Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 29 страниц)

«Часть отправим на склад, а часть выбросим».

«Не могли бы вы отдать нам хотя бы те, которые вам не нужны?»

«Нет, нельзя, у нас есть инструкция. Их нужно выбросить на свалку».

Я взываю к добрым чувствам коллег из учреждения, столь прекрасно субсидируемого: «Я мог бы избавить вас от малоприятной поездки на свалку, сделать это за вас. Вы же сэкономите деньги». Говоря это, я подмигиваю.

Администратор реагирует кисло: «Вы что, смеетесь надо мной?»

Только после нашего обращения к обер-бургомистру (перед этим мы проинформировали и прессу), которому мы привели такой аргумент, что вот, мол, можно помочь театру без каких-либо денежных затрат, последовало письменное распоряжение продать нам стулья. Таким образом мы однажды оказали финансовую поддержку государственному театру. Когда через восемь лет начали проваливаться первые кресла, новое руководство театра передало нам несколько запасных сидении – на этот раз бесплатно: они восемь лет провалялись на старом складе с прохудившейся крышей.

Но в любом случае мы внакладе не остались: при открытии мы могли предложить публике хорошо известные кресла городского театра. Некоторым из его посетителей это пришлось по вкусу: возникало ощущение, что здесь они как у себя дома. Кроме того, кресла были действительно удобные. Те, кто целый день вкалывает на работе, – а мы хотели видеть у себя и рабочих – заслуживает право хотя бы в театре посидеть с комфортом. Хотя это и идет вразрез с широко распространенной в левых театральных кругах теорией о преимуществе деревянных скамеек. Все в нашем театре было расставлено так, чтобы каждая мелочь была к месту. При этом моя страсть к отточенности деталей все возрастала. Так, мне срочно потребовался для театра бюст Маркса. (К некоторым основным политическим направлениям театра люди должны привыкать, не только знакомясь с программой, но и чисто оптически.) А достать такое в ФРГ не так-то легко. Своим друзьям, товарищам и знакомым мы прожужжали все уши по этому поводу. Мы считали, что без бюста открывать театр невозможно. В конце концов мы получили в подарок целых три могучих скульптурных изображения. Именно третий бюст – дар коллег из берлинского кабаре «Дистель» (ГДР), он выглядел особенно внушительно – подошел нам, поскольку полностью отвечал нашим представлениям.

И сегодня Кристель любит иногда поддразнивать меня, вспоминая еще одну мою идею. В театре, разумеется, должны быть и еда, и напитки. Дабы не возникало противоречия между головой и желудком, мы составляли меню с такой же тщательностью, как и программу выступлений. Мы старались обязательно включить в него что-нибудь экзотическое, что редко бывает в других местах: бамбергское пиво («Солидарность с борющимися баварскими демократами!») и саксонское вино, уникальное в ФРГ блюдо «солянка» и настоящий кубинский ром. В ходе многочасовых дебатов я настоял на глинтвейне. «Но это же очень трудоемкое дело», – справедливо заметила Кристель. «Ну да, – мечтательно говорил я, – зато какой аромат, особенно зимой, это же важно…»

Мы устояли против искушения оклеить наше убежище более или менее оригинальными плакатами, как это принято у кабаретистов. Вместо этого мы решили: если уж в нашем распоряжении собственные стены и никто на нас не давит, то отдадим их на откуп коллегам из сферы изобразительного искусства. Один будет дополнять другого. Мы организовали бессчетное число выставок политической графики и живописи, нашедших отклик по всей стране.

Несколько уголков мы сознательно ничем не заполнили: пусть, дескать, они «покроются патиной». И действительно, с течением лет пробелы были заполнены разными забавными вещицами, напоминавшими нам о прошлых гастролях, посланиями солидарности, реквизитом и документами, связанными с историей «Театра на Бульте». Сегодня иным посетителям требуется немало времени, чтобы до начала представления обозреть стены – словно в каком-нибудь музее.

