Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 29 страниц)

Атмосфера в зале была сердечной, студенты – народ легко воспламеняющийся, и мы согрелись не только телом, но и душой. Было уже далеко за полночь, но сна у всех нас, как говорится, не было ни в одном глазу. Как обычно, после представления планировалась дискуссия.

«Есть у кого-нибудь вопросы, замечания? Может быть, что-то неясно?» – крикнул я в битком набитый зал.

В ответ – молчание. Это было странно: за последние 15 лет за программой всегда следовали горячие дебаты в лучших студенческих традициях.

Но я не отступал. Зная, что тот, кто задает вопросы первым, всегда робеет, я, чтобы облегчить ему задачу, высказал несколько положений, которые, по моему расчету, должны были спровоцировать дебаты. Ничего не вышло. В такой ситуации и три минуты тянутся страшно долго. Все молчали, но никто не уходил. Полная тишина, ни покашливаний, ни ерзанья на стуле. Все было, как во сне.

Наконец один из сидевших в зале поднялся с места: «Киттнер, ты что, не знаешь, чего от нас требуешь? Мы ведь живем в земле Баден-Вюртемберг, каждый из присутствующих здесь собирается стать учителем, а ты хочешь, чтобы мы открыто высказывали свои политические убеждения».

Гром аплодисментов. Дискуссия закончена. После этой речи все стало на свои места. На участке планеты под названием ФРГ температура упала не только за окном. Я тогда понял, что, когда мы во время нашей программы в особо острых местах, а также по окончании сцены на мгновение выключаем свет, мы не только подчеркиваем значимость сказанного, но и оказываем нашей публике в известном смысле дополнительную услугу: ведь в темноте лучше аплодировать, во всяком случае, безопаснее.

КАК ОДНАЖДЫ ГОСПОДА ИЗ РАТУШИ ХОТЕЛИ ЗАЩИТИТЬ КОНСТИТУЦИЮ

Помню, однажды в Вуппертале с большой помпой проходил фестиваль под лаконичным названием URBS ^[24]. Во время его проведения предполагалось продемонстрировать культурные достижения индустриального города в условиях капиталистического общества конца 60-х годов. Устроители его оказались людьми, не боящимися дискуссий. Участники имели возможность и продемонстрировать таланты, и высказать свое мнение. Пригласили и меня.

Мое выступление проходило в палатке, которая была разбита прямо перед ратушей. Выступать в па латке непросто, поскольку уличный шум, легко проникая сквозь материю, создает раздражающий звуковой фон. Поэтому нужно здорово постараться, если хочешь задеть людей за живое. Однако в этот раз все проходило на редкость хорошо: публику удалось расшевелить, и, когда я рискнул в тех местах, где нужно было говорить очень тихо, не форсировать голос, возникла та самая напряженная тишина, при которой как говорится, слышно было, как пролетает муха. Не последнюю роль при этом играла отлично отлаженная техника.

Звуки, проникая, разумеется, за стены палатки, достигли и зала ратуши, где как раз в это время заседала фракция ХДС. Судя по всему, мой голос был настолько хорошо слышен, что у господ возникло ощущение, что обращаются непосредственно к ним, и представители народа спустились вниз!

Произошло нечто совсем непривычное в истории моего кабаре: фракция ХДС в полном составе смешалась с публикой. Я сразу же это почувствовал. Господа начали вытворять то, что на их собственном жаргоне, когда речь заходит об их политических противниках, именуется «беспорядками»: они протискивались вперед, яростно расталкивая плотно сомкнутые ряды, они свистели, улюлюкали, горланили кабацкие песни, вставляли реплики. Один из господ продемонстрировал известное мастерство, громко и художественно рыгая.

Не скрывая насмешки, я призвал парламентариев не вести себя, как переростки из ССНС, на что последовал лаконичный ответ: они-де должны защитить конституцию от вредных влияний.

