Текст книги "Когда-то был человеком"

Автор книги: Дитрих Киттнер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 29 страниц)

Потом они дружески прощаются, включают «мигалки» и сопровождают трамвай, который обратным ходом медленно движется по направлению к депо, до которого 300 метров.

Вздох облегчения какого-то представителя городских властей: «Какое счастье, что электроэнергия, газ и вода подаются не по рельсам». Высказывание опубликовано в газете.

Вечером на площади Штайнтор я даю концерт под открытым небом. До обеда выступал перед оперным театром, а вечером – здесь: оба пункта за это время стали местом встречи жителей Ганновера. Июнь, люди прогуливаются, обмениваются впечатлениями, что-то обсуждают. По каким-то непонятным причинам один трамвайный вагон остался стоять прямо здесь, на площади. За это время его размалевали во все цвета радуги, но других повреждений нет. Перед ним я и развернул свою сцену. Внезапно появляется какой-то господин в голубом плаще, внешне он выглядит весьма прилично. «Товарищи, – кричит он, – давайте подожжем этот вагон!» И вот уже появляются школьники, в руках у них спички. Анни из комитета «Красного кружка» и я взбираемся на подножку: «Не давайте себя спровоцировать! Этот тип подстрекает нас на уголовщину». И еще: «Вы что, не знаете, что такое агент– провокатор?» Однако школьники выступают против нас единым фронтом: «Реакционер! Контрреволюционер! Ревизионист!!!»

Тогда с мужеством отчаяния я распахиваю на незнакомце плащ и куртку. Летит наземь оборванная пуговица, но зато теперь каждому хорошо видно, что у солидного господина под мышкой кобура с пистолетом. Господин с побагровевшим лицом спешит исчезнуть под язвительный хохот собравшихся демонстрантов.

В этот вечер после представления у нас завязывается настоящая дискуссия о стратегии и тактике классовой борьбы. И об агентах-провокаторах. Нетрудно представить, что было бы, если бы вагон действительно сгорел: какой долгожданный повод для полиции разделаться с нами!

В течение дня население заботится о снабжении «диспетчеров» на автовокзалах. Одна женщина приносит ящик с лимонадом, потом горшок горячих сосисок и, наконец, ящик пива из магазина. «Но пиво не для водителей», – говорит она. И когда одна из бутылок все же исчезает внутри автомашины, она грозит: «Вот позвоню в комитет, в «Клуб Вольтера», и тебе запретят ездить». Для нее ясно, у кого в руках власть, хотя она немного спешит с выводами.

Прибывают «революционные стратеги» из Западного Берлина, чтобы «по-настоящему взять дело в свои руки». «Эти семь тысяч человек, которые здесь демонстрируют, надо разогнать пинками под зад. Две сотни сознательных товарищей справятся с делом куда лучше: подожгут все эти трамваи и – пламенный привет…» – подает голос один из верхушки ганноверского ССНС, которого успели «накрутить» приехавшие «специалисты». Демонстранты поднимают его на смех.

В Техническом университете псевдопрофессиональные «революционеры» чувствуют себя увереннее. В конце концов там есть несколько известных авторитетов из ССНС. Они пытаются склонить на свою сторону студенческий комитет. Тот в открытую горько сетует на давление, оказываемое на него «авторитетами». Тут еще надо иметь в виду один нюанс: сами «авторитеты», естественно, именуют себя «антиавторитаристами». «Здесь же народный фронт, – объявляет один из них, – один шаг до единого всенародного сообщества. Нужно только разжечь конфликты…»

И они это делают. Когда активист ГКП Фердинанд Пик во время одного из ежедневных митингов произносит речь, стоя на ступеньках оперного театра, кто-то из представителей ССНС, как бы в шутку, размахивает перед самым его лицом красным знаменем. Оратор спотыкается, читать текст он не может, в конце концов он хватает полотнище, чтобы отодвинуть его подальше от глаз. В этот самый момент студент резким сильным движением молниеносно рвет древко к себе: полотнище наполовину отрывается от палки.

На следующий день приехавшие «эксперты революции» распускают слухи: «Коммунисты рвут красные знамена».

