Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 29 страниц)

Эта история может показаться неправдоподобной, но у меня есть свидетели, готовые подтвердить не только ее, но и другие рассказанные здесь.

А вообще-то в достоверности ее может убедиться любой, кто ходит в кино. По окончании фильма билетеры часто открывают только одну половину двойных дверей. Люди толпятся и с трудом проталкиваются через такой узкий проход, что становится страшно: вдруг застрянешь. И редко кто догадается открыть вторую половину двери. Остальные смотрят на смельчака, как правило, с удивлением, на их лицах, как это ни парадоксально, часто читается легкое неодобрение: такие действия вправе совершать только тот, кому это положено по должности. Ведь так?

Гастроли по островным курортам Северного моря всегда изматывали нас до предела. В это время наше состояние меньше всего зависело от внутреннего творческого настроя, больше – от расписания движения судов и болтанки. Вставать ни свет ни заря, грузить сценический реквизит на тачки или повозки, тащиться заспанными к вокзалу по тихим островным дорожкам, перегружаться в поезд местной железной дороги, вновь разгружаться на пристани и карабкаться затем вместе со всем барахлом по шаткому трапу или загружаться в зафрахтованный катер. Час отдыха на палубе возле машинного отделения, затем снова – багаж в зубы – и вниз, на сушу, загружать вещи в оставленную накануне машину. Длинный путь вдоль дамбы в направлении следующего порта, затянувшееся ожидание очередного судна (разумеется, битком набитого), и в заключение – все те же процедуры с погрузкой-выгрузкой, только в обратном порядке. Два часа на то, чтобы соорудить сцену, несмотря ни на что, вовремя начать представление, после чего опять демонтировать ее. Затем – несколько часов сна на надувных матрацах где-нибудь позади сцены или в зале для массажа какого-нибудь санатория, ибо получить свободную койку в разгар сезона – дело совершенно немыслимое. Спишь, пока в пять утра не прозвонит будильник и все не начнется по новой. И так день за днем.

Перед началом турне мы еще мечтали о том, как здорово будет поваляться на каком-нибудь пляже, но по прибытии на место нам становилось ясно, что сияющее солнце и морская волна предназначены исключительно для отдыхающих. У нас же на все это просто не оставалось времени. Чем дальше уходило лето, тем сильнее вскипало в нас завистливое раздражение против путешествующих отпускников. Хотя именно они и составляли ту публику, которая платит нам денежки, слово «куротник» стало худшим из ругательств в нашем репертуаре, и мы не упускали возможности продемонстрировать глубочайшее презрение ко всем этим вооруженным биноклями жителям материка, пустившимся на поиски отдыха и развлечений. Конечно, все это было в высшей степени несправедливо с нашей стороны, однако помогало продержаться до конца гастролей.

Лично я избрал для себя относительно безобидное хобби, помогавшее мне разряжаться от накапливавшейся во мне агрессивности. Для того чтобы скрасить утомительные переезды, я самовольно присваивал себе очень важную функцию билетного контролера. Придуманные мною самим правила игры состояли в том, чтобы вынудить (но не словесно!) жертву добровольно предъявить мне свой билет. Слова «предъявите, пожалуйста, ваши билеты» означали бы мою немедленную дисквалификацию в глазах коллег, внимательно наблюдавших за моими действиями со стороны.

