводы по поводу позиции правительства земли Нижняя Саксония. Еще больший скандал разразился после того, как земельный министр юстиции – факт сам по себе уникальный в истории юстиции Нижней Саксонии – подал федеральному президенту прошение о помиловании одного агента-двойника, осужденного за участие в деятельности правоэкстремистской террористической группировки.

Перед лицом подобных фактов долг граждан – предпринимать контрмеры, продиктованные чувством ответственности. Вокруг нашего театра вскоре образовалась беспартийная гражданская инициатива. Она называлась: «Ганновер не должен стать коричневым». Воззвание подписали более ста уважаемых жителей города. Характерно, что некоторые депутаты СДПГ в местном парламенте из-за этого были подвергнуты озлобленным нападкам со стороны земельного правительства.

Мы прилагали усилия, старались оказать общественное давление на власти и вынудить их принять меры против нацистской нечисти. Мы выдвинули требование – дать наконец возможность школьникам узнать правду о преступлениях гитлеровского фашизма. От господина министра я получил вежливый ответ, звучавший примерно так: да, да, он пытается делать то же самое. Однако конкретное предложение – дать возможность ныне живущим жертвам нацистской диктатуры рассказать обо всем школьникам – не было принято. Очевидно, в министерстве побоялись, что просвещение школьников со стороны таких людей заведет молодежь слишком далеко.

Опасность получить ярлык «враг конституции» куда больше грозит в ФРГ бывшим узникам нацистских концлагерей, чем их бывшим охранникам или тем, кто в свое время содействовал созданию фабрик смерти, сам был соучастником преступлений или хотя бы просто попустительствовал этому. Имеются в ФРГ также судебные протоколы и распоряжения, согласно которым преследования, аресты и убийства – по меньшей мере в отношении коммунистов – по сей день считаются справедливыми.

Наша гражданская инициатива подала запрос городским властям, запрашивая разрешение на организацию антифашистского информационного стенда – причем мы сознательно хотели выставить его на том же месте, которое обычно привыкли занимать нацисты. По почте пришел отказ.

Я позвонил в соответствующее ведомство и попросил объяснить причины. «А я и не намерен вам ничего объяснять», – последовал грубый ответ.

– Но ведь неонацистам вы каждую неделю регулярно даете разрешение?

– Да.

– Почему?

– Мы обязаны это делать.

– А как же мы? Почему нам нельзя?

– А вам – тут полиция против.

Ах, вот в чем дело. Что ж, зададим вопрос полиции. Что я и сделал.

– Разумеется, господин Киттнер, мы можем мотивировать наше решение: на то же самое время намечена демонстрация сторонников охраны окружающей среды, которая пройдет через старый центр города. Мы опасаемся, как бы не произошло серьезных столкновений между вами.

Верх наглости! Сторонники охраны окружающей среды и антифашисты никогда не рассматривали друг друга, как враги, наоборот, как единомышленники, и представитель полиции, разумеется, прекрасно об этом знал. Его шитая белыми нитками мотивировка была явно притянута за уши. К тому же я не мог не услышать откровенной издевки в его голосе.

Тем не менее я сделал вид, что принял доводы всерьез, заручился по телефону согласием дружественного нам руководства демонстрацией и вновь позвонил в полицию.

– Могу сообщить вам радостную новость: организаторы демонстрации в поддержку охраны окружающей среды согласны с проведением нашей акции, более того, они ее приветствуют. Если необходимо, я могу в течение двух часов привезти вам их согласие в письменном виде. Таким образом, я думаю, проблема снята?

– Ошибаетесь, господин Киттнер. Разрешение вам мы все равно не дадим.

И даже упоминание о могущем разразиться общественном скандале привело лишь к одной уступке: выставить информационный стенд нам разрешили, но так далеко от центра, что это сводило на нет весь смысл нашей акции. И вообще остается только удивляться, как это представитель полиции не выбрал пригородный лес в качестве подходящего места для антифашистской агитации.