Если организуешь кабаре, помни: во всем должен ощущаться свой неповторимый почерк. Поэтому я все эти годы, подобно легендарному театральному директору Штризе, сам восседал за кассой, с тем чтобы в последнюю минуту вбежать на сцену. Это тоже имело свой смысл: дело тут было, конечно, не только в экономии расходов на содержание персонала.

Вообще желающие попасть к нам должны были сперва (как во времена, когда существовали подпольные кабачки) спускаться по ступенькам и стучать в подвальную дверь. Я собственноручно открывал им, приветствовал, продавал билеты, вешал верхнюю одежду в гардероб, а затем любезно предоставлял попечительству столь же заботливого капельдинера – моего сына, который сопровождал гостей на второй этаж и показывал, где их места. Но так как поначалу из-за этой беготни я порой поднимался на сцену запыхавшимся, мою роль портье пришлось в дальнейшем принести в жертву техническому прогрессу: поставить звонок и электрическую систему открывания дверей. Одежду у посетителя тоже стали принимать другие. Однако свое место за кассой я не захотел отдавать никому. Оно давало массу впечатлений, и беглый разговор с главным исполнителем настраивал публику на нужный лад.

В конце 1975 года, после трехлетней деятельности по оборудованию театра, настал наш час. С помощью Друзей-журналистов мы отпечатали экстренный выпуск «Ганноверского театрального курьера» – чисто внешне, но ни в коем случае не по содержанию он был похож на презренную «Бильд-цайтунг» – и разносили его по кафе и забегаловкам. «Наконец-то у Ганновера есть свое кабаре! Открыт Театр на Бульте» – гордо провозглашал заголовок.

2 декабря 1975 года я действительно впервые вышел на сцену ТАБа и предстал перед публикой. Зал был переполнен, мы с Кристель – счастливы.

Что началось потом – об этом мы и мечтать не могли: с первого же дня (сейчас прошло уже более десяти лет) билеты на спектакли раскупались на корню. Ежегодная цифра посещений – наша гордость – составила 106 процентов. Цифра эта объясняется тем, что мы давно перенесли в зал стулья из жилых комнат. Временами зрителям приходилось заказывать билеты предварительно за четыре или пять недель – и это в Ганновере, никогда не отличавшемся особым пристрастием к кабаре. Находились люди, приезжавшие издалека на выходные дни специально для того, чтобы попасть на наши представления. Радио заговорило вскоре о «Мекке для любителей кабаре», а в одном из исследований, перечислявших особые достопримечательности крупных городов, нас, несмотря на наши радикальные воззрения, торжественно зачислили в разряд одного из главных мест развлечений в Ганновере.

Однажды вечером к моему кассовому столику энергично подошел хорошо одетый господин и, не говоря ни слова, выложил двадцатимарковую купюру: «Один билет».

– Вы делали предварительный заказ?

– Нет.

С удивлением и легким состраданием я глядел на него снизу вверх. Должен признаться, что подобные сцены я разыгрываю с большим удовольствием: «О, вы, по-видимому, не из Ганновера. У нас нужно делать заказ за три недели. Сейчас я могу вам только посоветовать подождать еще минут десять. Без пяти восемь мы распродаем заказанные и невостребованные билеты. Шансы неплохие: вы шестой в списке ожидающих».

Список ожидающих – это как бы наша резервная скамья: благодаря ему не пропадает ни одно место в зале. Внести себя в этот список можно и по телефону. Несколько стульев мы поставили напротив кассы, на них сидят и ждут люди, зорко наблюдая, чтобы никто не прошел без очереди. Кое для кого это уже само по себе является маленьким театром, увертюрой к спектаклю.

Вот и сегодня намечалось, кажется, еще одно бесплатное представление. Но энергичный господин, похоже, не желает включаться в игру.

– Ну, давайте, не тяните, – хрипит он и выкладывает на стол еще десять марок. И когда я оставляю его жест без внимания – еще пять.

