Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

«Но чтобы исключить в будущем возможность подобной путаницы, я приказал сотрудникам полиции прекратить посещение кабаре по делам службы…» – заверил министр.

Правда, несколько недель спустя во время моих гастролей в городе Люденшайде, относящемуся к сфере деятельности того же самого министра, два господина в классических кожаных пальто предъявили в кассе свои служебные удостоверения и потребовали бесплатные билеты. Разумеется, я настоял на том, чтобы они заплатили за вход. Этим я хотел подчеркнуть, что мое учреждение и без того нуждается в государственных дотациях.

До сегодняшнего дня я не знаю, было ли появление двух прихлебателей сознательной провокацией или просто бессовестным проявлением бюрократической тупости. Во всяком случае, «замаскированные» представители высших эшелонов власти и в дальнейшем появлялись у меня в партере. Некоторым зрителям они были хорошо известны как постоянные «участники» демонстраций. В моем временном пристанище в Ганновере в «Клубе Вольтера» появился как-то вечером, словно в насмешку, один тайный агент. Он уселся за столик, стоящий на самом видном месте, прямо перед сценой.

Этого типа, который больше всего заботился о своей ухоженной внешности, мы буквально все знали по различным стычкам. Он носил прозвище Джеймс Бонд и выставлял напоказ свое служебное оружие.

Его появление в клубе выглядело театральным выходом: с записной книжкой и карандашом в руке, он явно провоцировал нас. Я просветил ту часть публики, которой он был незнаком, относительно истинного облика красавца, с тем чтобы аудитория поняла, что «его смех или аплодисменты в случае необходимости могут быть использованы против него же самого». Я предложил поставить на голосование вопрос, можно ли господину оставаться в зале или же ему следует удалиться. Как и следовало ожидать, значительное большинство зрителей высказалось за последнее.

Джеймсу Бонду вернули деньги за входной билет, и он ушел, громко восклицая: «Господин Киттнер, вы совершаете большую ошибку».

КАКИМ УДИВИТЕЛЬНЫМ СПОСОБОМ МНЕ ПРИШЛОСЬ УЧИТЬСЯ ЛЮБИТЬ ПОЛИЦИЮ

Когда я однажды в радиоинтервью походя упомянул, что за время моей работы меня арестовывали всего два раза, то получил вскоре официальное письмо от ганноверского прокурора. Он вносил поправку в сказанное мною, утверждая, что я всего лишь однажды был «задержан». Но, оставляя в стороне эти два случая, которые были зафиксированы с учетом всех юридических тонкостей, я могу утверждать, что полиция до сих пор проявляла ко мне, в общем-то незлостному нарушителю порядка, больше внимания, чем к обычному среднему гражданину ФРГ.

О некоторых особенно ярких случаях, когда полицейские в форме и без «принимали во мне участие», я рассказал в других главах этой книги, но именно множество мелких каждодневных событий внушает нашему брату уверенность, что государственный аппарат не обойдет тебя своим вниманием.

Несколько лет подряд я отдавал машину в ремонт своему другу, мастерская которого находилась рядом с полицейским участком. Всякий раз, когда я появлялся во дворе мастерской, туда выходили двое молодых полицейских и завязывали со мной разговор не о боге и белом свете, а о конкретных вещах: о Вьетнаме и Анголе, о запретах на профессии и безработице. По их желанию мы всегда шли в угол двора, который из полицейского участка не просматривался. Впоследствии я встретился со своими партнерами по дискуссии во время одной из демонстраций, они были в полном боевом снаряжении и находились по другую сторону баррикады. После того как дубинки были пущены в ход, я заметил, что их отряд вперед не лез. Вероятно, дискуссии пошли на пользу. Как-то один бывший полицейский написал мне, что он стоял однажды во время демонстрации в цепи прямо напротив меня и что я вовлек его в дискуссию. Этот разговор, писал он, заставил его по-другому посмотреть на свою работу и вообще на политическую ситуацию в ФРГ. Сейчас он учится, хочет стать учителем. Письмо начиналось словами «Дорогой товарищ!».

