Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 29 страниц)

– Предположим, – сказал я как-то одному весьма компетентному политику из сферы культуры, – я отказываюсь от ТАБа, его возьмет государственный театр и будет устраивать там примерно столько же представлений для такого же числа зрителей. Какая дотация ему для этого потребовалась бы?

После короткого размышления последовал откровенный ответ:

– Два миллиона ежегодно.

И затем пояснил:

– Но у них же 40-часовая рабочая неделя.

Правильно, так и должно быть. Выкладываться по 91,5 часа в неделю – это привилегия деятеля культуры, который имеет свои убеждения.

С этой позиции и следует рассматривать все наши последующие конфликты с земельным правительством Нижней Саксонии из-за финансовой поддержки. Это была борьба не только за улучшение условий труда, но также и за равноправное отношение к нам и к публике, которая не должна была платить дороже за входные билеты только потому, что люди хотели понять суть некоторых проблем и разобраться в них.

Вначале казалось, что земельное правительство смирилось с существованием нашего кабаре в Ганновере. Более того: когда незадолго до открытия наш театр (а все было продумано до мелочей!) вдруг оказался под угрозой из-за препятствий, чинимых властями города, тогдашний министр от СДПГ Гролле предоставил в наше распоряжение 14 500 марок – сумму, мизерную для земельного бюджета, но для нас весьма ощутимую, которую мы были не в состоянии собрать сами.

Тут правые подняли бучу. Представители ХДС протестовали открыто и в кулуарах. Правительственный президент от ХДС, распоряжавшийся выплатами, отказывался выделить деньги. Выдача средств Киттнеру наталкивается на «непонимание в полицейских кругах», – сообщил он. Множились заявления для прессы, где содержались «за» и «против». Ежедневно по радио передавались различные точки зрения: можно было подумать, что речь идет о существовании земли Нижняя Саксония, если хотите – всей христианской Европы. Такое внимание прессы, на которое мы не напрашивались, в начальной фазе существования ТАБа могло нам повредить: отпугнуть от театра кое-кого из почтенных граждан.

Но нельзя забывать и о другой стороне медали. В ответ на нападки со стороны ХДС министр по науке и культуре заявил, что он, само собой разумеется, не разделяет политических убеждений господина Киттнера, но упомянутый господин является-де одним из выдающихся представителей германоязычного кабаре и нельзя же самом деле позориться перед всей западногерманской критикой. Такие высказывания, передаваемые вдобавок в деловом тоне дикторами новостей, не могли не подтолкнуть того или иного радиослушателя к решению составить обо всем собственное мнение, да еще и посмотреть на этого левого в ТАБе.

Попутно заметим: столь либерально мыслящие министры, само собой разумеется, составляют исключение.

Во всем остальном власти с самого начала уделяли ТАБу внимание особого рода. Вечером в день открытия, после окончания представления (программа называлась «Твое государство – знакомое чудовище» ^[23]), один из зрителей вернулся в театр и взволнованно сообщил: «Перед дверями стоит полиция».

И он был прав. Прямо перед театром, на самом видном месте стояла полицейская машина. Люди в униформе, не скрываясь, внимательно рассматривали каждого выходящего. Не было ли это выражением «непонимания в полицейских кругах»? Эта сцена в начальный период нашего существования повторялась почти ежевечерне.

Нетрудно себе представить воздействие подобных постов наблюдения на посетителей театра, выходящих после представления кто в радостном, а кто в задумчивом настроении, в зависимости от темперамента. Кое-кто лишь после этого начинал осознавать, что его свободное времяпрепровождение, как ему казалось, вполне безобидное, в глазах властей выглядит угрозой для основ государства. Для других это было лишь подтверждением правильности всего, о чем говорилось со сцены.

Спецохрана осуществлялась лишь в первые годы наших выступлений и в 1977 году прекратилась. Было ли тут дело в нехватке персонала, постепенном угасании всеобщего полицейского возмущения или просто в осознании бессмысленности подобной траты сил, не берусь судить.

Точно так же и присутствие поклонников кабаре, интересующихся содержанием моих программ явно в служебных целях, мы могли наблюдать ежевечерне лишь в начальной стадии существования ТАБа. Сегодня такие господа, которые сразу обращают на себя внимание, появляются крайне редко, только во время закрытых представлений для членов профсоюзов, рабочих или студентов: в последнюю минуту они возникают у кассы, тщетно пытаясь заполучить удобное местечко. В глазах у них при этом такое просящее выражение, что хоть кино снимай.