В подобных случаях я всегда люблю точность.

«Каких именно влияний?»

«Ясно каких, ваших!»

Тогда я начал цитировать по памяти: «"Земля и её недра, полезные ископаемые и средства производства… могут с целью обобществления быть объявлены всеобщим достоянием, или может иметь место иная форма совместного пользования ими". Это то самое, от чего вы хотите защитить конституцию?»

В палатке стало очень тихо. Несколько подавленных смешков. Многие помнили текст.

Ответ не замедлил: «Да, именно эти настроения необходимо душить в зародыше». Взрыв смеха несколько поубавил самоуверенности у господ из ХДС.

Теперь разделаться с ними ничего не стоило. «Считаете ли вы так же, как и я, что людей, выступающих против конституции или отдельных ее положений, можно назвать в полном смысле слова врагами конституции"?»

«Разумеется».

Взрыв хохота, буря аплодисментов.

Когда я просветил политиков, явившихся защищать конституцию, что то, против чего они так яростно ополчились, является слегка сокращенной статьей 15 Основного закона ФРГ, они, к моему удивлению, даже не смутились: «В нашей конституции нет такой статьи!» Безапелляционно. В испытанной манере парламентариев: сначала все отрицать.

Ставилось под сомнение и наличие статьи 26, предусматривающей наказание тем, кто будет уличен в подготовке к наступательной войне. Тут они не были совсем уж неправы, так как до сих пор практически не выработаны и не применяются к виновным в подобных действиях какие-либо меры наказания, как того требует конституция. Во всяком случае, ни создатели, ни покупатели танка «леопард» (а в основном танками именно этой модели оснащен бундесвер) не отсиживают срока в какой-нибудь богом забытой тюрьме ФРГ. При этом уместно будет вспомнить, что правительство ФРГ в течение многих лет отказывало Саудовской Аравии в поставках именно «леопарда», обосновывая свой отказ тем, что это для обороны совершенно непригодное, чисто наступательное оружие, представляющее, таким образом, угрозу для других государств региона. Но рассматривать подобное признание как первый шаг на пути к исправлению – это значило бы требовать от федерального правительства слишком многого. К тому же почти все камеры наших тюрем забиты участниками мирных демонстраций, которые так яростно требуют разоружиться, что их действия можно подогнать под статью, предусматривающую наказание «за принуждение». Позанимав в тюрьмах все места, они мешают тем самым творить правосудие над другими нарушителями. Если посмотреть на дело с этой точки зрения, то статья 26 конституции окажется не более чем макулатурой и ее в самом деле можно считать не существующей.

Я тогда постоянно возил с собой вместе с реквизитом текст конституции. Но даже когда я показал господам из ратуши напечатанные черным по белому обе статьи, они только слегка смутились, но не отступили от своих позиций: «Это устаревший текст»!

А ведь именно это место в конституции является важнейшей гарантией того, что у нас есть будущее. Но подобным господам до будущего нет никакого дела!

КАК Я ПРОСВЕТИЛ МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ, НЕ СКАЗАВ НИ ЕДИНОГО СЛОВА.

Городские власти промышленного Эсслингена (Швабия) решили: необходимо что-то предпринять, чтобы подогреть интерес молодых избирателей к предстоящим выборам. Отцы города сообразили, что при осуществлении такого похвального намерения политическое кабаре может оказаться совсем не лишним, и я получил приглашение выступить. «В заключение (это устроитель вечера велел напечатать на плакате, извещавшем о выступлении Киттнера) – дискуссия при участии всех партий, представленных на выборах». Значит, один кандидат от коммунистов тоже имел право высказаться.

Я с удовольствием отметил это обстоятельство, которое в ФРГ отнюдь не является делом само собой разумеющимся, как, возможно, представляется некоторым моим наивным современникам. Обычно коммунисты на такие мероприятия не допускаются. Чаще всего дискутируют, как это в таких случаях говорится, «партии, представленные в парламенте». Между собой. Это удобно. Все носит семейный характер, и покой гарантирован.