Но все-таки большинство моих воспоминаний, связанных с полицией, не такие светлые. Однажды в приемной врача к моей жене обратилась молодая женщина: «Вы госпожа Киттнер?» Моя жена подтвердила это.

«Тогда передайте вашему мужу, что он должен поберечься, особенно в позднее время! Видите ли, мой муж полицейский. Он ничего не имеет против вашего супруга, мы оба члены профсоюза. Но он рассказывает, что некоторые его коллеги постоянно говорят, что, если они подловят Киттнера вечером или ночью, они отделают его как следует». Намерения молодой женщины были, конечно, самыми хорошими, но чувства успокоения в нас ее рассказ, безусловно, не вселил.

Во время акции «Красный кружок» я ежедневно наслаждался непрошеной полицейской защитой. Каждый раз за несколько часов до и после демонстрации за мной пристраивался полицейский в форме на мотоцикле, и отделаться от него было невозможно. Вероятно, тут преследовалась цель продемонстрировать вездесущность государственной власти и тем самым запугать меня. Если бы они хотели заняться моими действиями, «наносящими ущерб государству», то они, чтобы добиться успеха, устроили бы скрытую слежку. Но та скорее всего шла параллельно. В конце 70-х годов бывали иногда периоды в несколько недель или месяцев, когда я с особенной уверенностью мог утверждать, что полиция меня не забывает. В 1977 году, когда истерия, связанная с разгулом терроризма, была в самом разгаре, мы с Кристель без всякого повода с нашей стороны подвергались почти ежедневному полицейскому контролю. Контроль был, если верить тем, кто его осуществлял, «самый обычный». Но то, как все это делалось, обычным не было. Каждый раз, когда мы, усталые, возвращались в четыре часа утра с гастролей и уже видели впереди огни нашего театра, из переулка на противоположной стороне выезжала полицейская машина и в пятидесяти метрах от дома нас останавливали: «Ваши документы!»

В третий раз я сказал полицейскому: «Вам самим это не надоело?»

За это на следующий день меня остановили на километр раньше, и полицейский был уже не один.

«Зачем вы это делаете?» – спросил я прямо. Ответ был простым: «А почему бы и нет?»

Мне не давали покоя не только дома, но и во время турне как в Гамбурге, так и в Мюнхене, как в Мёнхенгладбахе, так и в Ганноверш Мюнден. С особо неприятным чувством я вспоминаю, как меня остановили в Вормсе: там полицейский с пистолетом в руке, проверяя документы на темной улице на берегу Рейна, все время держал палец на спуске.

В Балингене полицейский, вероятно, чтобы облегчить себе сложный процесс установления моей личности, вызвал по рации подкрепление и, когда вторая машина с выключенным мотором неслышно подъехала сзади, неожиданно спросил: «А где вы сегодня выступаете?», на что я ему ответил, не погрешив против истины: «А это вас совсем не касается». (Кстати, выступал я в тот день у молодых социалистов, но какое отношение это имело к дорожному контролю?)

Он что-то записал в свою книжку и вернул мне документы. На следующий день за 100 километров от этого места все повторилось, как и в предыдущей сцене.

Хотя речь шла якобы о контроле, осуществляемом дорожной полицией, моя жена, если она была в это время в машине, тоже должна была предъявлять свое удостоверение. Это был дубликат, выданный ей полгода назад после утери оригинала в конце 1976 года. Полицейские, по всей вероятности, были ясновидящими, так как предостерегали, не заглядывая даже в документ: «Смотрите, не потеряйте и этот».

В другой раз на границе между землями Нижняя Саксония и Северный Рейн-Вестфалия полицейские весело обратились ко мне, назвав меня по имени до того, как я представился или протянул руку к бумажнику с удостоверением, после чего бдительным «стражам порядка» понадобилось 20 минут, чтобы установить по рации мою личность.