И только единожды мы могли официально приветствовать в стенах ТАБа представителя земли Нижняя Саксония – это был тот самый министр Гролле, отказавшийся увязать выдачу дотаций с требованием политической лояльности. Да и то ему пришлось смотреть представление, сидя в последнем ряду на спешно принесенном приставном стульчике, поскольку он поздно объявил о своем желании посмотреть программу, а мест для особо почетных гостей мы тогда еще не держали, хотя бы в виду отсутствия на них чрезмерного спроса.

Посещая ТАБ, министр в этот день уже ничем не рисковал. После одной тайной закулисной сделки в парламенте всем, в том числе и ему самому, было к этому времени прекрасно известно, что часы правительства, куда он входил, сочтены. Неплохая идея для политика – провести свой последний вечер на посту министра в политическом кабаре. На следующий день новым главой земельного правительства стал доктор Эрнст Альбрехт, представитель ХДС, еще до этого снискавший себе известность как бескомпромиссный защитник интересов крупного капитала. Фирма «Бальзен» по выпечке печенья длительное время финансировала штаб советников еще не избранного, даже еще не выставлявшего своей кандидатуры Альбрехта, дабы «готовить его к выполнению задач на посту премьер-министра». Общественности и по сей день неизвестно, кого из депутатов тогдашней коалиции СДПГ/ СвДП, обладавшей большинством голосов, господин Альбрехт должен благодарить за свою «коронацию», состоявшуюся путем тайного голосования.

ТАБ очень скоро почувствовал на себе последствия смены правительства. Несколько дней спустя один из чиновников министерства науки и культуры заявил мне: «Всё, теперь для вашего театра больше ничего нельзя будет сделать. Вообще-то можно было бы помочь без шума и незаметно, но, если всплывет имя Киттнера, все потеряно. Тогда шлагбаум будет опущен окончательно».

В его голосе звучала безнадежность. Чиновник был членом ХДС, однако, несмотря на свою принадлежность к оппортунистической партии, позволял себе задумываться над тем, как поддержать искусство.

И действительно, после этого «Кружок друзей Театра на Бульте», общественный и независимый от ТАБа комитет, куда входили друзья и сторонники малых жанров искусства, еще один раз получил небольшую дотацию для организации гастролей иногородних артистов в помещении нашего театра. Имелось одно дискриминационное условие: из этих средств нельзя было израсходовать ни пфеннига на организацию других представлений, не говоря уже о программах Киттнера. Это означало конец всем субсидиям.

В 1979 году я для проформы еще раз направил прошение о дотации. И вот, вернувшись из Хельсинки с гастрольных выступлений, я обнаружил на письменном столе короткое письмо из министерства, присланное аккурат к 20-летию моей деятельности кабаретиста. В четырех строках мне сообщалось: «На Ваше письмо от 15-6. с. г. с сожалением должен Вам сообщить, что театр на Бульте впредь лишается финансовой поддержки». Отказ был подписан каким-то чиновником, ведающим не то библиотечным фондом, не то охраной памятников. Только позднее я узнал: никто из ответственных лиц не захотел подписывать его. Грубое, даже меркам ХДС, решение – и, как я позднее выяснил, противозаконное (до этого случая для меня в подобных ситуациях держали наготове хотя бы отговорки) – указывало на то, что причины здесь были серьезнее, чем это казалось на первый взгляд.

Я собрал доверительную информацию и выяснил, что решение было принято не в министерстве по делам искусств во главе с доктором Эдуардом Пестелем, а – через головы ответственных чиновников – на заседании кабинета министров под председательством Эрнста Альбрехта. Случай беспрецедентный, ибо обычно не глава правительства выносит решение по выделению суммы! в 10 тысяч марок. Но если предположить, что Альбрехт, принимая такое решение, руководствовался чувством личной мести и сделал соучастниками своих министров, то тогда все становилось на свои места.