Для начала я всегда выискивал какого-нибудь отца семейства, благоговеющего перед любым представителем власти. Я становился сзади и чуть сбоку от человека, выразительно кашлял и глядел на него требовательно и властно, нетерпеливо при этом раскачиваясь на носках. В руках у меня была пачка старых использованных билетов, оставшихся от предыдущего плавания, которые я держал на виду. Если избранная мною жертва реагировала не сразу, я мерил ее презрительным взглядом с головы до ног и при этом неодобрительно цокал языком. Во всех без исключения случаях мой ничего не подозревавший объект розыгрыша начинал торопливо рыться в сумках, похлопывать себя по карманам, чтобы затем с облегчением вручить мне билет, наличие которого предусмотрено законом о пассажирских перевозках, но который я у него не просил. Стоило первому показать мне его, как другие пассажиры при моем приближении уже держали свои билеты наготове. За 1961-1966 годы я добросовестно проконтролировал многие тысячи пассажиров – пока мы не отказались от наших напряженных морских путешествий. При этом я мог бы обогатиться, ибо мне попадалось и немало «зайцев». Пойманные на месте преступления безо всяких разговоров выражали желание заплатить на месте, от чего я всегда великодушно отказывался. «Договоритесь об этом с моим коллегой, когда он к вам подойдет». Наживаться на этом я не хотел.

Порой я рисковал, заходя слишком далеко в своих розыгрышах. Изучал особенно долго и внимательно чей-нибудь билет и в заключение дружески обращался к его законному владельцу: «Значит, едете в Юист? Тогда вам нужно будет сделать пересадку в Лангеоге».

Это была, разумеется, чушь собачья, поскольку паромные суда курсировали исключительно по прямым маршрутам. Часто в подобных случаях после короткого замешательства человек разражался смехом, но порой возникали ожесточенные дебаты между пассажирами, вплоть до жутких семейных скандалов. «Говорила я тебе, Карл-Хайнц, что нам нужно было сесть на другой пароход!» – «Да, но кто мог подумать! В прошлом году «Фризия-3» ходила по прямому маршруту…» Однажды я позволил себе бессовестный розыгрыш на набережной. Мы должны были отправиться на гастроли на остров Гельголанд. На корабль, выходивший из Бремерхафена, мы опоздали. Единственная возможность не провалить гастроли – это мчаться на машине сломя голову в Куксхафен и там успеть сесть на гамбургский корабль. На пристани «Старая любовь» скопилась к тому времени длинная очередь из любителей однодневных морских прогулок. Не менее 800 человек ожидали прибытия теплохода из Гамбурга, все хотели попасть на Гельголанд. Мы знали «Герб Гамбурга» еще по прошлым поездкам – это был огромный теплоход с оркестром на борту. Однако при виде толпы, скопившейся на набережной, и учитывая, что эта посудина в выходной день подвалит уже переполненной, нам стало ясно, что, если мы не получим мест в каютах – а мы их не получим, потому что поздно спохватились, – нам придется весь путь простоять. И все это при сильной качке и мерзких запахах на палубе – неизбежном следствии «морской болезни» и бумажных пакетов, которые раздают пассажирам, чьи чувствительные желудки не выдерживают качки. Было принято единодушное решение: мы как представители трудящихся слоев, которые добираются к месту

Дитрих Киттнер обладает высоким мастерством перевоплощения

работы, имеем преимущественное право перед искателями развлечений. Называйте это как угодно, хоть чистым эгоизмом. Но было ясно, что наше предстоящее выступление пострадает из-за путевых тягот. А выступление для нас было превыше всего на свете. Согласно такой логике, нам не оставалось ничего другого, как попытаться первыми попасть на борт и постараться занять более или менее сносные места.

Богатый жизненный опыт подсказывал нам, что взывать к сознанию людей, часами стоящих в очереди, объясняя им наше тяжкое положение, – дело заведомо бессмысленное: попробуйте подробно сотни раз объяснить каждому в отдельности нашу ситуацию. Что же делать?

Выход нашелся, причем легче, чем мы думали. В путевом реквизите была обнаружена древняя, но всамделишная кондукторская фуражка начала столетия – зеленая, с большой цифрой «семь» на видном месте. Для реализации нашего плана вид у нее был подходящий – вполне служебный. Я нахлобучил ее на голову, а лицу постарался придать служебно-должностное выражение. Коллеги между тем разгружали машину в конце очереди.