– Нет, так действительно не делается, – внушаю я ему подчеркнуто дружески, – другие люди пришли еще раньше. Не можем же мы здесь открывать «черный рынок».

Хорошо одетый господин начинает сердиться:

– Послушайте-ка, я специально тащился сюда в такую даль, чтобы увидеть господина Киттнера. Кстати, я его очень хорошо знаю. Мы с ним друзья.

Очередь начинает хихикать. Большинство ожидающих знает меня в лицо.

Я не теряю самообладания:

– Пожалуйста, поймите, я не могу делать для вас исключение.

– Тогда я вам кое-что скажу, – теперь он распоясывается окончательно. – Если вы сейчас же, немедленно не дадите мне билет, я обращусь к шефу и у вас будут крупные неприятности.

Уж не грозит ли он мне увольнением? (Да и кто меня должен уволить? Разве что, сам себя.) За свое рабочее место я могу не волноваться. Я с сожалением пожимаю плечами, но тут же слышу командный голос:

– Тогда позовите мне господина Киттнера!

Приходится кусать губы, чтобы скрыть усмешку. Десять человек, ожидающих у кассы, испытывают те же чувства. Один из них роняет вполголоса:

– В самом деле, да вызовите же вы ему господина Киттнера, пусть он наконец успокоится.

Подавленные смешки.

Я остаюсь непреклонным и не желаю выходить из своей роли кассира. Вежливо, но твердо я указываю моему недогадливому поклоннику:

– Мне ужасно жаль, но при всем моем желании я никак не могу этого сделать, поверьте мне.

И это святая правда.

Энергичный господин не сдается, но в конце концов, ворча, присоединяется к ожидающим. Нетрудно догадаться, что я постарался найти ему место, причем даже во втором ряду. Здесь я мог лучше видеть его реакцию, когда его близкий друг Киттнер поднялся наконец на сцену и дружески подмигнул ему. От каких-либо других замечаний я решил воздержаться. И без того эффект был ошеломляющий.

И еще как-то раз, когда я сидел в приемной врача, один совершенно незнакомый мне человек с гордостью уверял меня, что в любое время может достать мне билеты в ТАБ: у него, дескать, «хорошие отношения с Киттнером». После этого я мог с чистым сердцем сказать своему врачу, что сегодня чувствую себя значительно лучше. Следует заметить, что маленькие театры в ФРГ не всегда переполнены, не говоря уже о тех из них, где выступают левые кабаретисты.

Мы были счастливы и на радостях в течение некоторого времени отвечали на телефонные звонки так (при этом в голосе у нас была смесь гордости и иронии): «Всемирно известный Театр на Бульте. Добрый вечер».

В первую годовщину существования нашего театра, которая совпала с пятнадцатилетием моей артистической деятельности, я в пику совету города, предрекавшему крах моего предприятия, собственноручно (!) укрепил над дверью табличку с несколько нескромной надписью: «Вместо мрамора. В этом доме жил и работал с 1972 года по… (вторую дату я по вполне понятным причинам оставил открытой) известный кабаретист, диссидент и борец за права человека Дитрих Киттнер. От благодарного совета».

Разумеется, за это муниципалитет меня тут же привлек к ответу. Представитель его осведомился:

– Не является ли это незаконным присвоением вами функций должностного лица?

– Видите ли, – с готовностью ответил я, – имеется в виду демократический совет или, если хотите знать, совет друзей кабаре.

К великому сожалению, народный представитель отреагировал на это разъяснение весьма болезненно.