Но в Эсслингене демократия котировалась высоко, и затея обещала много интересного.

В этот раз я готовился к выступлению особенно тщательно: ведь для кабаретиста очень важно проверить на публике, не затупилось ли острие его сатиры, а на этот раз объекты, на которые оно было направлено, сидели в зале.

За два дня до мероприятия – я был в турне в каких-нибудь 60 километрах от Эсслингена – меня вдруг настиг в гостинице звонок какого-то господина из муниципалитета: «Господин Киттнер, я лично очень огорчён, но мы вынуждены отказаться от вашего выступления, но гонорар вам, разумеется, будет выплачен».

Отцы города струхнули. Но позволить им вытирать об меня ноги… Я заявил протест, не грубо, но твердо, не помогло. Даже мое замечание, что по договору в имеет право не только на гонорар, но и на выступление, не произвело никакого впечатления. «Мы просим извинить нас, господин Киттнер, но мы вынуждены остаться при нашем решении». Знаменитый швабский либерализм.

И вот в моей жизни случилось нечто, совсем для меня необычное: впервые в жизни у меня был оплаченный отпуск, а я этому совсем не радовался.

Что делать человеку, если на него вдруг неожиданно сваливается свободное время? Я поехал в Эсслинген, но отнюдь не для того, чтобы, ссылаясь на мое право «вновь предложить свои услуги», продемонстрировать свою готовность выступить. Нет, я просто xoтел, чтобы меня увидели, моей целью было не дать организаторам мероприятия воспользоваться дешевой отговоркой, что, мол, «артист внезапно заболел». Пусть открыто объяснят своим молодым гражданам истинную причину «запрета на выступление».

Администрация со свойственной ей аккуратностью аннулировала забронированные для нас номера в гостинице, но публику «аннулировать» было уже невозможно: зал был переполнен. Когда я вошел, чтобы поискать себе место, раздались, как обычно, аплодисменты – все ждали начала моего выступления. Никто ничего и не подумал сообщить молодым избирателям, которых усиленно обхаживали. Возможно, это случайное упущение в действительности не было таким уж случайным. Ведь собралось около 800 зрителей, чтобы посмотреть программу театра политической сатиры. На такую приманку, как обещанную в заключение дискуссию, как показывает опыт, много публики не заманишь. Дискуссия проходила как «нагрузка». Поэтому устроители вечера сделали рекламу почти исключительно за счет киттнеровских плакатов. Вздумай они при этом взимать входную плату, их за это можно было бы притянуть к суду, квалифицировав их действия как мошенничество.

Кабаре, как я полагаю, призвано разоблачать, показывать обманутым, что их обманывают, и объяснять, каким образом это делается. В тот вечер, как выяснилось, мне удалось это даже без выступления.

Организатор мероприятия без всяких предварительных объяснений объявил о начале «заключительной дискуссии». Сначала было тихо, все думали, что в программе произошли перестановки, но потом просочились слухи, и ропот недовольства в зале стал заметным. А когда загнанный в конце концов в угол оратор вынужден был все объяснить, началось форменное столпотворение: свистки, улюлюканье. Публика скандировала: «Голосовать! Голосовать! Мы хотим Киттнера!» Это было здорово! Теперь бы мне ничего не стоило завладеть микрофоном. Но я хотел как можно ярче показать молодым людям действие запрета на выступление и демонстративно остался сидеть на моем стуле в партере.

Позже я узнал, что на случай голосования, относительно результатов которого сомнений быть не могло за сценой стояла группа блюстителей порядка, готовая силой выдворить Киттнера из зала. Если бы я знал об этом раньше! Уж я бы нашел способ продемонстрировать либерализм во всем его блеске!