На одном из митингов перед зданием оперы я говорю, что «Красный кружок» является красным не только из-за цвета его эмблемы, а еще и потому, что «красное всегда было цветом всех борющихся с угнетением зависимостью». Бурные аплодисменты. Десять минут спустя несколько стратегов из ССНС по команде начинают размахивать с трибуны красными знаменами, выкрикивая хором: «Обобществить личные машины». Скандирование тонет в негодующем гуле демонстрантов. Нам приходится защищать романтиков от разозленных рабочих, которые хотят устроить им взбучку. Но наших коллег, развернувших красные знамена, в толпе демонстрантов никто не трогает. Их принимают как союзников и товарищей по борьбе. Они хотят обобществить собственность не рабочих, а частной транспортной компании.

Позднее ССНС призывает «пойти в клуб и вправить мозги ревизионистам». В помещение набивается примерно 40-50 человек. Среди них я обнаруживаю двух известных в городе погромщиков из неонацистской НДП. У одного из них револьвер. «Какое трогательное единство», – говорю я вожаку группы. «Заткнись, – следует ответ, – мы создали народный фронт». Членов противоестественной коалиции удается вытеснить на улицу.

В вышедший из-под контроля город прибывает с визитом федеральный президент Генрих Любке. Это событие проходит незамеченным. До него ли сейчас?

Одиннадцать дней спустя мы добились своего. Совет города выносит решение «ввести на вечные времена единый тариф на проезд – 50 пфеннигов». Это дешевле, чем требовали демонстранты. Предприятия общественного транспорта позднее действительно перешли в городскую собственность. В одном из заявлений городская управа публично поблагодарила помощников «Красного кружка», а представитель ратуши заявил: «Мы должны подняться на новую, более качественную ступень демократии». Вот как глубоко засел страх в костях у этих господ.

Через год состояние шока, похоже, прошло, о новом качестве демократии никто уже не вспоминал: стало известно об очередном повышении платы за проезд на общественном транспорте. Тот же самый представитель ратуши теперь заявил, что это, дескать, «одна из тех проблем, которые не обсуждают на площади». Вопрос о переходе предприятий общественного транспорта в городскую собственность был решен, но не так, как это было задумано, а как это принято у капиталистов: акции были выкуплены правительством по столь бессовестно высокому курсу, что для их владельцев «национализация» явилась радостным событием, принесшим им сверхприбыли.

В последующие годы цены продолжали неуклонно расти, что всякий раз сопровождалось акциями протеста «Красного кружка». По сравнению с 1969 годом он еще больше расширился: теперь в него входило 60 организаций, а не 21, как раньше. В 1975 году число активных участников демонстраций возросло до 40 тысяч, а акции протеста длились 17 дней без перерыва. Сила и упорство их участников намного превосходили все то, что было в 1969 году. Но успех 1969 года больше не повторился. Политики тоже кое-чему научились. Они не повторили старых ошибок: не остановили трамвайное движение, не отвели полицию и не пытались таким образом «взять измором» население. Наше оружие – солидарность «Красного кружка» – им теперь было известно, как и то, каким опасным оно может для них стать.

Поэтому в последующие годы против нас бросали полицейских в таком количестве, какое раньше невозможно было себе представить. 40 или 50 бронированных машин во время демонстраций окружали стратегически важную площадь Штайнтор. Демонстрантам разрешалось теперь маршировать только под надзором полицейских; часть из них стояла на тротуарах, образуя живую цепь, другие сопровождали процессию. Площадь, где проходил митинг, была заранее оцеплена тройными рядами: для прохода оставлялась узкая щель. Право на демонстрацию превращалось в фарс.

Добавилось и новое вооружение: в ход пошли «химическая дубинка», ^[18]стационарные телекамеры, собаки, конные отряды. Увеличилось число водометов. Ежедневно из других городов к стражам порядка прибывало подкрепление. Трамваи курсировали в сопровождении отрядов конной полиции – в народе их тут же окрестила «современными конками»; часто рядом с водителем видел вооруженный полицейский.

Днем и ночью по городу патрулировали мобильные отряды, в состав каждого из них входили три бронированные машины (впереди – начальство) и водометы. На важных узловых пунктах или на остановках транспорта были выставлены посты. Стоянки «Красного кружка» не успевали возникать, как их тут же ликвидировали усиленные наряды полиции. Водители и диспетчеры получали повестки в суд, движение солидарности душили в зародыше. Потом стоянки были запрещены. Запреты вообще стали оружием верхов в классовой борьбе.

Власти не желали повторения 1969 года: на этот раз с самого начала открыто и грубо была продемонстрирована и пущена в ход сила. Во время одной из демонстраций в 1975 году конный отряд на полном ходу, раздавая направо и налево тяжелые удары дубинками, налетел на колонну демонстрантов в 8 тысяч человек, хотя процессия была разрешена. Имелись раненые. На следующий день на вопрос возмущенного журналиста представитель полиции цинично заявил, что демонстранты двигались чересчур медленно. Хотели, мол, «заставить колонну продолжать движение». Опубликованные в прессе снимки напоминали картины кавалерийских атак минувших времен.