Куда лучше развивались отношения с соседями по Бишофсхолердамм. Для многих, правда, открытие кабаре откровенно левого толка в солидном районе Бульт поначалу пришлось не совсем по душе. Первые полгода большинство жителей, за редким исключением, относились к нам вежливо, но сдержанно. На центральном вокзале в Мюнхене я однажды совершенно случайно встретился с социал-демократическим министром, входившим в тогдашнее земельное правительство Нижней Саксонии. Я его очень ценю. Неоднократно подвергаемый нападкам справа, я ощущал его незримое покровительство. Он осторожно огляделся по сторонам, убедившись, что никто из знакомых нас не видит, дружески поприветствовал меня и затем, все еще косясь налево и особенно направо, ответил мне (на мой вопрос), почему он до сих пор ни разу не пришел в ТАБ. «Честно говоря, я бы охотно заглянул к вам, но ведь тогда в ландтаге начнутся разговоры: министр торчит у этого красного Киттнера…»

Порой меня охватывало подозрение, что некие заинтересованные круги распускают слухи, будто у нас в театре зрителей рассаживают по местам, подталкивая в спину стволом автомата (разумеется, марки «Калашников»): «Сюда!»

Однако постепенно отношения с соседями стали дружескими и доброжелательными. Однажды одна милая соседка сказала мне: «Господин Киттнер, сначала мы все так ужасно боялись, а теперь – никогда бы не подумала – вижу, к вам ходит вполне приличная публика». После такого заявления я на мгновение лишился дара речи, но затем зачислил ее слова к разряду позитивных оценок. Новообращенная несколько раз приходила на нашу программу, и она была не единственной из жителей Бульта, обладавшая мужеством. Начиная со второго сезона стали увеличиваться заявки на билеты от тех, кто жил по соседству, желающих посетить кабаре Киттнера, «вон там, за уголком». Многие из них прошли конфирмацию в этом же здании и, подмигивая, рассказывали мне местный анекдот: «У пастора Венкебаха не спали только те, кто сидел на первых скамьях». Надеюсь, что на наших представлениях они не клевали носом.

Тем временем уже большинство местных жителей воспринимали ТАБ как «наш театр на Бульте». Во всяком случае, к такому выводу можно было прийти, послушав разговоры. Владелец единственной маленькой лавочки по соседству, помещая в газету рекламу, писал, что его заведение находится «возле ТАБа». Мне это было приятно, как хорошая рецензия.

Коммерческая сторона дела тоже потихоньку налаживалась. В антрактах мы показывали рекламные диапозитивы, политические – бесплатно, коммерческие – за деньги. То один, то другой бизнесмен, любитель искусств, время от времени давал нам рекламу. Таким образом он мог оказать финансовую поддержку очагу культуры и не платить с этих денег налогов. Для нас же все это имело и дополнительный эффект.

– Если городская сберкасса дает свои анонсы, – заявлял кое-кто из зрителей, боявшихся, как бы им чего не было за то, что они смотрят представления ТАБа, – значит, сюда можно ходить.

Когда «Круг христианско-демократических студентов» в своем информационном выпуске предостерегал против ТАБа: «Осторожно, не поддаваться шарму!», мы после этого стали скромно-горделиво величать себя одним из прекраснейших театров в мире.

Правильность нашей концепции подтверждалась и в другом отношении: ТАБ не выродился в чисто студенческий театр. В первые годы мы раз в месяц проводили анкетирование зрителей. Результат всегда был в целом одинаковым: примерно 30 процентов школьников и студентов, 26 – служащих, чиновников и прочих представителей так называемых престижных профессий, 8 – пенсионеров, 2 – лица, которым военная служба заменена гражданской, 2 – солдат, 8 процентов составляли «прочие» – безработные, домохозяйки, крестьяне и 22 процента – рабочие! Последний показатель – это сенсация в культурной жизни ФРГ.

Школьники, рабочие, студенты и лица, которым военная служба заменена гражданской, приходили иногда организованно, как на экскурсию.

Труднее приходилось солдатам. 12 военнослужащих из казарм в городе Нинбурге четыре раза по телефону заказывали билеты и ни разу не появились. Мы уже начинали выходить из терпения, но когда они пришли в очередной раз, чтобы сделать заказ, то объяснили, в чем дело. Их командир всякий раз, заранее узнав о запланированном посещении кабаре, в приказном порядке назначал их на ночное дежурство. В пятый раз их спасла военная хитрость. Они распустили слух среди товарищей, что намерены в этот раз устроить «хороший загул». Эти действия в глазах начальника казармы выглядели вполне патриотичными, и он отпустил солдат. Они, смеясь, рассказывали о своей солдатской смекалке. Я был тронут и угостил их выпивкой.