Информационный стенд мы не смогли организовать. Заголовок в субботнем выпуске газеты «Нойе прессе» гласил: «Скандал. Разрешение – неонацистам, от ворот поворот – антифашистам». Комментарии излишни.

Федеративная республика извлекла уроки из опыта Веймарской республики, охотно пишут буржуазные политологи.

Вот только какие?

КАК Я НАБИРАЛСЯ ОПЫТА И ПОСЛЕ ЭТОГО ОДНАЖДЫ БЕСПРИЧИННО ПЕРЕЖИВАЛ

Пограничный контроль, если верить заявлениям видных полицейских чинов Федеративной республики, проводится главным образом для сбора некоторых сведений о гражданах. Например, фотокопирование паспортов дает возможность составить диаграмму передвижения населения. На границе это якобы делать легче, удобнее, а главное – без особых затрат, которые потребовались бы, если бы этим занималась полиция внутри страны.

Сведения о моей личности, собранные полицией и тайными службами, о чем я уже рассказывал в других главах, составляют без преувеличения целые тома. Но и я со своей стороны также накопил немало впечатлений во время переездов через границы, и составленная на их основе политическая диаграмма ФРГ является достаточно подробной.

Как правило, стражи границы моего государства подвергают меня более основательной проверке, нежели других путешествующих. Почти каждый раз до пересечения шлагбаума мою машину выводят в сторону из общей колонны для более тщательного досмотра.

Когда я однажды вполне, впрочем, дружелюбно поинтересовался причинами такого непонятного обращения со мной, один из западногерманских стражей границы спокойно объяснил мне: «Все дело в вас, господин Киттнер. Если вы хотите это изменить, вам нужно сперва самому измениться». Дельное замечание.

Другой пограничник прокричал мне вдогонку, когда я уже въезжал на территорию Люксембурга: «Проваливайте! Проживем без вас и ваших поучений!» Его люксембургский коллега по другую сторону шлагбаума, слышавший все это, был явно смущен. Он с сочувствием похлопал меня по плечу и жестом показал, что я могу следовать дальше без всякого контроля.

В другой раз у меня произошла самая настоящая политическая дискуссия. Точнее, я сам спровоцировал ее. При этом я следовал указаниям федерального пограничного ведомства, настоятельно рекомендовавшего своим служащим вовлекать путешествующих в непринужденный разговор якобы личного характера и, направляя его в нужное русло, провоцировать их на необдуманные высказывания для выуживания полезной информации. Действуя по принципу «все равны», я решил повернуть их оружие против них же самих.

Возле государственной границы между ФРГ и ГДР в городе Хельмштедте стоял большой щит: «Путешествующие! Сообщайте обо всех заслуживающих внимания происшествиях немедленно после того, как вы покинете зону!»

Договор об основах взаимоотношений между двумя германскими государствами давно уже вступил в силу, а здесь еще по-прежнему официально использовали лексику времен «холодной войны», когда ФРГ претендовала на единоличное представительство интересов всех немцев. Столь откровенная наглость обозлила меня. Поскольку я не очень спешил, а в машине багажа практически не было, так что, если бы они и устроили мне из чувства мести досмотр с пристрастием, это все равно не могло бы длиться бесконечно, я ринулся в бой очертя голову.

– Я хотел бы сообщить об одном важном происшествии в зоне, – заявил я. – Возле Брауншвейга образовалась огромная пробка.

Пограничник не заметил издевки:

– Сам знаю. Зачем вы мне это говорите?

– Здесь же написано: сообщать о заслуживающих внимания происшествиях после того, как покидаешь зону.

– Но вы же едете из Ганновера.

– Это так, – сказал я невинно, – но на щите не указано, какая зона имеется в виду. Вот я и подумал: наверняка та, которую я сейчас покидаю… Ведь здесь так и написано.

Человек, сидевший в будке, чуть не подпрыгнул от возмущения!

– Здесь Германия! – взволнованно пояснил он мне. – Зона – это которая там, по ту сторону!