Когда в другой раз демонстранты, стремясь защититься от слезоточивого газа, сделали себе повязки из платков, закрывавшие рот и нос, из машины с громкоговорителем, двигавшейся во главе колонны (в ней сидели полицейские чины, руководившие нарядами), раздалось блеяние: «Ганноверцы, посмотрите на этих демонстрантов в масках! У кого честные намерения, тому незачем скрывать свое лицо».

Когда мы отступали, спасаясь от водометов и слезоточивого газа, из полицейского репродуктора издевательски гремело: «Ганноверцы, полюбуйтесь на этих демонстрантов! Они пятятся, как раки». На следующий день на пресс-конференции полицай-президент охарактеризовал эти действия как «работу с общественностью».

Наша работа с общественностью преследовала другие цели. Было ясно, что акты насилия могут принести пользу только полицейскому руководству, послужить для него поводом, учинив крупное уличное побоище, раз и навсегда покончить с выступлениями протеста, длящимися уже целую неделю.

На демонстрации нужно было являться ежедневно, так как с каждым днем к нам присоединялись все новые организации и группы. Число сторонников кружка росло с каждым днем. Пока колонны не переставали маршировать, можно было рассчитывать на повторение успеха 1969 года. Но через три недели непрекращавшихся протестов наши силы иссякли – на то, правда, были и другие причины. Тогда мы решили изменить тактику. Мы поняли, что действовать надо по-другому: не ввязываться в потасовки, а проводить акции протеста, которые носили бы подчеркнуто ненасильственный, мирный характер. Симпатии населения были на нашей стороне. Даже если многие граждане в 1975 году из чувства страха или разочарования отошли от активного участия в демонстрациях, то все равно проходящую процессию прохожие награждали аплодисментами, через полицейские ограждения к нам летели цветы, сигареты, а иногда и денежные пожертвования. Прояви мы насилие – конец всем симпатиям. Пускай полицейские своим террором сами разоблачат себя.

Поэтому мы постоянно скандировали: «Не позволим себя спровоцировать, будем продолжать демонстрации, пусть полиции будет стыдно». Можно было лишь поражаться, насколько дисциплинированно вели себя демонстранты, несмотря на бесчисленные провокации со стороны полицейских, которых сгоняли в город в таком количестве, будто в Ганновере шла гражданская война. Все это, конечно, видели и молодые полицейские, и некоторые из них очень скоро поняли, что находятся не по ту сторону баррикады.

Шагая во главе колонны, всякий раз, когда появлялась возможность, я обращался через мегафон к молодым полицейским, призывал их воочию убедиться, какая пропасть пролегает между «галереей ужасов», которую рисует их начальство, расписывая поведение Демонстрантов, и реальной действительностью – наши Действия были ненасильственными, поведение – дисциплинированным. «Не позволяйте своему руководству подстрекать вас. Мы не банда погромщиков, а такие же трудящиеся, как и вы, которым езда на трамвае становится не по карману. В течение пяти дней вы сами видели, кто жаждет крови». Первым начал шеф полицейской команды Б., грубо вырвавший камеру из рук фотокорреспондента. Это было заснято на пленку одной внештатной телегруппой, и мы могли демонстрировать публике этот сюжет.

Каждому, кто был свидетелем действий полиции, – неважно, по какую сторону баррикады он находился, – было совершенно ясно, откуда исходит насилие. И результат не заставил себя ждать: нередко можно было видеть, как молодые полицейские демонстративно приклепляли к униформе значок «Красного кружка». Уже на четвертый день демонстраций из «хорошо информированных кругов» (как их называют) просочились слухи, что полицейское руководство было вынуждено заменить крупные контингенты полиции, потому что они, как и в 1969 году, открыто выражали симпатии демонстрантам. На одной из бронированных полицейских машин, прибывших из города Ольденбурга, появилась надпись, сделанная явно рукой полицейского: «Каждый день из Ольденбурга в Ганновер и снова в Ольденбург. Ради чего?»

Весьма эффективным средством нашей работы с общественностью стала музыка. Под свежим впечатлением событий 1969 года я сочинил песни на манер народных специально для демонстраций. Одна из них, «С красным кружком – вперед», мгновенно стала одной из самых популярных.