В отличие от большинства кабаре, которые длитель ное время выступают с одной и той же программой, мы с самого начала создали для нашего театра разнообразный репертуар. В первый же сезон мы показали четыре различные программы, которые сменяли одна другую, позднее их число увеличилось до восьми.

Разумеется, это стало возможным лишь потому, что мои программы затрагивают основополагающие проблемы общества. Примеры из повседневной жизни служат иллюстрациями – они всегда актуальны и легко заменяемы.

Поэтому не приходится удивляться, что некоторые из моих программ, постоянно обновляемых, выдержали уже свыше 1000 представлений. И поскольку основные проблемы, к сожалению, остаются неизменными, они составляют основу богатого репертуара ТАБа.

Дитрих Киттнер с табличкой «От благодарного совета»

К этому еще надо добавить выступления знаменитых коллег или талантливых новичков, которые раз или два раза в месяц гастролируют на сцене нашего театра. Это называется «"Бульт-экстра": специальные гастроли». Фотогалерея наших гостей со временем стала составной частью пропаганды германоязычного искусства малых родственных друг другу жанров: Хюш и Крайслер, Дегенхардт, Зюверкрюп или же Вальраф, Ханс-Петер Минетти, Экехард Шалль, Ильфа Шеер и Лин Ялдати, Хенниг Венске и Герд Большой. Рядом с Джоаной висит портрет улыбающегося Лотара Куше, Билл Рамсей расположен между Соней Келер и Зиги Циммершидом. Тут были Эккес Франк и Райнхольд Андерт, мим из Швейцарии Пантолино и его северный сосед М. А. Нумминен, обладавший уникальным голосом, а также знаменитое кабаре «Дистель» (ГДР), едва уместившееся в полном составе на нашей крошечной сцене. Легче было бы перечислить тех представителей малого жанра, которые не выступали еще с гастролями на сцене ТАБа.

За сезон – а это примерно сотня представлений с начала декабря по конец апреля – этот крошечный театр предлагал своим зрителям 15 различных программ. Поэтому кое-кто из ганноверцев по 15 раз в году совершал вечернее паломничество в Бульт, пополняя таким образом свое образование.

Как-то вечером после выступления во время обычной дискуссии какая-то молодая женщина задала мне каверзный – ах, назовем это лучше своим именем: злобный – вопрос с антикоммунистическим душком.

Я ответил ей честно, как думал и, по-видимому убедил ее, потому что в следующем квартале эта скептическая особа трижды или четырежды появлялась у кассы. При ее четвертом посещении во время дебатов, последовавших после спектакля, поднялся какой-то школьник и в точности повторил тот же самый вопрос которым эта женщина пыталась меня «уесть» несколько месяцев назад. Не успел я набрать воздуха, чтобы ответить, как молодая женщина опередила меня: «Погодите, господин Киттнер, вам чаще приходится полемизировать на эту тему, позвольте, сегодня это сделаю я».

И затем она разложила проблему по полочкам. Она пользовалась не только моими аргументами, но и привела еще множество других, дополнительных аспектов, подкреплявших тезис, против которого она когда-то сама выступала. Теперь я учился у нее, и это меня порадовало. Порадовал меня и учитель, признавшийся после первого представления, что раньше он из принципа никогда не читал даже газет, а теперь активно занимается профсоюзной деятельностью. И журналист, который после четвертого посещения поинтересовался, как можно вступить в «Объединение лиц, преследовавшихся при нацизме, – союз антифашистов», и не ограничился только вопросом, но и действительно сделал это.

Интерьер Театра на Бульте (ТАБа)

Разумеется, подобная миссионерская деятельность вызывает одобрение далеко не у всех. Во всяком случае, у официальных властей определенно не вызывает. Вскоре мы это ощутили, когда выяснилось, что не все наши расчеты оправдались.