– Но ведь у нас есть договор об основах отношений, он официально подписан обеими сторонами. Почему же вы пишете «зона»?

– Это не государство! – залаял он в бешенстве, – Это зона!

Такая наглость в устах официального лица снова обозлила меня. Я демонстративно отвел назад руку, в которой держал паспорт:

– Ну, если это не государство, то тогда это тоже не государственная граница. Тогда я могу не предъявлять паспорта. Хотите, могу показать удостоверение личности.

При этих словах тип разбушевался:

– Немедленно дайте паспорт!

Разумеется, я был вынужден подчиниться, но не отказал себе в удовольствии оставить за собой последнее слово:

– Тогда, выходит, это все-таки государственная граница и, следовательно, по другую сторону находится государство.

– Если бы всего этого не было, – сказал он резко и поучительно, – если бы всего этого не было здесь, мы бы стояли сейчас где-нибудь за Польшей.

Он так и сказал: за Польшей.

В мае 1978 года я гастролировал в австрийском городе Браунау. Следующее выступление было в Иннсбруке, который, хотя тоже находится в Австрии, но более короткая дорога к нему ведет через ФРГ: нужно проехать 60 километров по западногерманской территории. Если же выбрать маршрут через Австрию, то придется сделать здоровенный крюк километров в двести по узким горным дорогам и перевалам из-за вклинившегося в этом месте участка территории ФРГ. Итак, мне предстояла транзитная поездка по собственной стране.

На переезде баварский пограничник, как только увидел номер моей машины, обратился ко мне по имени, даже не заглянув в паспорт.

– Господин Киттнер, чтобы с самого начала все было ясно: у меня пограничный контроль займет часа три-четыре, раньше освободиться и не надейтесь.

Меня охватил страх: я спланировал все до минуты; кто же мог рассчитывать на подобное во время краткого пересечения границы? Уже третий час, если четыре часа уйдет на контроль, да к этому прибавить еще час езды, новое пересечение границы (а кто знает, какие новые сложности могут возникнуть там?), потом еще час езды, да установка декораций в лучшем случае займет еще час. Это значит, на предстоящее выступление в Иннсбруке можно наплевать и забыть. Я объяснил ситуацию. Пограничник оставался тверд.

– Минимум три часа… Вас я буду осматривать основательно, господин Киттнер.

Слово «вас» он произнес с ударением.

– Но почему же так долго, бог ты мой, целых три часа… ведь это же транзит через собственную страну?

– Судите сами, – с удовольствием стала объяснять личность в униформе, – у вас же много костюмов, они наверняка не новые, но это дела не меняет. Вы могли купить их и в Австрии. Мы должны осмотреть каждый из них по отдельности, описать, в каком они состоянии. Потом, смотрите дальше: прожекторы, гитары, динамики…

Он знал наизусть все содержимое багажника, не заглядывая в машину.

– Наверняка, у вас еще несколько сот метров кабеля, мы должны измерить его длину, лучше всего дважды, дабы не было ошибки, – здесь в его голосе прозвучала неприкрытая издевка, – необходимо все записать, запротоколировать, выписать квитанции, на все это потребуется время. Кроме того, вам придется еще заплатить таможенную пошлину или в течение трех недель представить доказательства, что все это вы действительно купили у себя на родине.

Меня охватила паника: он решил поиздеваться надо мной. Да здесь не хватит и трех часов, если за дело взяться всерьез: мерить каждый кусок декорационного материала, протоколировать каждый винтик. Да и потом: как мне доказать, где я 12 лет назад покупал этот кабель или тройник… Чистой воды глумление. Тип оставался непреклонным, и помочь здесь могло в лучшем случае только одно: «Я хотел бы поговорить с вашим начальником!»

Мерзкий тип вызывающе медленно потащился к зданию таможни. Двадцать минут спустя, показавшихся мне вечностью, он вернулся.

– Шеф велел передать, – объявил этот цербер, живущий за счет налогов с населения, – если хотите, можете оставаться в Австрии.