Дело в том, что за некоторое время до получения упомянутого лаконичного письма я выпустил свою программу «Прислушиваясь к народу». В ней я широко использовал одну скандальную цитату нынешнего главы земельного правительства. В 1976 году Альбрехт выпустил философский труд под заголовком «Государство – идея и действительность», в котором наряду с другими невероятными тезисами высказал убеждение, что при известных обстоятельствах «морально оправданно добывать информацию с помощью пыток, если это остается единственной возможностью предотвратить анонимное преступление».

И вот я написал сценку на 50 минут «Как создается закон», посвященную этому опасному бреду, она и легла в основу новой программы. Этот номер был выпущен в виде отдельной пластинки и включен в книгу. Пластинка пошла так бойко, что издательство подготовило специальный выпуск; конверт был украшен острыми карикатурами Гвидо Цингерля, изображавшими пытки. За использование цитаты Альбрехта я попросил позднее издательство «Плене» перевести гонорар премьер-министру. Что и было сделано: ему был выслан чек на сумму 12,5 марки, по которому государственный деятель и философ действительно получил свои деньги 27 ноября 1979 года. Само собой, эта новость обошла все газеты страны. В государственной канцелярии по этому поводу» должно быть, был приличный скандал.

Однако к тому времени достиг своего апогея другой скандал вокруг ТАБа, связанный с получением письма из четырех строк. Короткое послание было не просто отказом на прошение. Безо всякого основания оспаривалось право ТАБа на получение финансовой поддержки.

Пресса единодушно усмотрела в этом попытку заткнуть рот неудобному артисту. «Удушение Киттнера» – таков был самый примечательный заголовок в газете «Ганноверше нойе прессе».

В действительности отказ в выдаче даже таких мизерных дотаций был серьезной угрозой нашему театру. Если бы на помощь не поспешили коллеги – такие, как Франц-Йозеф Дегенхардт, Хеннинг Венске, Лин Ялдати, Эльза Шеер и ансамбль берлинского коллектива «Дистель», – в знак солидарности приславшие гонорары за свои концерты и выступившие у нас на сцене безвозмездно, мы были бы вынуждены отменить гастроли в ТАБе.

Попытка дисциплинарного воздействия со стороны Альбрехта неожиданно вызвала широкую волну солидарности. Для участия в спонтанно возникшем митинге протеста в нашем маленьком театре и на прилегающей улице собралось более тысячи человек. На нем бесплатно выступили ганноверский ансамбль песен молодежной организации «Соколы», песенный коллектив «Хайно и мойзе» и «Театрверкштатт». Поступили пожертвования от мелких бизнесменов на организацию ярмарки солидарности. Деньги присылали и совершенно посторонние люди. Один из таксистов выключил счетчик, когда услышал, что пассажир едет в ТАБ. «Лучше пожертвуйте эти деньги театру!» Именно теперь выяснилось, скольких друзей и поклонников успел завоевать ТАБ. Около тысячи граждан подписали письмо протеста министру с требованием расследовать подоплеку происшедшего. Протестовали профсоюзные организаций, представители рабочих, партии СДПГ, ГКП и СвДП. Свое возмущение выразили студенческие комитеты, театры, университеты культуры и союз писателей. Протестовали коллеги по искусству, рабочие и профессора, чиновники и даже один майор бундесвера.

«Социалистическая немецкая рабочая молодежь», «Молодые демократы», «Молодые социалисты», «Профсоюзная молодежь», «Соколы» и «Друзья природы» – всё это была публика ТАБа. Протестовали сотрудники одного банка и одного универмага. Персонал авторемонтной мастерской, от ученика до мастера, заявил министру, что его вердикт они считают возмутительным, «потому что и мы, ремонтники, охотно посещаем кабаре Киттнера».

Протест вышел за рамки региональных границ: Объединение немецких профсоюзов (округ Ашендорф-Хюмлинг) направило столь же резкие петиции, как и окружная организация СДПГ Южной Швабии или ГКП из Гёттингена. Члены профсоюза «ИГ металл» из Ройтлингена послали протест «от имени 22 тысяч рабочих» и собрали 1000 марок для ТАБа. Приятное это чувство – сознавать, что именно рабочие проявляют солидарность с деятелями искусства. Это придает дополнительные силы. Поступили протесты из Швейцарии и Финляндии.