Наступил мой торжественный выход на сцену. Быстрыми шагами я приблизился к нашей группе. «Ах, вот и вы! Мы вас ждем. Билеты у вас есть?» Вилли протянул мне билеты. К слову, те самые, на теплоход из Бремерхафена, на который мы опоздали. Я вытащил из кармана «список», внимательно изучил его и сделал пометку. «Ну, двинулись. Все подготовлено».

Толпившиеся рядом с интересом прислушивались к разговору и потому добровольно расчистили путь, когда я с самоуверенной, не терпящей возражений миной двинулся вперед через толпу ожидающих. В моей манере держаться было нечто официальное. Кто не уступал дорогу сам, того я вежливо, но твердо отодвигал в сторону. Мои коллеги, тяжело нагруженные, плелись сзади.

«Эти господа со мной, – громко провозглашал я. – Нет, только эти четверо. Вы же ведь не с ними?» – осадил я одного из любителей морских прогулок, пытавшегося схитрить и пристроиться к группе. А когда наше продвижение замедлялось, я покрикивал служебным тоном, в котором слышались нотки раздражения: «Будьте добры, посторонитесь немного».

Люди послушно расступались. Даже если у кого и могло появиться легкое сомнение в правомерности наших действий, то оно тут же рассеивалось: все происходящее выглядело достаточно правдоподобно. То, что я в отличие от других членов ансамбля, кроме служебной фуражки, не нес никакого багажа, объяснялось не моей ленью, а являлось составной частью разыгрываемой роли. Точно так же, как и постоянно повторяемые слова: «Эти господа со мной». Никто не протестовал. Попросить вежливо: «Разрешите пройти?» – было небезопасно, потому что тут же последовал бы вопрос: «А, собственно, почему?» И наше дальнейшее «служебное» продвижение было бы обречено на провал. А так каждый добровольно уступал дорогу возглавляемой мной «официальной» процессии, хотя и делал это с легким чувством зависти. Фантазия – вот что обеспечивало нам такие привилегии.

И мы действительно безо всяких возражений оказались впереди очереди, первыми сели на теплоход и захватили столь желанные сидячие места. Надеюсь, нам удалось впоследствии компенсировать ущерб за неудобства, которые пришлось вытерпеть в пути тому или иному туристу, удачным представлением.

И еще раз зеленая фуражка дала мне возможность нагло выступить в роли должностного лица. В начале 60-х годов наш ансамбль поехал на гастроли в нижнесаксонский город Клоппенбург. Этот факт стоит выделить особо, поскольку Клоппенбург наряду с Баварией принадлежит к одним из самых реакционных избирательных округов и до последних дней регулярно поставлял ХДС более двух третей голосов избирателей. Даже «барабанщика» из СДПГ, писателя Гюнтера Грасса, во время его выступления забросали там яйцами и помидорами. Нам тоже в тех краях порой приходилось несладко.

Но в Клоппенбурге есть и кое-что хорошее: музей под открытым небом – любовно отреставрированные большие и малые крестьянские дворы с избами, сеновалами, мельницами, лавчонками, трактиром и всем прочим, что имеет отношение к деревенской культуре минувших времен. Мы решили восполнить пробелы в наших исторических познаниях.

Был дождливый день, и мы, надев шляпы и фуражки из нашего реквизита, пошли на прогулку. При мне снова находился мой любимый аксессуар, бывший некогда собственностью трамвайной линии номер семь.

Внезапный порыв дождя заставил нас искать убежище под крышей музейного крестьянского дома. Мы оказались не единственными, кто прятался от непогоды: была еще молодая супружеская пара, с нетерпением ожидавшая, когда пройдет ливень. Но конца ему, похоже, не предвиделось. Поскольку мы уже успели дважды осмотреть каждый экспонат, во мне пробудилась свойственная молодежи потребность к новым действиям. Небольшое развлечение никак не повредило бы. Целеустремленно я направился к супружеской паре. «Предъявите, пожалуйста, ваши билеты». Старомодная зеленая фуражка в глазах молодого парня превращала меня в персону, которой по долгу службы полагалось осуществлять контроль, и он без колебаний протянул мне билеты. Я рассеянно поглядел на надорванные кусочки бумаги. Затем вежливо вернул их владельцу, сопроводив замечанием, часто употреблявшимся мною во время моей деятельности «контролера», но звучавшим абсолютно безумно в данных условиях: «Вам нужно сделать пересадку в Фехте». При этом я небрежно поднес два пальца к козырьку и спокойно отвернулся.