Так же неожиданно, как и начались, эти «обычные проверки» внезапно прекратились. В 1978 году полиция начала новую игру. В течение нескольких недель во время моих вечерних поездок я постоянно видел позади себя полицейскую машину. Часто к ней присоединялась вторая и даже третья. Две ехали впереди моей машины или, когда я подъезжал к перекрестку, внезапно выскакивали из боковой улицы, ослепляя меня фарами. Вначале я думал, что это случайность. И вот я сознательно начал колесить по городу, но сопровождающие не отставали. Чтобы исключить подозрение в мании преследования и вообще в неуемной фантазии, я проводил контрольные поездки со свидетелями. Все оставалось по-прежнему: я чувствовал на себе недремлющее око закона. Иногда когда мы сидели где-нибудь в кафе, то могли наблюдать через окно, как патрульная машина медленно проезжает через определенные промежутки времени или паркуется напротив. Когда мы уезжали домой, тень неотступно следовала за нами. Но при этом меня никогда не останавливали.

Однажды я специально чуть-чуть отвинтил сигнальную лампочку заднего хода на моей машине. Теперь-то уж они обязаны были меня остановить, и тем самым появлялась возможность вовлечь преследователей в разговор и хоть что-то узнать. Непрошеные телохранители должны были заметить неисправность. Не тут-то было. Зеленый автомобиль ехал, корректно выдерживая дистанцию в 50 метров. Вероятно, для того, чтобы показать, что нашу уловку поняли, они, не доезжая метров 100 до нашего дома, выключили фары и так ехали за нами. Только когда я остановился, полицейские снова включили свет и проехали мимо. На следующий вечер было все, как обычно.

По понятным причинам я не обратился с жалобой в управление полиции. Предположим, если бы несколько позже неонацисты запланировали диверсию против меня или против театра, руководству полиции ничего не стоило бы потом заявить: «Мы хотели охранять господина Киттнера, но, простите, он тут же начал жаловаться». Вся эта история была где-то на грани здравого смысла, и, если бы я не пережил всего сам и не могли бы подтвердить того же непредвзятые свидетели, я счел бы все это по меньшей мере выдумкой или плодом болезненной фантазии.

Так, кстати, и подумал мой товарищ Эккехард Шалль из ГДР, когда и рассказал ему об этом на следующий день после его выступления в нашем театре. По всему было видно, что он считает это маловероятным. Поздно ночью я вез его в гостиницу. Едва мы отъехали от театра, стоявшая на ближайшем углу полицейская машина тронулась и на всем пути следовала за нами. Когда мы остановились у гостиницы, полицейский из патрульной машины вежливо постучал в наше окно: «Господин Киттнер, добрый вечер, попрошу ваши документы! У вас не горит задний свет». Мы проверили: задние огни были в порядке. Полицейский прикинулся удивленным: «Ну, тогда, значит, нарушен контакт». И исчез. Наличие зарубежного гостя требовало соблюдения вежливости. На обратном пути они опять «сели мне на хвост». Я был рад, что дал возможность Шаллю убедиться в моей правоте.

КАК Я ПРИОБЩИЛСЯ К ТАЙНЕ ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ И ОРГАНИЗОВАЛ ПРИЗРАЧНУЮ ДЕМОНСТРАЦИЮ

Многие из моих друзей и знакомых прибегают во время телефонных разговоров со мной к эзопову языку, поскольку не я один подозреваю, что на протяжении многих лет мои телефонные разговоры, по крайней мере время от времени, прослушиваются, а моя переписка перлюстрируется соответствующими государственными учреждениями. Как-то раз я получил письмо из Лейпцига, оно было запечатано, как полагается, ничто не указывало на то, что конверт вскрывали. Вот только внутри его оказалась открытка со штемпелем Нюрнберга… Маленькая небрежность со стороны властей.