Министр Пестель не ответил ни на одно письмо. И только краткая резолюция на документах показывает, что протесты небесполезны. Референт в министерстве науки и культуры, ответственный за эти вопросы, повторно принес мое прошение министру, сделав такое примечание на полях: «Протесты и критика со стороны общественности в связи с отказом выделить средства согласно указанию кабинета министров (!) несоразмерны ни в коей мере сумме дотации в 10 тысяч марок». Иными словами: столько политических неприятностей из-за каких-то 10 тысяч марок! И далее: «Так как следует ожидать, что очередной отказ может снова оживить еще не затихнувшую волну протеста 1979 года, просьба решить вопрос».

Министр сделал пометку в деле: «Доложить кабинету, министров! Кое с чем можно согласиться». Он выполнил свое намерение и доложил: 10 тысяч марок из бюджетных средств – «относительно небольшая по сумме» дотация – могут «способствовать тому, что возникшее возмущение общественности снова утихнет».

Однако министр (согласно земельной конституции, он – единственное лицо, отвечающее за дотации) в своих расчетах не учел упрямства своего шефа. Запись, сделанная в ходе заседания кабинета министров, на котором обсуждался вопрос о ТАБе, гласит: «Основываясь на обсуждении во время заседания 22 мая 1979 года (пункт XIV/6) и 25 сентября 1979 года (пункт XX), кабинет оставляет в силе решение, согласно которому в этом году не будут выделены средства для Театра на Бульте». Позднее это интересное событие в жизни земельного правительства превратится в камень преткновения для юристов.

Держался министр вызывающе. Прекрасно зная экономическое положение нашего небольшого театра, он считал необходимым предоставить общественности ироническое «обоснование» принятого решения. Его представитель по связям с прессой заявил радиостанции НДР: Киттнер-де пользуется «крупным успехом во время своих международных гастролей», и билеты в его театр «всегда распроданы».

Подобным же образом министерство аргументировало свою позицию, и отвечая на вопрос мюнхенской газеты «Абендцайтунг»: мол, театр Киттнера пользуется такой популярностью…

Денежный штраф за достижения в области искусства? Насколько вызывающе вели себя господа из ХДС перед лицом критики, ощутила на себе социал-демократическая земельная оппозиция, когда их депутат Райнер Зилькенбоймер внес срочный запрос в парламент и вызвал этим сорокаминутные парламентские дебаты по поводу скандала с ТАБом.

Министр Пестель на вопрос, почему прекращены субсидии Театру на Бульте, ответил так: «Мы создаем благоприятные условия для деятелей искусства, и какой-то один раз обошли Киттнера» (веселье и аплодисменты среди фракции ХДС).

Я получил право присутствовать на этом заседании ландтага, находясь на трибуне для зрителей в окружении нескольких крепких, внешне неприметных личностей. О содержании и атмосфере, царившей во время обсуждения вопроса о ТАБе, лучше, чем я, передадут выдержки из 16-страничного протокола.

Представитель СДПГ Песдичек: «Господин министр, я вас спрашиваю, каким деятелям искусства, кабаре или близким к нему видам искусства было отказано в дотациях в 1979 году на основе столь восхваляемых вами принципов? Или господин Киттнер является единственным?…»

Доктор Пестель: «В 1978 году господин Киттнер был единственным политическим кабаретистом, получавшим дотацию. В 1979 году от также был единственным, кто её получил».

С одной стороны, чистое издевательство: виноват я, что ли, если во всей Нижней Саксонии нет больше ни одного политического кабаретиста? С другой стороны, это неправда: в 1978 году я не получил ни пфеннига. Когда зашла речь о протесте советника по культуре города Ганновера профессора Карла-Эрнста Бунгенштаба по поводу дисциплинарных мер, принятых против ТАБа, Пестель ответил (сохраняя выдержку, присущую государственным деятелям): «Разумеется, этот протест я также приобщил к делу».

Это самодовольство в сочетании с цинизмом стали еще более отвратительными, когда в ходе дебатов кое-что вышло наружу: оказывается, земельный комитет, распределяющий дотации, принял однозначное решение субсидировать ТАБ, а правительство это решение попросту проигнорировало. Депутат от СДПГ Казимир сразу же ухватился за этот факт.

«…Правильно ли я вас понял, что вы отказали в дотации, которую одобрил парламент, принявший бюджет на 1979 год? Если это так, то я должен заявить, что такие методы мы должны осудить самым решительным образом. Что же получается: сначала принимается бюджет, а затем исполнительная власть отказывается реализовывать решение парламента» (аплодисменты в рядах СДПГ).