Мы собирались вести хозяйство своими скромными силами, вдвоем с женой, взяв в помощь лишь одну подавальщицу. Несмотря на то что мы выкладывались, работая по 91,5 часа в неделю, и вынуждены были нанять на полставки еще одного человека, мы все равно из-за наплыва публики были не в состоянии обеспечить нормальную работу театра. Это порождало массу организационных проблем, все шло к тому, что мне нужно было жертвовать своей сценической деятельностью ради административной работы. То, что театр себя не окупает, особенно если ты устанавливаешь доступные цены на билеты, да еще при ограниченном количестве мест в зале, – в этом мы очень скоро убедились на собственном опыте. И вот мы оказались в тяжелой ситуации: театр постоянно переполнен, билеты распродаются, а финансовый дефицит растет.

Даже если бы я мог бросить все и выполнять только функции руководителя театра, наняв бесплатного исполнителя, автора текстов, режиссера, помощника режиссера, техника, осветителя, кассира, шефа рекламы и составителя графика, драматурга, бухгалтера, секретаршу, шеф-повара (ибо все эти функции выполняли мы с Кристель), если бы мы и дальше продолжали вкладывать в ТАБ часть денег, остающихся у нас на руках после гастролей, предотвратить экономическую катастрофу нам все равно вряд ли удалось бы.

Первейшее средство, к которому прибегают в подобных случаях частные предприниматели (перед лицом повышенного спроса на билеты), – «регулировать ситуацию с помощью финансовых рычагов». То есть повысить входную плату «для покрытия расходов», скажем, до 25 марок.; Этот путь для нас исключался по понятным причинам: мы не хотели превращаться в театр для избранных, а, напротив, стремились сохранить доступные цены для тех, кто мало зарабатывает.

В подобных случаях закон, изданный в соответствии с конституцией, предусматривает поддержку культурной деятельности за счет государственной казны. Мы тоже не понимали, почему к нашей публике отношение должно быть хуже, нежели к посетителям оперы или, скажем, какого-нибудь бульварного театра – те ведь получают субсидии дополнительно к средствам, вырученным от продажи билетов. Что ж, обратимся и мы за дотациями. Так началась маленькая война вокруг малых жанров искусства. На некоторых этапах она принимала весьма причудливые формы.

Особой любви ко мне власти не испытывали с самого начала – а если бы вдруг воспылали нежными чувствами, то это означало бы, что я делаю что-то не то. В течение всех этих лет они охотнее присылали нам извещения на уплату налогов вместо формуляров на дотации.

Нам было отказано даже в общепринятой для всех культурных учреждений скидке при оплате рекламы.

В перерывах между выступлениями приходится работать над реконструцией помещения ТАБа

В 1964 году меня – тогда еще руководителя Театра на Мельштрассе – однажды пригласили на «слушания», во время которых представители всех театров получают право излить свои жалобы и высказать просьбы городскому комитету по культуре. За два дня до начала «слушаний» мне позвонили из ведомства по культуре:

К великому сожалению, должен сообщить вам, господин Киттнер, что вас пригласили по ошибке. Пожалуйста, не приходите.

– Но у меня целая куча проблем. Они что, не интересуют комитет? В конце концов мы тоже театр.

– Вы вынуждаете меня сказать вам открытым текстом: ваше присутствие нежелательно.

Когда мы в 1973 году начали детально планировать наше предприятие на Бишофсхолердамм, то учли предыдущий опыт. Поначалу наш театр должен был называться «Логишер гартен», и под таким именем он и был занесен в 1974 году в адресно-телефонную книгу. Но затем меня осенило, что такое название только облегчит властям задачу укрепиться на прежних рубежах. «Господин Киттнер, мы охотно кое в чем помогаем театрам. Но ведь у вас же не театр, а кабаре с забегаловкой».

Нейтральное название театр на Бульте (ТАБ) показалось мне куда более разумным. Время очень быстро подтвердило, насколько оправданной была такая предосторожность.