Жертвы вначале ошарашенно уставились мне вслед. Потом стали молча обмениваться взглядами, в которых поочередно читались непонимание, удивление, мгновенный испуг, а под конец – единодушное: «Этого не может быть». Прямо-таки сцена из фильма о дурачках. Собственно, я рассчитывал, что ответом на мою незатейливую шутку будет смех или язвительное замечание. Но мое амплуа хранителя музея было безоговорочно признано, иначе мне не предъявили бы с такой готовностью билеты. После этого сознание молодых людей было уже не в состоянии исправить свое прежнее суждение. Им не пришло в голову: «Это же никакой не музейный служащий». Вместо того они решили: «Бог мой, что за ненормальный музейный хранитель».

Поистине, чего не сделаешь от скуки: она толкнула меня продолжить взятую на себя роль. Я добродушно повернулся к парочке и объявил, что сейчас «начнется осмотр с пояснениями, потому как мы все равно стоим здесь без дела». Предложение было с благодарностью принято. И последовавшая вслед за тем экскурсия, вероятно, дала потом обоим пищу для разговоров на многие годы. Мне и самому хотелось все хорошенько осмотреть.

Ансамбль «Ляйд-артиклер» на сцене (слева – Дитрих Киттнер)

Я, естественно, облазил со своими подопечными все уголки, огороженные красными веревками от музейных посетителей. Фраза: «Собственно говоря, вы сюда входить не имеете права, но со мной можете…» – усиливала впечатление необычности экскурсии. Мы забирались на чердаки («Лучше всего здесь двигаться спиной вперед, так надежнее»), в свинарник («Вот из этого корыта ел Фридрих II после битвы под Кунерсдорфом, когда голодало все войско»). Так как дождь к тому времени перестал, а я вошел в раж, мы продолжили осмотр всей музейной деревни. Объяснения обрастали все более жуткими подробностями, но их принимали на веру. Не вызывали сомнений даже «остатки крыла самолета XVIII столетия – прообраза нынешнего истребителя „Старфайтер“». Поэтому я, доверительно понизив голос, продолжал обогащать историю новыми деталями: «Они и сегодня по-прежнему терпят аварии.

Тут должны существовать исторические связи. Представьте только, эта штуковина была найдена в 1932 году под Везелем, в шахте, а ведь эта «птичка» грохнулась еще в 1763 году. И вот сегодня, 200 лет спустя, день в день, навернулся еще один, на том же самом месте. Сейчас предполагают, что на некоторых участках Рейна каждые 100 лет благодаря вращению Земли возникают особые магнитные силы притяжения… Но об этом я во– обще-то не имею права ничего говорить, этим делом заняты профессора – ломают головы, как использовать это для нашей обороны».

Мои коллеги, с интересом следившие за экскурсией, с трудом сдерживались, чтобы не расхохотаться. Один раз некая дама спросила меня, почему альков, встроенный между двумя комнатами, имеет два выхода. «Ну это же ясно, – поучал я ее, – в правой комнате спала крестьянка, в левой – служанка, сам хозяин – в алькове; вот и нужна была своя дверь в каждую из комнат». Мне стало немного стыдно за эту пошлую шутку, так как молодая женщина стала пунцовой и поспешно потащила своего мужа к следующему экспонату.