Шум не стихал. Оратор бормотал, что, мол, «некоторым демократическим партиям выступление кабаретиста нельзя навязывать, в противном случае они уйдут». В ответ – скандирование: «Ну и пусть уходят! ХДС – вон!»

Присутствующие на вечере работники телевидения отключили камеру: ведь их задачей было показать, что на собрании молодых избирателей царит мир и гармония.

И тут ответственного за проведение вечера осенило: нужно спросить мнение представителей партий. Обиженных зрителей не нужно было просить дважды: они тут же взяли кандидатов на выборы в оборот. Только представитель ГКП и один из трех присутствующих на сцене социал-демократов однозначно высказались за мое выступление. Ответы прочих будущих представителей народа были уклончивы. Они-де готовились к совершенно другим темам. Например, как на Западе нужно защищать свободу слова от красных… Теперь даже самый равнодушный к политике юнец из присутствующих в зале мог получить исчерпывающее представление о свободе мнений. В зале продолжали скандировать. Десять или двенадцать человек из публики, собиравшихся принять участие в дискуссии, продолжали выкрикивать: «Го-ло-со-вать! Го-ло-со-вать!» Тогда представитель партии ХДС поднялся со своего места в президиуме, степенно подошел к микрофону, величественным жестом успокоил толпу и произнес исторические слова: «Это демократическое собрание: о голосовании не может быть и речи!»

Остается добавить, что оба представителя партий боровшихся на собрании за право Киттнера выступить, были избраны в городской парламент большинством голосов. Вероятно, кое-кто из ребят понял, что почем, и сделал правильные выводы.

КАК ОДНАЖДЫ ХДС ИСПОЛЬЗОВАЛ МЕНЯ В СВОЕЙ ПРЕДВЫБОРНОЙ КАМПАНИИ

В 1975 году я выступал в Бад-Мариенберге – городке в Вестервальде, где избиратели предпочитают цвета поближе к черному. Утром после выступления я решил перед отъездом еще раз пройтись по главной улице и при этом наткнулся на предвыборный стенд ХДС. Наряду с яркими проспектами там для поднятия настроения угощали вином. Но то, чем потчевали публику четверо франтоватых агитаторов за стойкой, назвать благородным напитком было никак нельзя. Мерзкая бурда из хвалебных од нашим крупным предпринимателям, всегда готовым пойти на жертвы ради общего блага, сказок о равных возможностях в условиях капитализма и побасенок, столь любимых в реакционных кругах, о правительстве, которое в угоду коммунистам готово выгнать честных граждан из их собственного жилища. ^[25]

Какое-то время я стоял и слушал этот бред, потом не выдержал и энергично вмешался в дискуссию. И, к счастью, не без успеха. Когда у господ консерваторов иссякли аргументы, они принялись за старую песню: «Он подкуплен этими, с Востока». Наругавшись всласть, господа оттерли меня от стенда, не забыв предварительно щелкнуть камерой. Как я полагал, для пополнения коллекции снимков врагов государства.

Неделю спустя пресс-бюро переслало мне для информации страницу из одной местной газеты, близкой к ХДС. В центре полосы красовалось то самое фото: Киттнер у рекламного стенда. Подпись была простои и хлесткой: «Самый почетный зарубежный гость у предвыборного информационного стенда, где под прибаутки за бокалом вина бойко шла партийная информация».

КАК ФЕЛЬДФЕБЕЛЬ ОДНАЖДЫ УГРОЖАЛ ПУТЧЕМ И ЧТО ПО ЭТОМУ ПОВОДУ СКАЗАЛ МИНИСТР

Это случилось в Блаубойрене ^[26], маленьком, расположенном неподалеку от Ульма местечке, с которым связано множество старинных преданий (из-за консервативно настроенного потенциала избирателей его следовало бы назвать Шварцбойреном ^[27]).