Пестель отнесся к этому спокойно. «…Разумеется, комитет должен проводить обсуждения, мы их учитываем, после чего принимаем свои решения. Но в ваших рекомендациях мы не нуждаемся».

(Пеннигсдорф, депутат от СДПГ: «Господин президент, может, нам разойтись по домам?»)

Это к вопросу о парламентаризме, об отношениях между правительством и парламентом.

Так как Пестель признался перед ландтагом, что не видел ни одной программы Киттнера, то бременский маклер доктор Клаус Хюботтер, один из основателей журнала «Конкрет», приобрел абонемент в ТАБ и передал его в распоряжение господина министра, указав, что «им может воспользоваться и господин Альбрехт, но ни в коем случае не ведомство по охране конституции»! На наш деликатный запрос, собирается ли министр воспользоваться оплаченным местом в театре («было бы жаль, если бы оно пропадало при огромном спросе»)! Пестель попросил передать, что нет, не собирается. Причина: «Экономическое положение министра проф. Пестеля запрещает ему становиться объектом вашего попечительства, которое, по мнению его критиков, куда более необходимо вам самим, чем господину министру. Сказанное относится и к господину премьер-министру».

Господа такого сорта, отвечая сатирикам, делают жалкие потуги на остроумие. Мы охотно воспользовались плодами попечительства и стали продавать «министерское место», как мы его тут же окрестили.

Вскоре после лишения нас дотации я телеграфировал министру Пестелю, извещая его о создании информационного стенда перед самым входом в его министерство и пригласил познакомиться с ним. Когда я минута минуту появился перед зданием, навстречу мне вышел портье и заявил, что господина министра нет на месте. Что ж, тогда я начал исполнять песни перед дверью здания для нескольких десятков прохожих и журналистов.

Несколько министерских служащих хотели выйти на улицу – может, для того, чтобы познакомиться с моим благородным искусством, может, просто собирались домой (был конец рабочего дня), – но перед самым их носом закрыли дверь. Они толпились за стеклами и смогли выйти на свободу только после того, как закончилось представление. Все окна были также наглухо закрыты. В министерстве по делам искусств, по всей вероятности, знали, какую власть имеет пение.

В А случайная публика получала удовольствие от выступления. Мои шутливые реплики – в портал здания наверняка вмонтировано подслушивающее устройство, так что господин министр может прослушать все попозже. – встречались смехом и аплодисментами.

На следующий день в газете можно было прочитать высказывание представителя по связи с прессой министерства науки и культуры Хессе: «Мы записали песни. Господин министр прослушает их позднее». Таким образом, это был тот случай, когда шутка оказалась правдой. Отделу кадров министерства, наверное, стоило бы при случае порекомендовать своим сотрудникам, желающим после работы высказать что-нибудь малоприятное о своём начальстве, делать это на некотором удалении от портала здания… А вообще-то вскоре после этого случая представитель по связи с прессой министерства перешел работать в ведомство по охране конституции. Неужели на него так подействовал мой информационный стенд? Хотя состою в ГЕМА (обществе по охране и передаче прав на исполнение пьес, музыкальных произведений) земельное правительство так и не прислало гонорара за магнитофонную запись моих песен.

Хотя глава правительства знает: кто-кто, а уж я-то весьма щепетилен в гонорарных вопросах. Это относится не только к тому случаю, когда я заплатил за цитату о пытках. Одно время в антрактах мы (поскольку у нас не было клоуна) для развлечения публики ставили пластинку, содержавшую записи песен в исполнении Альбрехта и всего его семейства. Что это такое, мог бы сказать лишь тот, кому хоть раз довелось услышать это пение. Наш ТАБ постоянно содрогался от взрывов хохота разумеется, мы, как положено, делали отчисления в ГЕМА за использование пластинки.

В беседе с представителем какой-то гёттингенской, газеты Пестель успокаивающе заявил, что, мол, всему этому делу с Киттнером придан не тот смысл: извещение в четыре строки касается, мол, только финансирования на текущий год. Киттнеру-де нужно подать новое заявление на следующий год, и тогда будет принято другое решение.