Долгие годы эта практика осуществлялась нелегально. Только с принятием чрезвычайного законодательства государство позволило себе совершенно официально копаться в личной жизни граждан.

В 1978 году я договорился с молодыми социалистами о совместном проведении гастролей в Кауфбойрене и выслал туда тщательно запакованную посылку с рекламными материалами. Труд по распечатыванию ее некие службы, по-видимому, решили взять на себя: посылка при вручении оказалась вскрытой. Пылая праведным гневом (они столкнулись с этим впервые), ребята заявили протест в связи с нарушением тайны переписки.

Делу был дан ход, и, поскольку закон был на нашей стороне, жернова юстиции нехотя пришли в движение. Спустя некоторое время у меня в Ганновере объявился некий скромный полицейский чин в штатском: он хотел взять у меня свидетельские показания по всей форме.

«Вы кого-нибудь подозреваете? Кто мог вскрыть вашу посылку? – задал он мне традиционный вопрос.

«Конечно, и вам это известно не хуже меня».

«Но ведь так прямо я не могу написать», – сказал он совершенно убежденным тоном. И мы сошлись на формулировке: «Я не могу себе представить, что какое-то частное лицо могло проявить интерес к содержанию этой посылки».

Наша ежедневная почта – это от 15 до 20 писем, поскольку, помимо театра, у нас есть хорошо налаженное бюро по организации гастролей. И вот однажды в 1976 году поток писем без всякой видимой причины прекратился. Целую неделю я находил в ящике только два-три проспекта да разные счета. Время было не отпускное, и этой неделе не предшествовали праздничные дни, когда поток корреспонденции, естественно, уменьшается. Кроме того, отсутствовали посылки, на которые мы уже получили извещения. Когда мы пытались по телефону выяснить причину задержки, отправители заявляли, что все было послано вовремя и давно должно было поступить к нам.

Одновременно с этим два последних дня недели барахлила и телефонная связь. От нас можно было звонить свободно, а пробиться к нам – невозможно. Мы бы и не заметили этого, если бы наш коллега, звонка которого мы очень ждали, не пожаловался, что нас никогда не бывает дома.

В пятницу, это уже был пятый день, когда почта практически отсутствовала, я высказал подозрение, что тут могут быть замешаны «высшие силы». Действуя по принципу «если можешь пожаловаться господину, не спрашивай слугу», я позвонил в министерство внутренних дел Нижней Саксонии и попросил соединить меня с господином, ответственным за «личный контроль».

Сотрудник коммутатора без комментариев соединил меня с кем-то, в трубке щелкнуло, и ее снял некто (имени я не разобрал). Я изложил мою жалобу приблизительно в следующих выражениях:

«Поскольку вы все равно вскрываете мою почту – пожалуйста, мне скрывать нечего. Но я требую, чтобы письма поступали ко мне без задержки! Позаботьтесь о лучшей организации работы!!!» Я был в бешенстве. Господин проскрипел в ответ: «Мы наведем справки». На этом разговор был окончен.

В следующий понедельник мой почтовый ящик не смог вместить всей поступившей корреспонденции. Судя по штемпелям, это была почта за всю предыдущую неделю.

Два дня спустя я получил из министерства ответ. К нему был приложен формуляр, который мне предлагалось заполнить в случае, если я захочу подать жалобу в связи с перлюстрацией моей корреспонденции. Судя по тому, что и ответ, и формуляр были отпечатаны типографским способом, моя жалоба была не единственной.

Скажу откровенно, я не хочу на основе этой истории делать какие-либо далеко идущие выводы. Это и в самом деле могло оказаться совпадением во времени, но совсем по-другому дело обстояло зимой 1972 года. В тот год эскалация бомбардировок Вьетнама достигла своего апогея. Все уважающие себя люди старались поддержать борьбу вьетнамского народа хотя бы тем, что открыто высказывали свое мнение так, что его нельзя было не услышать. Этой зимой в ФРГ прошло множество демонстраций в поддержку Вьетнама. Если все это принять во внимание, становится ясно, что полиция тоже работала сверхурочно.