Так я валял дурака в течение доброго часа, но потом я перегнул палку. Мы подошли к ветряной мельнице. Реставратор в белой куртке и белой шапочке что-то малевал на ней. «Вот видите, – заявил я хвастливо, – эта мельница из Сан-Суси. В таком виде ее и раскопали, со всеми причиндалами. Вместе с мельником. Вы же видите: он еще до сих пор весь в муке».

Это было уже чересчур. Оба экскурсанта остановились как вкопанные, словно наткнулись на невидимую стену, обменялись короткими взглядами и пошли прочь. Я не получил даже чаевых.

Несмотря на поражение, я впоследствии частенько устраивал импровизированные музейные экскурсии. Но в общем-то, роль искусствоведа мне всегда удавалась плохо. В 1981 году я отважился на проведение серьезной экскурсии по залам ганноверского музея искусств по приглашению его руководства. Хотя послушать заключительный доклад собралось более 150 человек, дело закончилось скандалом. На примере картины Пикассо «Герника» я позволил себе несколько серьезных замечаний по поводу политического содержания произведений искусства, заслуживающих внимания. Попутно я задал провокационный вопрос, почему, собственно, художнику, являющемуся членом коммунистической партии, в наши дни не дали бы занять место учителя рисования в Ганновере? Но самым предосудительным должно было показаться замечание, что известные полотна, купленные в 1936 году частными коллекционерами – из-под полы, по бросовой цене как произведения «деградирующего искусства», – сегодня превратились в капитал в руках миллионеров, тогдашних прозорливых ценителей прекрасного. Владелец шоколадной фабрики и собиратель картин Шпренгель из Ганновера, чью ценную коллекцию современной живописи можно лицезреть в музее искусств и чье влияние здесь ощущается во всем, вплоть до найма персонала, говорят, после этого бушевал в вестибюле: это-де начало конца всякого искусства, если такие его представители позволяют себе подобные безобразные выходки. При этом его, разумеется, нисколько не задевали выходки в духе Уленшпигеля вроде тех, что я вытворял на причалах в Спикероге или Куксхафене.

Однако самый обычный лодочный причал все же рано или поздно тоже сыграл свою роль в моих упражнениях по созданию амплуа представителя власти. В 1972 году семейство Киттнеров решило отправиться на прогулку с друзьями. Тропинка вела вдоль морского берега. Была пасха. Как и ожидалось, мы двигались среди множества таких же праздношатающихся, а точнее – в нескончаемом потоке пешеходов, шествовавших по узкой полоске между морской гладью и лесной опушкой. С высоты это должно было напоминать колонну муравьев. В бухте можно было видеть причал на деревянных сваях, который метров на 50 вдавался в море. Словно повинуясь тайному приказу, гуляющие, в том числе и мы, на этом месте резко отклонялись от маршрута и поднимались на мостик пристани. Все без исключения были вынуждены совершать этот поворот на 90 градусов и стройными рядами двигаться до конца мостика. Там они задерживались на несколько секунд, наслаждаясь свежим морским воздухом. Постоять дольше не было возможности, поскольку сзади напирали целые семейства. Новый толчок – и человеческая масса сомкнутыми рядами вновь двигалась в направлении суши, чтобы продолжить прогулку вдоль берега, а потом присесть где-нибудь за праздничным столом. Мостки изрядно скрипели.

Дойдя до мола, я внезапно осознал, что тоже был одним из тех, кто поддался стадному чувству, и на обратном пути не мог отказать себе в удовольствии совершить розыгрыш, дабы несколько поправить настроение. Приотстав на несколько шагов от своей семьи и друзей, я придал своему лицу «служебное» выражение и обратился к первому же из шедших навстречу гуляющих: «Извините, пожалуйста, я очень сожалею, но дальше идти нельзя. До прихода судна пристань закрыта. Когда вы увидите, что там, – я указал на воображаемый пункт на горизонте, – появится белый теплоход, вот тогда можете входить».