Был там молодежный центр, члены которого по мере сил пытались не дать господствующим в городе реакционным настроениям задушить все прогрессивное. Разумеется, молодым людям в этой борьбе приходилось нелегко. Я старался время от времени помогать им, выступая на вечерах солидарности. Впервые это случилось в одну из суббот незадолго до выборов в бундестаг осенью 1979 года.

Молодые люди арендовали один из залов муниципалитета. Когда мы с Кристель приехали, то увидели, что здание окружено машинами бундесвера. В парке группами разгуливали солдаты. Может быть, кто-то что-то напутал и не знает, что здесь затевается? Или, может быть, мы не туда попали? К Дело быстро разъяснилось: парашютно-десантная часть из Нагольда, печально известная системой жестокой муштры, организовала в соседнем зале по случаю маневров бал. Коллеги из молодежного центра подозревали, что объявленный незадолго до этого в спешном порядке бал был не более чем попыткой отвлечь людей от проводимого нами мероприятия (в маленьких городках этот прием еще срабатывает), но доказать это, разумеется, было невозможно.

Наше представление шло полным ходом, зал был переполнен. Даже несколько молодых солдат, улизнувших с бала, пробрались с помощью публики к нам через окно. Наша программа, судя по всему, пришлась им больше по вкусу, чем псевдопатриотические танцы по службы.

Во время антракта в фойе сошлись участники обоих мероприятий: и пришедшие на бал в своих парадных мундирах, и молодые люди в куртках с приколотыми к ним значками, призывающими бороться за разоружение. Как это обычно бывает, завязывались дискуссии. Ко мне в сопровождении полудюжины любопытствующих новобранцев приблизился, сверкая серебром мундира, весьма самоуверенный господин, старший фельдфебель, как я, плохо разбирающийся в знаках различия штатский, узнал позже.

«П… – корректно представился он и добавил приветливо, без малейшего оттенка недоброжелательности: Желаете сигарету, господин Киттнер?» И тут же: «Ну что, подстрекаете нашу молодежь?» Когда же после иронической пикировки выяснилось, что я являюсь приверженцем политики разрядки и противником запрета на профессии, он заявил: «Знаете, если бы после выборов в бундестаг к власти пришло правительство левых – не имеет значения, на основе какого большинства, – то мне и многим моим товарищам было бы ясно, как надо действовать: одна ночь – и с этой нечистью было бы покончено!» И добавил: «Все левые – враги конституции… Когда я заметил ему, что он сам, объявивший себя защитником конституции, судя по всему, готов ее попрать, он ответил категорично: «Мне на это наплевать. У меня зуб на левых!»

Я стал обвинять его в том, что его намерения пугающе напоминают путч в Чили, на что господин старший фельдфебель заявил еще откровеннее: «Да, конечно, там это тоже было вызвано необходимостью». И, между прочим, посоветовал мне своевременно позаботиться о политическом убежище. «Но только не в Австрии, не в Швейцарии и не в ГДР. Слишком близко».

И еще любезнее: «Желаете прикурить?»

Его новобранцы, к счастью, реагировали на все не так, как, вероятно, хотелось бы господину воспитателю. Они за его спиной строили гримасы, крутили пальцем около лба (жест, который во всем мире означает одно и то же), что слегка успокоило меня, хотя, конечно, это был кукиш в кармане. Осмелятся ли они, если дойдет до настоящего дела, воспротивиться приказу своего начальника. Вряд ли.

Штатская публика, следившая за нашим разговоров громко возмущалась. Но, если настанет день «икс», П. не на них сделает свою ставку. Скорее наоборот.

В дальнейшем я во время выступлении нередко рассказывал об этом случае. Один из немногих прогрессивно настроенных офицеров бундесвера, член профсоюза, стоящий на левых позициях, посоветовал мне написать обо всем случившемся тогдашнему министру обороны социал-демократу Леберу. К этому совету офицера подтолкнули, помимо всего прочего, и причины частного характера: у него была та же фамилия, что и у старшего фельдфебеля, вынашивающего планы путча. И когда я в очередной раз рассказывал всю эту историю, в Эссене перед аудиторией (собралось десять тысяч молодых людей) возникла путаница. Таким образом, капитан П. кровно был заинтересован в том, чтобы в это дело была внесена ясность. Это совпадало и с моими интересами, и я написал министру.