И еще добавил сквозь зубы:

– Советую как следует зарубить себе это на носу.

Я повернул назад. С огромным трудом я все же провел иннсбрукские гастроли: отыскал другой пограничный пункт, неподалёку от автострады. На всякий случай дождался, пока к нему сперва подъедут два старых тяжело груженных автомобиля, в каких обычно разъезжают иностранные рабочие (эти были из Турции). Я вклинился между ними. Как и ожидалось, моя машина показалась таможеннику наименее подозрительной из всех трех, надписей политического характера, наклеенных на багажнике, он не увидел. Контроль прошел без проблем.

В 1973 году отцы города Базеля решили подрезать крылья местному городскому театру, лишив его финансовой поддержки: в их глазах он выглядел чересчур прогрессивным. Коллеги обратились ко мне за помощью, и я поехал, чтобы выступить на концерте солидарности в этом храме муз, над которым нависла угроза. Намеченный для выступления день плохо вписывался в план моих гастролей. Был только один выход: ехать поездом и к тому же, учитывая дальнейшие напряженные выступления, взять билет в дорогой спальный вагон.

В Базеле на вокзале поезд ненадолго останавливается: пограничные формальности. Я уже начинал дремать, как вдруг услышал голос проводника на перроне, который вполголоса о чем-то переговаривался с пограничниками.

– В вашем вагоне едет Киттнер? – внезапно отчетливо услышал я. Сон мгновенно улетучился. Скрывать мне нечего, но там, судя по всему, против меня опять что-то затевалось.

– Тогда пошли. – Голос второго подтверждал мои опасения. Затем по коридору зазвучали тяжелые шаги, перед моим купе они стихли. Кто-то кулаком забарабанил в дверь.

– Немецкая таможня. Откройте, пожалуйста.

Они, видно, и в самом деле решили взять меня в оборот. Я поспешно натянул брюки, слегка возбужденный, в ожидании очередных неприятностей со стороны властей. Когда я открыл дверь, то увидел сияющие, дружелюбно улыбающиеся глаза двух человек, одетых в форму.

– Товарищ Киттнер, дай нам автограф!

А второй добавил:

– Мы оба – члены организации «Молодые социалисты» и в прошлом году были у тебя на выступлении в Лёррахе. Нам очень понравилось.

Это был бальзам на сердце. Но здесь я должен оговориться: в 1973 году практика запрета на профессии ещё не приняла таких масштабов, как это случилось позднее, вскоре после описанной сцены. Сегодня эти таможенники не смогли бы позволить себе ничего подобного.

«Петь запрещается»: Дитрих Киттнер на демонстрации безработных

У меня есть копии трех судебных обвинений, выдвинутых против людей, которым грозил запрет на профессию. Всем трем обвиняемым инкриминировалось посещение ими выступлений Киттнера. По вполне понятным причинам я пока еще не могу предать гласности эти факты в своей стране, там, где я живу и работаю.

КОНФУЗ

Кроме сценического реквизита, в моем платяном шкафу нет никаких атрибутов буржуазного благосостояния, без которых многие люди не мыслят своего существования, – таких, например, как «пиджак однобортный из особо ноской материи со скромным рисунком» или «модный двубортный костюм, приталенный, 60 % чистой шерсти» (брюки с манжетами, косые карманы, несминаемая складка), я уж не говорю о смокинге или фраке. Я не обзавелся даже более или менее приличным галстуком, если не считать тех, что мне подарили: не люблю носить на шее эту удавку. В этом – мой шик. Я могу себе это позволить, так как на официальные приемы меня приглашают нечасто, а потому дорогой гардероб означал бы для меня выброшенные деньги: никогда бы не смог износить его.