Незадолго до рождества делегация Социалистической немецкой рабочей молодежи должна была после визита дружбы в ГДР вернуться на поезде в Ганновер. Среди участников поездки был и наш приятель, которого мы хотели встретить на вокзале. Мой друг Фердинанд Пик позвонил мне из дому и сообщил точную дату возвращения группы. У Фердля было сердце борца, и он к тому же знал толк в политической партизанской борьбе и в разоблачительных розыгрышах. Поэтому он свое сообщение зашифровал и заявил (я прямо-таки видел, как он при этом подмигивал): «Сегодня около 14 часов из ГДР приезжает группа в составе 300 человек (в действительности их было всего 30). Мы их встретим всех сразу (!) одновременно. Они будут костяком мощной демонстрации».

А на часах было 12.30. В 13 часов позвонил еще один наш друг. Он служил диспетчером в аэропорту и считал себя либералом прогрессивного толка. Когда работы было мало, он часто от нечего делать слушал сообщения полицейских передатчиков УКВ. Теперь он был в радостном возбуждении. «Скажи-ка, что там у вас такое затевается? Я только что слышал: в 14 часов на центральном вокзале ожидается огромная демонстрация. Два полицейских участка подняты по тревоге. Ты знаешь что-нибудь об этом?»

На центральном вокзале мы и в самом деле увидели множество «не бросающихся в глаза мужчин» и полицейскую машину. В переулках можно было заметить еще несколько автомобилей зеленого цвета.

Мы, разумеется, подчеркнуто любезно, но не скрывая ухмылки, приветствовали полицейских. День был холодный, и не по своей охоте они были вынуждены сдерживать натиск несуществующей демонстрации.

КАК Я ОДНАЖДЫ БЫЛ ГЕРОЕМ ДЕТЕКТИВНОЙ ИСТОРИИ

До Ганновера сто километров; при хорошем темпе это около часа езды. Солнце припекает спину, как летом, дорога сухая. Первые дни осеннего турне 1971 года прошли хорошо. В обед я позвонил из Карлсруэ домой, сказал, что вернусь к 17 часам. У меня немного свободных вечеров, но сегодня, кажется, никаких деловых встреч не предвидится. Надежда, бог свидетель, на редкий отдых заставляет меня жать на газовую педаль чуть сильнее обычного.

Проезжаю Нортхайм. Едва замечаю стоящую у тротуара полицейскую машину. Но то, что затем происходит, приковывает все мое внимание. Та самая зеленая полицейская машина вдруг трогается с места и оказывается перед моим носом. Резко торможу. Жезлом мне показывают, что я должен проехать еще 100 метров до парковки, но машина, стоящая боком перед моим автомобилем, преграждает мне путь. Не чувствую ни рук, ни ног. Возмущенный грубым и рискованным полицейским маневром, выезжаю и пытаюсь прежде всего заявить протест. Но едва я выхожу из машины, как сзади меня останавливается незаметно подъехавшая вторая полицейская машина. Контроль. Что я такого сделал: неправильно обогнал или превысил скорость? Ни то, ни другое, в этом я убежден. На данном участке нет ограничений скорости. И вдруг я вижу дула автоматов, направленные на меня. Поступаю так, как надо в подобном случае поступить в нашем отечестве: поднимаю руки вверх. Только не делать «подозрительных движений», например не доставать бумажник из кармана куртки: в такой ситуации это может окончиться смертью. Я жду. Жду.

Ничего не происходит. Две, три минуты. Я надеюсь, что люди на ближайшей заправочной станции все видят – лучше иметь свидетелей. Пять минут в этой ситуации – вечность. У меня подгибаются ноги. Мне в самом деле страшно. Сердце застряло где-то в горле. Полицейские молчат. Что я сделал? От направленных на меня дул автоматов веет угрозой.