Такие вещи мне не нужно повторять дважды: я решил попробовать еще раз и подал новое заявление! Результат был обескураживающим: в министерстве словно в рот воды набрали. Несмотря на неоднократные письменные напоминания, они не считали нужным отвечать на мои послания в течение одиннадцати месяцев. Для ответственных чиновников ТАБ попросту больше не существовал.

Только после обращения к адвокату (поначалу правда, из-за каких-то юридических неточностей и оно оказалось бесполезным) министр был вынужден почти через год все-таки прислать ответ. На этот раз он был сформулирован в восьми строках, но смысл был тот же: не хватает денег. Земля Нижняя Саксония не в состоянии выделить 10 тысяч марок! После трех лет пребывания у власти правительства Альбрехта дела, видно, пошли плохо.

Оставался теперь только один путь: обжалования через административный суд. Хорошо еще, что адвокатом был Германн Бляйнрот, председатель «Кружка друзей ТАБа», авторитетный юрист, лучше других знающий суть дела.

Слушание в январе 1981 года началось с сюрприза. При рассмотрении административных вопросов обвиняемая сторона обязана представить суду для ознакомления все относящиеся к делу документы. Это делается для того, чтобы на судейский стол ложились не подтасованные, а подлинные причины, которыми руководствовались власти, принимая то или иное решение. Министерство прислало тонюсенькую папку ничего не говорящих документов. Только после настойчивых запросов председателя суда представительница правительства наконец сдалась и принесла для просмотра толстую папку.

Документы велись неряшливо, они не были даже пронумерованы. Но и поверхностного просмотра было достаточно, чтобы понять, почему министерство пыталось всеми силами скрыть от посторонних глаз их содержание. Критерии, которыми руководствовались чиновники от искусства при выдаче дотации, были, мягко говоря, скандальными. Наряду с подробными данными о моей политической благонадежности там обнаружилась, например, копия письма, которое Германн Бляйнрот как частное лицо направил в газету «Ганноверше альгемайне цайтунг». Письмо это никогда не публиковалось и не предавалось огласке – каким же образом оно оказалось в деле?

Даже извещение о смерти моего друга Фердинанда Пика было аккуратно подшито в папку. Мы с Кристель поместили его в ганноверских газетах, потому что многие жители города знали Фердинанда как честного борца за дело «Красного кружка».

Однако в первую очередь документы позволяли сделать однозначный вывод: в деле об отказе в дотации первую скрипку сыграл Альбрехт, а не ответственное за (это министерство, полномочное решать эти вопросы согласно конституции земли. Из документов было виднo, что многие специалисты правительства, даже сам министр, высказывались за выдачу дотации, но все перечеркивало категорическое «нет» Альбрехта. Так, один из референтов приобщил к документам восторженную рецензию по поводу гастролей в ТАБе – «вечера, посвященного Анне Франк», сделав приписку: И такие вещи мы не финансировали. Какой позор!

Тема «ТАБ и несчастные 10 тысяч марок» по меньшей мере трижды обсуждалась на заседании кабинета министров. Нетрудно было доказать, что в решении оставить ТАБ на мели решающую роль сыграли соображения, не имеющие никакого отношения к искусству.

– Когда кабинет 22 мая 1979 года первый раз совещался по поводу ТАБа, – задал я вопрос противной стороне в ходе слушания, – было ли это сделано по инициативе министерства?

– Нет, – последовал обескураживающий ответ, – мы в то время ничего не выносили на обсуждение кабинета.

– Тогда я не понимаю, как вопрос о нашем театре вообще был включен в повестку дня. Мое заявление датировано 15 июня, то есть спустя четыре недели Что же побудило министров обратиться к этой теме? Уж не предстоящая ли в моем театре премьера? Или существовала какая-то другая причина?

Молчание.

Мы смогли также доказать суду, что ТАБ был единственным театром в земельной столице, если не вообще в Нижней Саксонии, который не получал дотаций из бюджета. Мы оказались на положении из бранных, от которого охотно бы отказались. В своем заключительном слове я сказал:

– Речь идет не о каких-то особых притязаниях на получение дотаций. Я прошу суд лишь об одном гарантировать мне конституционное право на равноправное обращение и защитить от политической дискриминации.

Так и случилось. Судьи отменили решение земли Нижняя Саксония как противоправное и противоречащее конституции. Суд пришел к выводу, говорилось в приговоре, что «основное, если не решающее значение в принятии отрицательного решения имели политические мотивы».