Должно быть, муза политической песни во время поисков нужной тональности наградила меня особым революционным вдохновением, так как мне легко удалось подобрать мелодию с зажигательным ритмом. Атмосферу демонстрации порой создают скандирования и сообщения, передаваемые через мегафон, в данном случае эту роль взяла на себя песня. Газетные заголовки тех дней: «Весь Ганновер поет песню «Красного кружка». Песня призывает к борьбе против повышения тарифов». Можно с полным правом говорить о боевой песне, если голоса многих тысяч демонстрантов попросту заглушают полицейский громкоговоритель.

Вскоре появились и другие песни, подлинно народные, направленные против диктата цен и полицейского террора. Их тоже подхватывали – жизнерадостно, с подъемом. В процессии, растянувшейся на километры, среди демонстрантов стихийно образовывались группы запевал, которые постоянно импровизировали, и, когда им что-то удавалось, песня быстро распространялась среди участников всей процессии. Отчетливо ощущалось, что коллективное пение придавало новые силы людям после 15 дней беспрерывных демонстраций, постоянных полицейских провокаций. Один из журналистов, ежедневно от начала до конца сопровождавших наши шествия и освещавших их, назвал это «феноменом». Я думаю, что этот аспект деятельности «Красного кружка» заслуживает изучения со стороны какого-нибудь специалиста по народному искусству.

Разумеется, сообщения через мегафон и песни представляют собой лишь внешнюю сторону агитационной работы, проводившейся «Красным кружком». Важнейшим информационным средством была листовка. Общий тираж нашей печатной продукции в Ганновере с 1969 года составлял миллионы экземпляров. На подготовительном этапе той или иной акции протеста мы выпускали большими тиражами информационные листовки, содержавшие точные цифры и факты скандального повышения платы за проезд, предложения, как лучше решить проблему, – к тому времени наши ряды пополнили компетентные специалисты по вопросам общественного транспорта. Эти листовки мы начинали раздавать на трамвайных остановках за три-четыре недели до проведения первого митинга.

Листовки расходились, как горячие булочки. Порой мне доставляло удовольствие выступать в роли продавца экстренных выпусков газет: «Новый скандал на транспорте в Ганновере! Последние новости «Красного кружка!» Или: «Экстренный выпуск «Красного кружка!» Не было ни одного, кто отказался бы взять листовку, а часто просили не одну, а несколько («для соседей» или «буду раздавать в вагоне»).

Еще на подготовительном этапе наших акций 1975 года мы постоянно актуализировали содержание листовок, а после первого митинга стали выпускать их на четырех страницах. В то время это была настоящая альтернативная ежедневная газета малого формата.

Каждый вечер после демонстрации у меня на квартире собирались сотрудники редакции и организационного комитета. Мы обсуждали последние события, пытались предугадать, как они будут развиваться, определяли тактику действий на следующий день и составляли проект завтрашней листовки. В первую очередь в ней должна была содержаться информация, которую буржуазная пресса вероятнее всего не поместит или она будет подана тенденциозно: число демонстрантов за минувший день, дополнительная информация о позиции противной стороны на тарифных переговорах, о новых партнерах, примкнувших к движению протеста, о бесчинствах полиции, о несостоявшихся попытках расколоть наше движение, о том, как будет проходить завтрашняя демонстрация и, разумеется, мы постоянно повторяли главные требования «Красного кружка» и объясняли, чем они мотивированы. Публиковались также приветственные адреса и телеграммы с выражением солидарности. Материала всегда было больше, чем мы могли напечатать. В десять вечера макет должен быть готов, а в 22.30 – поступить в типографию. Главным образом благодаря печатникам – членам ГКП, работавшим по ночам в течение многих недель, листовку удавалось выпускать к пяти утра. Другие наши союзники по борьбе, располагавшие печатной и гектографической техникой, по ночам брали готовые матрицы и тоже запускали свои машины, пока не кончался запас бумаги. Так что порой один и тот же текст параллельно печатался в шести или семи различных местах одновременно – в Техническом университете, а также в некоторых профсоюзных бюро.

И когда распространители ни свет ни заря доставляли к заводским воротам и к трамвайным остановкам, к школам и институтам листовки, их там уже ждали. Такая работа, проводившаяся с точностью часового механизма, была, разумеется, возможна только благодаря самопожертвованию и помощи многих, очень многих коллег и сторонников «Красного кружка», представлявших различные политические направления. При этом надо помнить, что днем все они должны были находиться на своих рабочих местах.