Теплоходное сообщение в это время года еще не было открыто, но человек об этом не знал или же не сопоставил этот факт с моими указаниями. Во всяком случае, он немедленно повернул в обратную сторону вместе с женой и детьми. Другие проходившие семьи тоже слышали мои слова и последовали его примеру. На всякий случай на обратном пути я просветил еще двух-трех отдыхающих – тем временем позади меня густая цепь шествующих уже разорвалась. Я с удовлетворением констатировал, что мои собеседники по своей инициативе стали спокойно и дисциплинированно разъяснять другим, почему вход на мостки, к сожалению, закрыт. Трюк сработал – все напоминало безупречно действующую цепную реакцию. Когда я спустился на берег, пристань уже опустела.

Мы немного повеселились по поводу удавшегося розыгрыша и отправились гулять дальше. Но каково же было наше изумление, когда мы, пройдя медленным шагом с полкилометра, случайно оглянулись назад и увидели, что на мостках по-прежнему нет ни одного человека. Добрые четверть часа мы стояли и смотрели: никто так и не вошел на пристань. Поток гуляющих двигался теперь по прямой, минуя дотоле столь желанный уголок, где была близость морской воды, свежий воздух. Неужели цепная реакция все еще продолжалась? Неужели люди передавали мое сообщение друг другу по цепочке? Или мою роль добровольно взял на себя какой-нибудь соотечественник с повышенно развитым чувством долга? Стоял теперь там и заворачивал всех в сторону – до тех пор, пока не покажется белый теплоход? Или же сказанное мною успело трансформироваться, как в известной детской игре в испорченный телефон, и звучит теперь так: на мостки нельзя, опасно для жизни, могут рухнуть?

Но в чем же все-таки причина столь фантастического послушания? Вероятнее всего, здесь действовал закон стадного чувства: достаточно было бы снова одного барана, чтобы направить массу в сторону моря. Мы ведь тоже до этого, не раздумывая, шли, как все: на мостки. Несмотря на все это, я почувствовал себя довольно паршиво, представив, что кому-то, возможно, немного подпортил пасхальное настроение. Оставалось одно маленькое утешение: большинство и не заметит, чего оно лишилось. И вообще: не мог же я теперь мчаться назад, чтобы попытаться исправить дело. Например, начать громко кричать: «Люди, идите на мостки! Разрешается! Нет, правда, это была всего лишь шутка. Вы имеете право». Тогда уж родители наверняка запретят своим детям следовать столь нелепым указаниям какого-то явно невменяемого типа.

Другая незамысловатая шутка доставила мне удовольствие. В 1976 году во время пребывания в Лондоне мы зашли в знаменитый музей восковых фигур мадам Тюссо. «Двойники» известных исторических личностей и представителей преступного мира расположены не где-то за стеклами витрин, а стоят в зале в самых разных местах. Пугают не только «комнаты ужасов», но и сами по себе эти восковые манекены, которые трудно отличить от живых людей. Постепенно мне, поднаторевшему в розыгрышах в духе Тиля Уленшпигеля, пришла в голову мысль выкинуть очередной номер. Улучив момент, когда меня никто на видел, я встал в позу в полутемном углу, театрально вытянув одну руку, а другую засунув в карман. Со стороны я должен был производить странное впечатление – с неподвижным взглядом в поношенной кожаной куртке и моей неизменной морской фуражке. Во всяком случае, очередная группа американских туристов в восхищении замерла перед «восковой фигурой». «Разве это не мило? – воскликнула пожилая дама. – Совсем как живой!» Она не знала, насколько была близка к истине. Ничего не подозревая, она несколько раз потрогала мои плечи. Кристель и мой сын находились неподалеку и смеялись до слез. Но это не бросалось в глаза, потому что атмосфера была непринужденной.