Это было тем более важно, поскольку в последнее время в рядах бундесвера участились пронацистские выходки: вечера с участием членов ХИАГ, символические награждения «железными крестами», выступления в казармах старого нациста Руделя. Была даже опубликована фотография капитана бундесвера, члена НДП Н., на которой тот при полном параде был запечатлен в момент, когда он «угощал» пинками распространителей левых прокламаций, в то время как его солдаты в шлемах, выставив вперед автоматы, устремились на группку «возмутителей спокойствия».

Ответ министра – он и в самом деле дал себе труд лично ответить мне на пяти страницах – был однозначным: он брал под защиту своего фельдфебеля П. Жизненный опыт сделал-де из П. «убежденного антикоммуниста». Это министр отмечал явно с одобрением. «А так как Вы, уважаемый господин Киттнер, во время дискуссии назвали себя коммунистом (я, правда, ничего подобною не говорил, но фельдфебель, учтя царящую в ФРГ атмосферу антикоммунизма, использовал этот маневр как средство самозащиты)… и поскольку Вы вместе с другими участниками дискуссии подвергли яростным нападкам правительство, делая его ответственным за безработицу среди молодежи, а также порицая его за отказ принимать на государственную службу коммунистов… словом, этого Вам господин старший фельдфебель П. Вот в пылу долгой полемики и прозвучали процитированные Вами высказывания господина фельдфебеля П.».

Итак, фельдфебель ничего не отрицал. Он только «уточнил» в своем официальном ответе министру, что «…левыми подразумевались коммунисты». И еще: «Меня спросили, одобряю ли я путч в Чили. Поскольку против коммунистов я боролся бы и в Германии, я ответил, что считаю путч допустимым средством предотвратить распространение коммунизма». Потом прибавил из осторожности (никогда не знаешь, как повернется дело): «…но я при этом никак не могу одобрить массовых убийств и пыток».

Министру, таким образом, все было ясно. «Политическая и гражданская благонадежность старшего фельдфебеля П. у меня не вызывает сомнений, он не является политическим радикалом ни правого, ни левого толка…»

Теперь и мне было ясно, где социал-демократический министр видит демократическую середину. У Пиночета? В словах воспитателя «граждан в униформе» он лично для себя угрозы не усматривал. Ведь тот в конце концов говорил о «левом правительстве в ФРГ».

КАК Я ОДНАЖДЫ ЗАСТАВИЛ ЗАДУМАТЬСЯ ШТАБНЫХ ЧИНОВ

В середине 1969 года несколько газет опубликовали план путча под кодовым названием 07-03-Е. В соответствии с этим планом в случае триумфальной победы СДПГ на предстоящих выборах предполагалось захватить власть в правительстве и отдать посты начальников окружных управлений офицерам бундесвера. Кроме того, планировалось выявить и ликвидировать «политический неблагонадежные элементы». Профессор истории из ГДР Альберт Норден на одной из пресс-конференций в Берлине обнародовал этот документ, заявив, что он изъят из сейфа реакционного баварского политика Франца– Йозефа Штрауса. Профессор Норден не назвал имени своего доверенного лица из окружения Штрауса, чтобы не повредить ему.

Штраус был и остается в числе крайне правых, он – представитель консервативного политического курса ФРГ. Будучи министром, он однажды обманул парламент. Суд в своем приговоре констатировал, что от министра «попахивает коррупцией» и что у него, мягко говоря, «сложные отношения с демократией». Для многих, и в первую очередь для иностранцев, он является олицетворением «отвратительного немца» со всеми его негативными качествами. В анекдотах его порой сравнивали с Гитлером. Обвиненный во взяточничестве, Штраус был вынужден распрощаться с министерским креслом, однако позднее вновь добрался до постов и чинов в Бонне.