А если мне и предстоит «выход в свет», я нахожу выход из положения и одеваюсь так, чтобы не оскорбить своим видом приглашенных гостей и не поставить хозяев в неловкое положение. В таких случаях я извлекаю на свет божий черные вельветовые брюки, бережно хранимые для подобных случаев, удобную и чистенькую куртку того же цвета и из того же материала. Для того чтобы весь ансамбль был выдержан в принятых в обществе черно-белых тонах, стараюсь заблаговременно сдать в чистку белый свитер. Экипировавшись таким образом, я своим видом не вношу особого диссонанса в атмосферу юбилеев, свадеб, похорон и приемов.

Когда руководитель Постоянного представительства ГДР в Бонне Михаэль Коль устроил в Ганновере прием по случаю своего официального вступления в должность, он пригласил на него не только представителей политических и общественных кругов земельной столицы, но и оппозиционных деятелей культуры и – что следует особо отметить, поскольку в ФРГ такие вещи, к сожалению, совершенно не приняты, – также рабочих. Тем самым он продемонстрировал не только знание дипломатического этикета, но и суверенный стиль поведения, характерный для представителя социалистического государства. Я тоже оказался в числе приглашенных.

Киттнер выступает перед бастующими рабочими судостроительной верфи в Бремене

Нижнесаксонское земельное правительство, по слухам, направило в связи с этим послу официальный протест: приглашение господина Киттнера в период, когда накал демонстраций «Красного кружка» достиг своего апогея, является-де «недружественным актом». Но на представительство ГДР это явно не произвело никакого впечатления, так как и на следующий прием мне опять пришло приглашение. Это радует меня до сих пор, и я нисколько не сожалею, что в то время мне приходилось, уходя с демонстрации, делать здоровенный крюк, чтобы заехать домой и переодеться в свой роскошный вечерний костюм.

Дипломатический прием, после того как были произнесены приветственные речи, проходил, как обычно, в непринужденных беседах разбившихся на группы гостей. Некий пожилой господин, занимавший в ХДС какую-то официальную должность, подняв свой бокал, добродушно обратился ко мне:

– Вот видите, господин Киттнер, вам, представителям искусства, живется легче, чем нам: вам не приходится париться в парадных костюмах.

– Это одна из немногих привилегий, которые у нас есть, – так же любезно парировал я.

Господин решил, видимо, отплатить мне за такой ответ и нанес сокрушительный удар:

– Но преимуществами свободного Запада вы охотно пользуетесь, не правда ли? Скажите-ка: ведь такую шикарную куртку, что на вас, там у них не купишь. – Под «там, у них» он имел в виду ГДР.

В ответ на это я молча распахнул куртку и показал господину, знавшему толк в моде, этикетку, пришитую изнутри: «Народное предприятие по пошиву верхней одежды в Вернигероде». Эту добротную вещь я в свое время купил в ГДР, когда неожиданно выяснилось, что мне предстоит вечером идти на прием по случаю нашей премьеры.

Господин из ХДС лишился дара речи. Не говоря ни слова, он быстренько отошел и присоединился к другой группе беседующих.

МЕНЯ ОПОЗНАЛИ

Как-то раз, делая покупки в универмаге Магдебурга (ГДР), в одном из отделов я обнаружил нечто, меня приятно поразившее. Это был широкий ассортимент таких замечательных вещей, которые бесполезно искать в гигантских торговых центрах, принадлежащих концернам ФРГ. А именно: «знамя красного цвета, 120 X 120 см, I сорт», изготовлено в 1977 году народным предприятием «Бандтекс» в Пульснице. Или же флаг меньшего формата, 60X100 см, изготовленный народным предприятием «Планета» в Эппендорфе. Имелось также знамя, которое можно вывесить из окна (хотя до Первого мая было еще далеко), тоже первого сорта, 40x60 см, вдобавок сниженное с 2 марок 90 пфеннигов до 1 марки 60.

Вспомнив о том, как нам дома часто приходилось заниматься кройкой и шитьем, я, обрадованный, накинулся на товары, закупив столько, чтобы этого хватило мне и моим друзьям минимум на год. К тому же я приобрёл – какой все-таки замечательный универмаг – несколько лозунгов и транспарантов, призывающих к солидарности с чилийским народом и к поддержке движения за освобождение Южной Африки.