Я же, на которого со всех сторон таращились, как на мертвый кусок воска, чувствовал себя не очень уютно. Люди разглядывают в свое удовольствие «точную копию» и заглядывают тебе при этом прямо в глаза. Воистину нелегко стоять не двигаясь и при этом предательски не моргнуть глазом. Еще хуже, когда посетители окружают воображаемую куклу со всех сторон, чтобы лучше разглядеть. Не провожать их взглядом очень трудно, требуется немалое самообладание. Стараться незаметно дышать – не самая большая техническая сложность. Самое скверное из всего – что другие не видят обмана и рассматривают тебя действительно как неживой предмет из воска и волокон. Но ведь себя-то ты ощущаешь как живое существо. Неужели другие этого не видят? Вот тут-то могут появиться неприятные мысли о бренности человеческого существования. Не хотел бы я быть восковой фигурой.

Но американки ничего не заметили. Когда они двинулись дальше, я как ни в чем не бывало присоединился к их группе. Помещение огласилось сперва испуганными, а потом веселыми криками женщин.

Игра доставила огромнейшее удовольствие моей семье и мне самому, и потому я повторил розыгрыш еще три или четыре раза. И всякий раз трюк срабатывал безотказно. Дважды мне пришлось даже стерпеть, когда меня трогали за палец и за нос. И никто из любопытных не споткнулся на самом главном: температуре тела. Всех на секунду охватывала паника, когда кукла внезапно оживала. Если бы кто-нибудь сказал мне при этом пару «теплых» слов, я бы их заслужил. Но все лишь облегченно смеялись, когда выяснялось, как ловко их обманули. Что касается меня, то я – артист-самоучка – горжусь своими «выступлениями» у мадам Тюссо как испытанием на практике моих артистических способностей.

КАК Я ОДНАЖДЫ ЗАИНТЕРЕСОВАЛСЯ ИСТОРИЕЙ И НАТКНУЛСЯ НА СОВРЕМЕННОСТЬ

Я очень интересуюсь историей, причем не только из профессиональных соображений. Поэтому я всегда охотно, если получается, использую время гастролей для осмотра исторических достопримечательностей. Дворцы и замки Федеративной Республики Германии являются зачастую собственностью потомков древних родов, владеющих большими земельными угодьями, лесными массивами, но прежде всего, – в соответствии с духом времени – огромными промышленными предприятиями. Как и в давние времена, эти построенные с размахом обиталища феодалов, помимо того что они являются жильем, служат еще и представительским целям. Время от времени иные господа владельцы открывают двери своих княжеских резиденций для простой публики, которая, приобретя входной билет, получает возможность осмотреть помещения. Делается это скорее всего не по бедности и не из рекламных соображений и уж тем более не из желания способствовать просвещению «простого» народа, демонстрируя накопленные сокровища искусства, а скорее потому, что государство предоставляет сказочно богатым владельцам суммы, необходимые для поддержания в надлежащем порядке культурных ценностей, лишь в том случае, если владелец снизойдет до того, чтобы пользоваться княжеской усыпальницей, пыточным подвалом, парадным залом и крепостными сооружениями не единолично. То, что большинство подобных благородных семейств накопили богатства благодаря нещадной эксплуатации в течение многих веков их собственных (?) крепостных, вряд ли достойно уважения.

Поэтому я обычно в конце осмотра, который экскурсовод почти всегда завершает фразой: «Есть у кого-нибудь вопросы?» – охотно откликаюсь: «Да, у меня. Как вы думаете, – скромно спрашиваю я, – много ли осталось бы у этой семьи добра, если бы ей пришлось возвратить все, что ее родня в течение столетий выжала, украла у проживавшего на этой территории крестьянского и городского населения?» Я спрашиваю так, чтобы несколько умерить восхищение отдельных экскурсантов богатством и роскошью княжеских покоев и заставить их посмотреть на все несколько критически.

В большинстве случаев я не получаю ответа на свой вопрос, экскурсоводы только многозначительно пожимают плечами.

Но иногда мое желание получить разъяснение принимается всерьез, как оно того и заслуживает.