Перестройка ТАБа к лету 1975 года подходила к концу, известна была и дата его открытия. С чувством гордости я поспешил к управляющему по делам культуры социал-демократу Лауэнроту – не для того, чтобы выклянчивать субсидии. Я просто хотел попросить его сделать нечто само собой разумеющееся: внести наш театр во всем известную сводную афишу, которая одновременно была и плакатом, и объявлением. Все без исключения театры города были там представлены. Для нас это было меньше всего вопросом престижа, главное – уменьшить чудовищные расходы на рекламу.

– У нас все готово, – начал я, – театр открывается 2 декабря.

При этом я сделал маленькую паузу, чтобы дать возможность представителю культуры произнести полагающиеся по такому случаю поздравления. В ответ послышалось лишь неодобрительное покашливание.

Все еще не теряя мужества, я продолжал:

– Я пришел по поводу сводной афиши…

– Ну, тут я должен развеять все ваши иллюзии: вашего театра это не касается.

Я был убит.

– Почему же нет?

Ответ хранителя очага культуры был ошеломляющим:

– Знаете, у нас здесь так много театров, и все они должны бороться за существование. Я не думаю, что остальные захотят увидеть на плакатах еще одного конкурента…

И на прощание добавил несколько приветливее:

– Видите ли, вы чересчур много берете на себя с вашим театром. Я не верю, что дела пойдут хорошо-

Но меня не интересовали его прогнозы, я хотел увидеть название своего театра напечатанным на сводной афише.

Не оставалось ничего другого, как уличить управляющего по культуре в его темных замыслах. Я мгновенно обзвонил все ганноверские театры, поговорил где с директором, где с главным администратором.

– Как мне сказал господин управляющий по делам культуры, вы воспринимаете наш театр как конкурента, поэтому вы против, чтобы мы… Именно это я и хотел узнать… не против ли вы…

Что могли ответить директора крупных театров на подобные вопросы? Их ответы, как и ожидалось, были положительными.

– Ну разумеется, господин Киттнер… прошу вас… не могу представить, как это пришло ему в голову… Каждый новый театр – это всегда прекрасно… Успехов вам…

И эти пожелания были честными. Да и что должен был заявить шеф крупного театра: что он опасается конкуренции со стороны нашей сцены размером в семь квадратных метров? Обрадованный, я вновь поспешил в ратушу,

– Все в порядке. Коллеги, – я сделал ударение на этом слове, – коллеги интенданты ничего не имеют против.

Ну уж теперь-то столоначальник, распоряжающийся сферой культуры, должен уступить, иначе он потеряет лицо. Но я плохо его знал: он явно считал, что с людьми вроде меня можно не церемониться. Он лишь холодно посмотрел мне в глаза.

– Тем не менее вас мы все равно не напечатаем. Вы ведь выступаете только с программами кабаре.

Я пытался привести аргументы: неважно, чьи произведения исполняются со сцены – Гёте или Киттнера, и вообще у меня будет еще вечер Брехта… Главное, что все критерии, требуемые законом, соблюдены: постоянный театр, определенный репертуар, постоянный коллектив, необходимый художественный уровень. Недавно один из популярных театров выступил с программой кабаре-ревю, получил крупные субсидии и включен в репертуарную афишу. Я мог бы продолжать и дальше, но это было все равно что биться головой о стену. Осталось прибегнуть к последнему средству.

– Если вы, господин управляющий, используя вашу же формулировку, будете и дальше препятствовать конкуренции, то есть, будучи коммунальным служащим, бойкотировать один-единственный театр, то я подам, жалобу. Это станет предметом разбирательства ведомства по картелям.

При этих словах высокий начальник потерял над собой контроль.

– Если вы это сделаете, мы запретим весь ваш репертуар.