Когда Киттнер берет в оборот бундесвер, он знает, о чем говорит

Разумеется, технических средств, какими располагает кабаретист, явно недостаточно, чтобы проверить справедливость такого тяжкого обвинения, как планирование путча, хотя замечу, что от бывшего министра, который обычно сутяжничает по любому поводу, в данном случае не поступило никакого опровержения. Тот факт, что боннские власти не спешили с расследованием, показался мне достаточным основанием, чтобы включить в программу сатирические рассуждения на тему, в состоянии ли политик правого толка осуществить в ФРГ такую затею, как путч. Результат испугал меня самого, да и у многих зрителей, судя по затянувшемуся молчанию, по спине прошли мурашки…

Вскоре меня пригласили выступить на одном политическом мероприятии евангелической академии в Локкуме неподалеку от Ганновера. Я удивился, узнав, что моей публикой будут высшие чины бундесвера. Разумеется, согласился: такая возможность сатирикам левого толка предоставляется нечасто.

Непривычная для меня аудитория оказалась просто группой офицеров, любителей дискуссий, считавших себя в бундесвере самыми либеральными и прогрессивно мыслящими. Но после первых же бесед с ними я был вынужден с тревогой констатировать, как много было во взглядах этих «прогрессивных» старопрусской косности. Какими же тогда должны быть те, которые сами себя считают правыми и консервативными? Страшно подумать.

Представление началось. В этот раз военные фуражки господствовали и в зале, и на сцене: главной темой моего выступления я сделал, разумеется, войну и мир – причины возникновения первой и усилия по сохранению второго. Военным невредно было послушать, как все это представляет себе обыкновенный штатский. То место в программе, где говорилось о 07-03-Е, было встречено полным молчанием. По окончании программы предусматривался «разговор с артистом». Первый вопрос, разумеется, касался того обстоятельства, о котором господа в военной форме, судя по всему, не были информированы.

Как Киттнер однажды заставил задуматься высших штабных офицеров…

«А скажите-ка, дорогой мой, в том месте, где вы говорили о путче, вы не сгустили краски? Ведь это же вес высосано из пальца, не правда ли?» Тогда я зачитал вслух все, что было написано в газете об известном документе, и добавил скромно, что сам, разумеется, не могу судить о том, насколько соответствует действительности то, что там написано. И тут я решил воспользоваться случаем и, принимая во внимание состав аудитории, прояснить для себя техническую сторону вопроса.

«Господа, – сказал я (поскольку именно так обращаются к старшим офицерам. Назвать их «солдатами» невозможно: это обращение является привилегией рядовых). – Господа! Все вы знаете бундесвер лучше, чем я. Таким образом, вы квалифицированнее можете судить о том, возможен ли государственный переворот, я имею в виду техническую сторону вопроса) с помощью армии. Я знаю, что не могу требовать от вас раскрытия государственной тайны, поэтому мы сделаем иначе. Насколько мне известно, в ваших кругах особенно высоко котируется «слово чести». Так вот, если хоть один-единственный из вас в течение пяти минут встанет и открыто перед другими даст честное слово, что механизм командования бундесвера сам по себе исключает или по крайней мере затрудняет организацию путча, ну, скажем, к примеру, со стороны бывшего министра обороны, хорошо знакомого с «кухней» армии (включая ее иерархию и систему прохождения приказов), так вот, если кто-то из вас даст «слово чести», что такое невозможно, тогда я изымаю это место из программы и признаю, что зря беспокоился».