Возле кассы продавщица спросила меня: «Вам нужна квитанция?»

Я отказался. Молодая женщина недоверчиво покосилась на меня и в легком недоумении спрятала квитанционную книжку. Внезапно ее лицо просветлело. «Ах, вон оно что, поняла, вы товарищ из ФРГ?»– улыбнулась она мне. Еще немного, и она ободряюще похлопала бы меня по плечу.

То, что в западногерманских магазинах, к сожалению, не купишь этих важных символов рабочего движения, тем более по себестоимости, объяснять этой милой женщине было не нужно.

КАК Я ОДНАЖДЫ КРУПНО ОШИБСЯ

В конце 60-х годов известный в то время киноактер Вольфганг Килинг на некоторое время покинул ФРГ и переселился в ГДР. На родине за свои критические высказывания, а также за недостаточно лояльное отношение к государству он долгое время не получал никаких ролей. Кстати, Килинг, чьим амплуа были роли негодяев, несколько лет назад сыграл в откровенно антикоммунистическом хичкоковском боевике «Разорванный занавес» роль агента госбезопасности ГДР (по сценарию – отпетого мерзавца). Он создал столь отвратительный образ, что посетители свободнодемократических кинотеатров, воспитанные на «Бильд-цайтунг», стонали от удовольствия, когда его противник, типичный представитель Запада (разумеется, блондин), размахивая кухонным ножом, расправлялся с недочеловеком с Востока. Киногерой западного мира в духе Джеймса Бонда проливал на цветном экране коммунистическую кровь литрами. Когда упорно цепляющееся за жизнь чудище с партийным значком СЕПГ на лацкане было повержено и испускало стоны, его под ликующие аплодисменты любителей кино настигал заслуженный конец: в газовой печи(!). Садизм и любовь к западным свободам в трогательном единении переплелись друг с другом в высоком искусстве эпохи «холодной войны».

Мы с Кристель, оба любители детективов, ничего не подозревая, пришли однажды в какой-то кинотеатр, чтобы посмотреть этот фильм. Когда началась описанная сцена, мы поднялись с мест и с громким протестом покинули зал. К нашей радости, мы оказались не единственными: десять или двенадцать молодых людей, которые тоже нашли это зрелище отвратительным, присоединились к нам. Более того, они потребовали назад деньги за билеты и устроили с владельцем респектабельного кинотеатра весьма неприятную для него дискуссию.

И то, что теперь артист, воплощенная господствующая идеология на экране, добровольно отправился в логово социализма, неизбежно должно было натолкнуть политиков от культуры в ФРГ на размышления о том, насколько личность актера может совпадать с его ролью. Особые сожаления по поводу случившегося должен был испытывать министр внутренних дел: ведь это он вручил Килингу федеральную премию кино незадолго до его отъезда в ГДР – аляповатую статуэтку из чистого золота, которую тот, в довершение ко всему, демонстративно передал западноберлинскому Республиканскому клубу в качестве прощального дара с условием продать эту дорогую вещь с аукциона, а деньги передать Фронту национального освобождения Южного Вьетнама.

К этому времени я в кругах левых пользовался солидной репутацией как аукционист, проводивший распродажи, выручка от которых поступала в фонды солидарности. Регулярно по окончании представлений я пускал с молотка свою фуражку с красной подкладкой или иной сценический реквизит, а вырученные деньги передавал в фонд солидарности с вьетнамским народом. Позднее, после фашистского переворота в Чили, мне удалось собрать и таким путем перевести на счет Народного фронта почти 100 тысяч марок. Поэтому Республиканский клуб попросил меня провести и эту распродажу в пользу Вьетнама.

Итог аукциона в Западном Берлине – вырученная сумм; превысила стоимость золотого трофея – больше свидетельствовал о чувстве солидарности людей, чем о жажде приобретательства. Для федерального правительства это наверняка было горькой пилюлей: будучи учредителем премии, оно против своей воли внесло вклад в укрепление Фронта национального освобождения Южного Вьетнама. Все участники аукциона были довольны его исходом.