Яснее не выразишься. Но это было уж чересчур откровенно, следовало сохранить хотя бы видимость демократичности. Высказывание сразу же стало известно в кругах деятелей культуры, все качали головами, и какой-нибудь приятель наверняка сказал самоуверенному начальнику:

– Послушай, так нельзя. Этот Киттнер раззвонит об этом повсюду. Такие вещи не производят хорошего I впечатления.

Или что-нибудь в этом роде.

Некоторое время спустя последовал звонок из ратуши.

– Советник по культуре принял решение включить ваш театр в сводную афишу.

И вслед за этим последовал главный сюрприз:

– Разумеется, за плату.

– А сколько это будет стоить?

– Ну, так, что-нибудь между десятью и двадцатью тысячами марок в год, точно я сейчас сказать не могу.

Ясно, опять новый «ход конем»: отпугнуть нас. Названная гигантская сумма была нам не по карману. Хотя я и знал, что ни один из театров не платит за это из собственного кармана, но техническая и бухгалтерская подоплека рекламы, осуществляемой на средства налогоплательщиков, организована таким образом, что сопротивление было бы бесполезным. Другие действительно получали счет на оплату долевого участия в рекламе и одновременно с ним – чек на ту же сумму в виде субсидий, но мы-то на них рассчитывать не могли.

– Хорошо, – ответил я, – включайте нас в общий план.

– Несмотря ни на что?

– Да, несмотря ни на что.

Я оплатил первый счет за декабрь – что-то чуть больше 600 марок, – и к моменту открытия театрального сезона в «Репертуаре ганноверских театров» хотя и мелким шрифтом, но значился и Театр на Бульте. Одновременно я довел до сведения советника по культуре, что намерен добиваться такого же отношения к своему театру как и ко всем другим, и следующий счет оплачивать не намерен. Я дал понять, что маленький театр благодаря ведомству по культуре попадет в центр внимания: а уж я заблаговременно приглашу нужное число фоторепортеров для освещения этого знаменательного акта… После этого с ТАБом стали обращаться так же, как со всеми остальными театрами. По крайней мере в том, что касается репертуарных планов.

А вообще при подсчете годовых расходов на оплату сводной афиши на долю ТАБа (городские власти прислали точные бухгалтерские расчеты) пришлось около двух тысяч марок, во всяком случае, не «между десятью и двадцатью тысячами», как мне говорили, пытаясь запугать нас высокой суммой.

Вскоре после этого произошли персональные изменения в управленческом аппарате культуры, и отношения начали постепенно приближаться к нормальным. Спустя некоторое время комитет по делам культуры даже выделил ТАБу первую скромную субсидию. Р Соответствующее заявление я подал просто так, на всякий случай. На успех рассчитывать было нечего, так как от правого крыла тогдашних СДПГ/ СвДП, имевших большинство в ратуше, можно было ожидать чего угодно, только не финансовой поддержки.

Возможно, что правящую коалицию подтолкнуло к этому гуманному жесту яростное сопротивление со стороны фракции меньшинства из ХДС: надо же было показать свой социально-либеральный профиль. К тому же мне известно совершенно точно, что ТАБ тем временем завоевал в ратуше на свою сторону нескольких сторонников.

A господа от ХДС долгое время не понимали, что играют роль добровольных помощников и регулярно затевали бучу в комитете по делам культуры, когда речь заходила о кабаре Киттнера. «Поддерживать этого человека – значит, вкладывать в его руку молоток, которым он разобьёт все наши окна». Говорили и о «гнезде на Бишофсхолердамм». Каком гнезде? Вначале размер субсидии был определен в 6 тысяч, затем её увеличили до десяти, и, наконец, она стала чуть-чуть больше 20 тысяч марок в год. Если сравнивать это с дотациями, которые получают даже самые маленькие буржуазные театры, то получалась все равно лишь ничтожная часть обычно выделяемых сумм. Чересчур крошечная, если сравнить ее с затратами, дефицитом и наплывом публики, но вполне достаточная для того, чтобы мы не могли жаловаться: мол, ничего не получаем. Ради истины следует об этом упомянуть.