Семь, восемь минут. Трудно сказать, сколько прошло времени.

«Уберите оружие, ведь я же поднял руки».

Полицейские молчат. Они молчат еще несколько минут, смотрят на меня внимательно. Холодные лица, такие же холодные, как и сталь их оружия. Я все еще не могу понять, почему меня заставляют стоять под автоматами.

Постепенно шок проходит, но руки наливаются свинцом.

Наконец-то (за это время чувство тоскливого ожидания сменилось другим: «Ну и государство!») происходит перемена декораций: серый «фольксваген» с радиоантенной, внешне подчеркнуто неприметный, лихо тормозит. Два бодрых господина в кожаных пальто словно сошли с книжной иллюстрации. Я узнаю обоих, видел когда-то на демонстрациях. Представлялись левыми. Спрашивают дружески-фамильярно: «Ну что, господин Киттнер, натерпелись страху?» Автоматы опущены. «Вы, разумеется, можете опустить руки».

Я спрашиваю: «Зачем вы это делаете?»

«Обычный транспортный контроль…»

«Не рассказывайте сказок, контроль не проводят под дулом автоматов».

На это следует небрежный ответ: «Ах, если бы вы знали причины, господин Киттнер, вам бы стало плохо». Мой «собеседник» добавил: «До свидания, господин Киттнер. Да, кстати, чуть не забыл: почистите при случае номера!» Полицейская колонна в полном составе удаляется.

Акция закончена. Осень 1971 года. О причинах, побудивших полицию провести эту молниеносную акцию, я официально до сих пор не смог ничего узнать. Тогда я этот случай не предал гласности. Мне казалось, что в 1971 году на первой волне искусственно раздуваемой истерии по поводу терроризма было неразумно каким– либо образом обнародовать подобную историю, она могла бросить на меня тень. Дело и так было, в общем– то, ясное: полицейские с самого начала обратились ко мне по имени, не требовали предъявить документы, не обыскивали машину. Таким образом, о том, что во время погони за террористами «ошибочка вышла», не могло быть и речи. Мое отношение к терроризму было общеизвестно, для полиции оно тоже не было тайной.

Выходит, полицейские действовали с заранее обдуманным намерением. Замечу кстати, что в дальнейшем на меня не было заведено дела, я не получил даже предупреждения. Да и зачем? Те десять минут, что я простоял под дулами автоматов, и были достаточно серьезным предостережением.

Как это полицейские сказали? «Натерпелись страху»? Вот в этом и был весь смысл акции, хотя принято считать, что действия террористов, а не полиции рассчитаны на то, чтобы сеять страх или даже ужас.

КАК Я ОДНАЖДЫ ПОПАЛ ЕЩЕ В ОДНУ ДЕТЕКТИВНУЮ ИСТОРИЮ

Неонацистов, пропагандирующих во время своих сборищ преступную коричневую идеологию, не только не отрицающих, но иногда и восхваляющих в своих рекламных брошюрках преступления фашизма, следует, в общем-то, отнести к разряду тихих сумасшедших, значение которых не нужно преувеличивать, принимая против них правительственные меры… Примерно так выразился однажды министр внутренних дел Нижней Саксонии Рёттгер Грос, когда в конце 70-х годов старые и новые коричневые вновь напомнили о себе большим числом противозаконных акций. Я же, наученный опытом, придерживаюсь другого мнения.

Однажды вечером, около шести часов, – было это в конце зимы, когда, как говорится, уже пахло весной, – у входа в наш театр раздался звонок. Мы в этот вечер ожидали коллегу-сатирика Хеннинга Венске, он собирался у нас выступить. По установленному нами распорядку в это время дня я исполняю обязанности привратника. Но, занятый наверху нашими обычными делами, я несколько замешкался, и к двери побежал наш друг Фолькер. Попав под запрет на профессию, он оказался без работы и, любя наш театр, частенько использовал неожиданно свалившееся на него свободное время, помогая нам в работе, и в конце концов взял на себя все делопроизводство. Итак, наш друг открыл дверь и увидел совсем не того, кого мы ждали. Молодой парень, одетый в черные кожаные доспехи – форму неонацистов, – рявкнул с порога: «Требую Киттнера!»