В одном замке в Швабии экскурсовод, который вначале оставил мой вопрос без ответа, подошел ко мне уже потом на стоянке автомашин и отвел в сторону: «Вы правы, эти все, кто наверху, негодяи. Раньше они измывались над крестьянами, а теперь то же самое происходит в промышленности». Потом он показал мне на шпиль башни замка и добавил почти шепотом: «Но только будьте осторожны с вашими высказываниями. Здесь и стены имеют уши. Вы видите, на башне развевается флаг? Наследный принц здесь, он охотится на ланей». И это в XX веке!

Знаменитый, овеянный сказаниями Вюртембергский замок. Тут мой провокационный вопрос явно вызвал у хранителя сокровищ симпатию. Он задумчиво и согласно кивнул мне. Но и он решился ответить мне лишь тогда, когда остальные посетители разошлись. Пожилой человек, – как выяснилось, социал-демократ – пожаловался мне: «Старый господин еще так-сяк, но принц! На меня, помимо всего, возложены еще и обязанности камердинера. И вот я в мои 60 лет должен в дни празднеств тащить наверх по узким лестницам дрова для камина. Парадными я не имею права пользоваться. И когда двигаюсь недостаточно быстро, этот негодяй может спустить меня с лестницы. У нас в свое время проводился референдум, на котором обсуждался вопрос о национализации княжеских владений. Но с нашими глупцами…»

Третий ответ исторического значения я получил в крепости Мариенбург под Ганновером, бывшей резиденции Вельфов. Мой вопрос был в тот раз особенно актуальным, так как незадолго до этого глава старинного рода продемонстрировал образчик современного княжеского своеволия. Его величество приказал вагонами вывезти из музеев земельной столицы сокровища искусства, формально являющиеся собственностью дома Вельфов, и все потому, что представительница обслуживающего персонала, дама дворянского происхождения и искусствовед по образованию, нанесла урон княжескому дому: она заявила, что в мире специалистов нет единого мнения относительно того, является ли одна из картин Гейнсборо, находящаяся в коллекции Вельфов, подлинником или это работа одного из его учеников. Их светлости были оскорблены и лишили всех окрестных жителей возможности наслаждаться искусством, что до этого инцидента им милостиво разрешалось. Следствием этого стали опустевшие залы ганноверских музеев.

Теперь ясно, насколько актуальным был мой вопрос. К тому же я в этот раз, вспомнив Брехта, расширил его, добавив: «Вот вы все время твердите: это построили Вельфы, это создано Вельфами. В самом деле кто-то из этих князей держал в руке мастерок?» На этот раз я получил ответ не в каком-то таинственном закоулке, его мне не шептали испуганно на ухо, этот слуга князей оказался бесстрашным. После короткого замешательства он начал истерически хохотать, и, тыча в меня костлявым пальцем, проверещал, задыхаясь от волнения: «Глядите-ка: коммунист! Это коммунист!» Он повторил это по меньшей мере раз двадцать, как бы в припадке безумия, все возвышая голос: «Это коммунист, хе-хе, коммунист…» Потом он, пятясь, исчез в одной из боковых дверей, пошел, вероятно, заряжать фузею или пищаль. Это было наглядным уроком истории. Даже большим, чем было обещано в проспекте.

КАК Я ОДНАЖДЫ СЕЯЛ СТРАХИ И КАКОЙ УРОК ИЗВЛЕК ДЛЯ СЕБЯ

Как-то вечером, сидя за кружкой пива, с коллегами журналистами, я начал осыпать их упреками. На дворе стояло лето 1965 года. Как раз в это время в боннском парламенте были приняты так называемые «"простые" законы о чрезвычайном положении». Хотя они и представляли собой только часть общего пакета, который ощутимо ограничивал основные права федеральных граждан (оставшиеся законы протащили через парламент позднее, после образования «большой коалиции» ХДС/ХСС с СДПГ), но мне вполне хватало и уже сделанного.