Только вот у меня по окончании аукциона возникла серьезная проблема. Дело в том, что руководство Республиканского клуба в силу своей вошедшей уже в поговорку организационной безалаберности забыло подумать о моем ночлеге. Все западноберлинские гостиницы были переполнены из-за проходившего в то время очередного конгресса. И вот, когда мы с Кристель поздно вечером стояли перед дверями клуба, не зная, что делать, к нам подошел какой-то парень.

– Товарищ Киттнер, – слово «товарищ» он произнес с ударением, – ваша проблема решена. Вы заночуете у меня. В Кройцберге ^[29]у меня отдельная квартира – она в вашем распоряжении.

Наш благородный спаситель вызывал чувство большого доверия. Тому, кто во время подъема студенческих волнений обращался к другим со словами «товарищ», верили безо всякого: он не мог быть плохим. Да и внешний вид парня подкреплял наши предположения. Будь он гладковыбритым, в белой рубашке с галстуком, с ним, как говорят, все было бы ясно: тот, кто приносил революционнную растительность на лице в жертву бритве, мог быть, согласно господствовавшему тогда убеждению, только агентом классового врага. Нашего же квартировладельца с густой красной бородой, в потрепанной куртке, сплошь утыканной значками крайне радикального политического содержания, не пустил бы к себе на порог ни один лавочник, более того, он немедленно вызвал бы полицию. Человек с такой внешностью был воплощенным ужасом добропорядочных граждан, он мог быть только бескомпромиссным борцом против господствующего строя. Поэтому мы охотно приняли его великодушное предложение переночевать в его нетопленной кройцбергской квартире. В благодарность перед отъездом мы оставили ему свою пластинку, подписав ее и указав наш адрес. Мы положили ее на матрац, валявшийся на полу, – в те годы это была обычная меблировка в подобных квартирах. Так я познакомился с Гюнтером Ф., или, как он сам любил называть себя, с Карлом-Георгом Гюнтером де Ф.

Несколько месяцев спустя мой новый друг без всякого предупреждения объявился как-то вечером в нашем ганноверском «Клубе Вольтера». Сердечный прием был несколько подпорчен из-за исходивших от него густых алкогольных паров (таков был его стиль, как я узнал позднее). Гость походил на классического царского курьера, причем не только потому, что на дворе стояла зима и он отряхивал снег со своего мехового пальто, шапки и бороды. Осторожно оглядевшись по сторонам, он извлек из кармана изрядно помятый клочок бумаги. «На, читай», – сказал он приглушенным голосом и выжидательно уставился на меня. Я прочитал: «Пропуск. Товарищ Карл-Георг Гюнтер де Ф. совершает поездку по поручению Социалистического союза немецких студентов. Просьба оказывать ему всяческую помощь, в том числе и финансовую». Под документом красовались пять различных штемпелей. Формулировка «в том числе и финансовую» выглядела особенно примечательной.

«Что ты хочешь этим сказать? – спросил я удивленно. – Ночевать ты и без того можешь у нас. Но сначала тебе надо чего-нибудь поесть и выпить. Пошли к стойке!»

Признаться, я был несколько ошарашен: мы бы оказали нашему другу гостеприимство и безо всякого пропуска. Хотя, может быть, он гордился своей бумагой…! Она придавала ему вес.

После ужина курьер, скроив на лице мину заговорщика, отвел меня в сторону: «Дитрих, нам нужно оружие».

Я чуть не упал от удивления! Нет, кто бы мог подумать! Кроме старого, отслужившего свое швейцарского карабина, используемого в качестве реквизита, у меня не было ничего подходящего, что можно было бы использовать для ведения классовых сражений в ФРГ. Поэтому я с чистым сердцем ответил: «У меня ничего нет. Сходи в оружейный магазин "Лёше", напротив клуба, там ты можешь купить оружие».