Поскольку эсэсовская форма доверия не внушает, Фолькер спросил официальным тоном: «А в чем, собственно, дело?»

Тогда мужчина вытащил револьвер.

«Может, теперь притащишь Киттнера? Мне он нужен!»

Фолькер, к счастью, не растерялся и молниеносно захлопнул дверь. А ее мы предусмотрительно обили, правда, незаметно для глаз, железом.

Потом Фолькер поднялся наверх и в своей обычной спокойной манере доложил обо всем. Мы решили вызвать оперативный отряд полиции, ведь бандит мог подкарауливать нас на улице.

Осторожно выглянув в окно, мы увидели: в двухстах метрах от дома маячила фигура в черном. Наш визитер был достаточно далеко, и мы могли рискнуть выйти на улицу. Судя по всему, он узнал меня и повернул назад. Мы скрылись в доме. Повторяя этот маневр несколько раз, мы старались задержать неонациста.

Наконец по прошествии, как нам показалось, довольно продолжительного времени появились полицейские. Шестерым из них удалось справиться с налетчиком, оказавшим отчаянное сопротивление, и обезоружить его.

Подробностей задержания мы, собственно, не видели, поскольку действие разворачивалось на другой стороне улицы и было скрыто от нас кустами, образующими как бы живую изгородь. Когда появившиеся вскоре двое полицейских пожелали задать нам несколько вопросов, я потребовал очной ставки с задержанным: он был еще в состоянии шока, и можно было попробовать выудить из него кое-что относительно мотивов его поступка. Могло оказаться, что я его знаю. К сожалению, дело до этого не дошло.

Остальные детали я узнал потом исключительно из газет. Оружие мужчины было заряжено. У него было найдено 22 боевых патрона и 4 удостоверения личности на разные фамилии. Кем он был на самом деле, полиция долгое время не могла сообщить, так как задержанный нес всякий вздор: он якобы действовал по заданию секретных служб. Ненормальный – решили мы.

Спустя два дня газеты сообщили, что полиции удалось кое-что выяснить: одно из четырех удостоверений оказалось настоящим. Вслед за этим в квартире задержанного был произведен обыск. Было найдено 100 плакатов с портретом Гитлера. Как потом припомнили, этот явно ненормальный за 14 дней до случившегося открыто продавал их на одной из барахолок в Ганновере, где особенно людно. Когда наконец возмущенные посетители рынка уведомили полицию, у него было достаточно времени скрыться.

Политическая полиция была, возможно, слишком занята преследованием инакомыслящих левого толка, а потому, судя по всему, не очень занималась этим делом. А может быть, вообще не обратила на него внимания: ведь речь шла, по мнению самого высокого чина в этом ведомстве, о «безобидном сумасшедшем».

Однако, как выяснилось, от «безобидного» распространителя пропагандистских материалов до убийцы – всего один шаг. В этом смысле еще одно происшествие должно было бы насторожить всех. Этот «безобидный» торговец «пустяковой» нацистской литературой осуществил незадолго до этого нападение на профессора Оскара Негта из Ганновера, известного своей левой ориентацией. Он напал на профессора, когда тот собирался войти в квартиру. Личность хулигана, которому, к счастью, помешали осуществить задуманное, быстро выяснили: это был Дагоберт М. Имя мне было знакомо, оно связывалось в моей памяти с временами «Клуба Вольтера». Я припомнил, что он лет за десять-двенадцать до этого, будучи, в общем-то, фигурой незаметной, все время пытался внедриться в молодежное рабочее движение. Безрезультатно: все его считали шпиком, поскольку стало известно, что его отец занимал в земле Нижняя Саксония руководящий пост в политическом сыске. Некоторое время спустя Дагоберт М. примкнул к секции маоистов. Ну, а что оттуда до неонацизма рукой подать – совершенно очевидно, стоит только сравнить программы, высказывания и методы, применяемые маоистами в ФРГ, которые в ту пору были особенно активны, с программами, высказываниями и методами неофашистов, движение которых тогда только еще формировалось. Это не раз отмечали и средства информации. Ну, а от больного, мысли которого скачут и который склонен действовать импульсивно, нельзя было требовать понимания нюансов.