Дело «следует рассматривать по меньшей мере как сомнительное с конституционной точки зрения». Министр добровольно передал полномочия по принятию решений главе правительства. Не критерии искусства играли решающую роль, а «политическое мнение» таков был комментарий суда.

Великолепная сенсация. «Киттнер против Альбрехта – 1:0» – такой заголовок украшал первую страницу утренней газеты, на фотографиях Альбрехт вы глядел озадаченным, а Киттнер – радостным, каким уже давно не был. Мы получили бессчетное числе писем с поздравлениями. Совершенно посторонние люди не скрывали радости, что наконец-то и высокопоставленным господам был дан отпор.

Даже телевидение решило посвятить этому событию небольшой сюжет. Но тут сразу же возник очередной скандал. Наряду с короткими заявлениями по оводу исхода процесса режиссер пожелал оживить передачу на политико-юридическую тему тридцатисекундной сатирической сценой: в конце концов я ведь был не только выигравшей стороной, но и кабаретистом.

Я сочинил миниатюру, точно уложившись в отведенное мне время. Она была записана на пленку, однако на другой день вечером – буквально за несколько секунд до начала передачи – ее вырезали из фильма. Цензор не счел даже необходимым поставить в известность режиссера, находившегося от него двумя комнатами дальше. Отвергнутый цензурой текст был кратким:

«Ганновер. После поражения, которое потерпел в административном суде Ганновера кабинет Альбрехта против кабаре Киттнера, представитель земельного правительства заявил, что назрела настоятельная необходимость передать административные суды в частный сектор».

«Приватизация» некоторых государственных отраслей, таких, как радиостанции, больницы, детские сады (может, еще и бундесвер?), уборка мусора, была любимой идеей правительства Альбрехта. А с любимыми идеями главы правительства шутки плохи. Во всяком случае, по телевидению.

Напротив, в том же фильме министру Пестелю цензура позволила острить: он, дескать, отказал Киттнеру в дотации, поскольку «хотел подчеркнуть его независимый статус». Вероятно, министр буквально воспринимал поговорку: «Чей хлеб ем, того песни и пою». Ведь он сам, будучи беспартийным, вошел в кабинет Альбрехта, чтобы вскоре после этого стать членом ХДС: частенько о других судят по себе. А затем господин профессор заговорил откровенно. На традиционный последний вопрос, не может ли, по его мнению, «кабаре представлять опасность для государства или политического курса», министр заявил:

«Я думаю, да. В истории уже бывали примеры… Но ведь может случиться так – и это более вероятно, – что опасность будет угрожать самому кабаретисту…» И после небольшого раздумья: «Разумеется, не в нашем государстве…»

Первое предложение надлежит расценивать как комплимент. Второе является неприкрытой угрозой, добавление – лишь вялая попытка загладить откровенное и поспешное высказывание.

Когда Пестель некоторое время спустя ушел в отставку, он на вопрос одного из журналистов подчеркнул, что его уход из правительства ни в коем случае не связан с «делом Киттнера». Его шеф Альбрехт, подвергнутый резкой критике за свое вмешательство (новый министр по делам искусства имел тоже чисто номинальную власть), тут же заявил: «В отношении к театру Киттнера ничего не изменится».

Он знал, что говорил. В конце концов он выбрал преемника Пестеля на основании критериев, которые сформулировал так: «Он из Восточной Фрисландии и евангелического вероисповедания». Именно такого и не хватало в кабинете министров. К тому же он был еще и членом ХДС, а в науке и искусстве, по собственному признанию, ничего не смыслил.

Очевидно, нужно было поблагодарить премьер-министра за то, что министерство подало апелляцию из-за такой ничтожной суммы. Если судьи первой инстанции оказались не на высоте, то теперь высший административный суд земли, как они надеялись, закрепит за правительством его суверенное право на дискредитацию политических изгоев. Дело приобретало для правительства принципиальное значение: посмотрим, кто здесь хозяин. Это был вопрос престижа, И даже больше – чести.

Теперь дело уже вели не местные юристы министерства, как это принято в подобных случаях. В Ганновер был выписан высокооплачиваемый адвокат профессор Конрад Редекер, правовед из Бонна, один из толкователей и создателей административного права. Словом, один из некоронованных королей этой специальной юридической дисциплины.