Мой расчет был прост: «слово чести» в офицерской среде – вещь весьма серьезная, и, таким образом, если бы кто-то и дал требуемое заверение, а оно не соответствовало бы действительности, он в глазах друзей потерял бы лицо. Ведь все присутствующие, кроме меня (а ниже майора здесь никого не было), знали организацию и систему прохождения приказов по армии и имели возможность тотчас же или позднее проверить правдивость такого заверения. Кто рискнул бы перед своими товарищами нарушить «слово чести»?

Если же кто-нибудь все-таки решился бы дать требуемое заверение, оно должно было бы выглядеть хоть в какой-то степени правдоподобным. Тогда и я бы немного успокоился. Но только немного. Ведь если и предусмотрены какие-то предохранительные меры к недопущению путча, то они не дают полной гарантии, ибо не знаешь, когда правящие рассматривают путч действительно как путч, а когда изображают его как «меру по защите демократии».

Но до таких тонкостей дело не дошло. Ни один из офицеров не решился ответственно заявить, что, по его мнению, путч силами бундесвера осуществить невозможно. По крайней мере, если говорить о технической стороне дела.

Я выждал пять минут, глядя на секундомер моих часов. У многих офицеров за время долгого молчания на лбу выступил пот. И выглядели они явно смущенными. Это делает им честь.

Последовавшая за этим дискуссия прошла в целом неплохо. Принесла ли она пользу, не знаю. Хотелось бы надеяться. До путча тогда дело не дошло. Да это и было бы, несмотря на победу на выборах социал-либеральной коалиции, совершенно излишне.

ЧТО И ТРЕБОВАЛОСЬ ДОКАЗАТЬ

Однажды – было это в 1980 году – мне пришло голову: а не поработать ли немного социологом-лириком? Тем более что программа моего кабаре называлась: «Прислушиваясь к народу».

Во время трехнедельного турне от Регенсбурга до Киля я, по меньшей мере, раз двадцать, подходя к газетным киоскам, спокойно, но решительно спрашивал «"Ежедневную брехню", пожалуйста». Во всех случаях, как и ожидалось, мне, не задавая никаких дополнительных вопросов, без колебаний протягивали газету «Бильд».

Такой высокий процент попаданий (100 процентов из 100) во время опроса даже небольшой группы граждан, безусловно, встречается нечасто, однако этот факт не ставит под сомнение научную серьезность эксперимента. Дело, вероятно, заключается в том, что дать правильный ответ на вопрос всем испытуемым было очень несложно.

СВОБОДА ПЕЧАТИ

Как-то вечером после выступления в одном западногерманском промышленном городе я совершенно случайно неподалеку от театра встретил в пивной журналиста, с которым мы были давно знакомы. Он работал редактором в отделе литературных рецензий местной газеты.

«Ах, это ты, – приветствовал он меня, – а я, в общем-то, собирался сегодня посмотреть твою программу, хотел написать рецензию».

«Так тебя же не было в зале?»

«Нет, – ответил газетчик, – понимаешь, я подумал, что, если я о твоей программе напишу положительный отзыв, мне это будет поставлено в минус: у нас планируется рационализация, то есть на носу увольнения. Напиши я разгромную рецензию – окажусь лжецом: я ведь признаю, что ты здорово работаешь. Можно, конечно, пойти на компромисс: рассказать о программе, не давая ей оценки, но перед самим собой совестно, да и коллеги с их ухмылками проходу не дадут. Мне, сам понимаешь, и врать не хочется, и рисковать тоже, да и реноме свое терять глупо. Вот я и сказался больным».

Знакомый мой в тот вечер «утопил» свое горе в пиве. Он, конечно, понимал, что внутренняя эмиграция – не выход из положения.

ОСТОРОЖНОСТЬ

После гастролей в моем театре одного из моих коллег (программа его была далека от политики) знакомый журналист (в театр он пришел по собственной инициативе, как частное лицо), так вот, он, прощаясь со мной поздним вечером перед дверями театра, сказал: «Только прошу тебя, не рассказывай никому, что я опять был у тебя!»