У Дагоберта М. – тут мнение врачей было единым – обнаруживались серьезные отклонения от психической нормы. Но откуда взялись 100 плакатов с портретом Гитлера? Откуда револьвер и патроны?

Я пытался выяснить это, звонил в полицию и в прокуратуру, но ответа не получил. Я просил устроить очную ставку или разрешить мне хотя бы поговорить с этим нацистом – безрезультатно. При этом меня не покидала уверенность, вероятно, с точки зрения криминалиста наивная, что при этом кое-что могло бы и проясниться.

На судебное разбирательство (в тот раз, помимо моего, рассматривалось еще дело о поджоге и несколько других подобных дел) я приглашен не был. Я вообще узнал о том, что оно проводилось, из газет. М. показал на суде: он хотел добраться до Киттнера, поскольку тот со своим мегафоном манипулирует сознанием людей. Дагоберт М. был оправдан, ему рекомендовали пройти амбулаторный курс лечения у психиатра и отпустили на все четыре стороны.

Вскоре после этого я случайно встретил врача, которая давно знала этого пациента. «Разумеется, ты должен быть очень осторожным, – деловито сказала она. – Этот тип буквально зациклился на тебе». После этого (хотя и не только поэтому) я принял некоторые меры предосторожности.

На пасху 1986 года я собирался выступить на митинге, который был запланирован в Хайльбронне, прямо перед площадкой, где размещались ракеты «Першинг-2». Ехал я туда поездом. Поскольку дорога предстояла длинная, набрал с собой газет. И вот в них я увидел на первой странице крупные заголовки, оповещавшие о новом аресте М.

Уже несколько месяцев полиции Ганновера никак не удавалось распутать дело, связанное с серией загадочных убийств, происшедших в столице земли Нижняя Саксония. Население волновалось. Теперь, как выяснилось, криминальной полиции удалось доказать, что в одном из случаев «убийцей был студент Дагоберт М.». Молодая женщина, активная участница одного из левых движений, недавно была застрелена в тот момент, когда на велосипеде пересекала лесок в черте города. Было установлено, что выстрел произведен из оружия, принадлежавшего Дагоберту М. «Комиссар случай» помог распутать это дело. Слесарь-водопроводчик педагогического института обратил внимание на Дагоберта М., нашедшего себе пристанище в давно пустующем спортивном зале института.

Во время полицейского обыска у задержанного было найдено оружие. Экспертиза показала, что стреляли именно из него. Помимо этого, было найдено и другое оружие, которое М. держал в камере хранения. Было ли на его совести еще одно убийство, совершенное средь бела дня (скорее всего по политическим мотивам), – осталось неясным, так как Дагоберт М. упорно отказывался отвечать на вопросы полиции.

Вероятно, поэтому ко мне однажды нагрянули без предупреждения двое из служб, занимающихся расследованием. Пытались выяснить, не припомнится ли мне задним числом что-нибудь в связи с этим делом. Я был вынужден ответить отрицательно, но сам узнал от них новость: М. обосновался в кафе, что напротив ТАБ, на той унылой улочке на краю города. Новый приговор еще не приведен в исполнение.

Я рассказал обо всем не потому, что то был единственный раз, когда я подвергался опасности. Были и еще серьезные попытки покушения, хотя, к счастью, такое случается не каждый день. Но в этот раз действующее лицо мне было хоть немного, но знакомо. Что позволяет сделать некоторые выводы.