Помимо «главной», как мы ее называли, отдельные партнеры по блоку издавали еще и свои собственные листовки, призывали в них к участию в совместных акциях, протестовали против произвола правящей верхушки или излагали свою точку зрения, свое отношение к трем главным требованиям бастующих. На этот счет была договоренность, достигнутая на общем собрании представителей всех организаций, входящих в блок: мы хотели наглядно продемонстрировать широту палитры и многообразие оттенков внутри нашего движения.

Сообща можно многого добиться!

Использовалась любая возможность для рекламы нашей добровольной организации «Красного кружка». Одна дружески настроенная съемочная группа сняла о нас неплохой пятиминутный документальный фильм. Из него было ясно видно, насколько оправдан наш протест, были показаны сила и размах демонстраций, а также действия полицейского руководства, не признававшего никаких других аргументов, кроме дубинок. Мы выпросили себе одну копию и, перечислив в ней сроки проведения последующих акций, добавили короткую концовку. Симпатизировавший нам шеф кинопрограммы целую неделю демонстрировал затем ленту в одном из кинотеатров города перед началом сеанса. Бесплатно, разумеется, ибо мы ни в жизнь не смогли бы оплатить дорогое рекламное время (трижды в день по пять минут). Публика – в основном молодежь – часто награждала фильм аплодисментами. В другом кинотеатре, который посещают зрители побогаче, киномеханик долгое время, втихаря от владельца, демонстрировал между рекламными роликами диапозитив с изображением «Красного кружка».

Но, разумеется, самые большие тиражи, о которых мы не могли и мечтать, имели пресса и другие средства массовой информации. Понятно также, что боссы газетной индустрии, формирующие общественное мнение, относились к нам далеко не дружелюбно. «Жители Ганновера – люди разумные, они не присоединятся к «Красному кружку», – объявила местная пресса еще до начала акций. Под заголовком «Мертвый кружок» можно было прочитать следующее: «"Красный кружок" образца 1975 года ничего общего, кроме названия, с символом 1969 года не имеет… Сегодня название «Красный кружок» используют зачинщики беспорядков в целях маскировки»… А то, что в «Красный кружок» входили те же люди, что и в 1969 году, попросту замалчивалось. Да и в 1969 году поначалу тоже писали о «зачинщиках беспорядков», «радикальных элементах» и «братьях-погромщиках».

В 1972 году особенно ясно проявилось намерение высокопоставленных боссов выиграть грядущее сражение еще до его начала с помощью затяжного пропагандистского артобстрела. Местные ганноверские газеты развернули неслыханную по интенсивности кампанию ругани и травли. Казалось, что материалы местной хроники для всех ганноверских газет готовились в редакции «Бильд-цайтунг». Еще до этого журнал «Шпигель» сообщил о тайной договоренности двух буржуазных изданий освещать демонстрации только после предварительного взаимного согласования. Именно так теперь они и делали.

Целые полосы были забиты «настоятельными» призывами: «Не выходить из дома!», «Отразить атаку на демократический правопорядок!». «Родители! Оберегайте своих детей!» – заклинали газетные заголовки. Писали о «терроре», «погромах», «хулиганских группах», об «улюлюкающих демонстрантах, среди которых непонятно как очутились матери с детскими колясками», и о «раненых, потерявших голову», «самоотверженных молодых полицейских». Попадались и материалы, похожие на сообщения с полей сражений, например: «Крупная процессия демонстрантов оттеснена в боковые улицы и расчленена на мелкие группы» или: процессия «разбита на отдельные группки», которые «то тут, то там» в различных районах города «приковывают к себе полицейские силы». Господа из ратуши, министры, депутаты, высокопоставленные представители различных политических направлений открыто благодарят полицию за ее самоотверженные действия. ХДС «обращается с просьбой к населению отмежеваться от демонстрантов, облегчить работу полиции, выполняющей свой долг.

Любимым занятием стало запугивать население всеми возможными средствами. «Снова десятки тысяч людей с большим опозданием попали домой» – типичный заголовок тех дней. Все это было сплошным враньем, так как из той же статьи можно было узнать, что благодаря нашему призыву к бойкоту «последние трамваи, которые вчера между 18 и 19 часами миновали площадь Штайнтор, были почти пустыми». Но, как известно, читателю важнее всего заголовок.

Как только молодежные профсоюзные организации открыто объявили о своей солидарности с нами, на следующий же день в газете этому событию была посвящена целая полоса: местное отребье – наверняка по указке сверху – неистовствовало, выражая свое возмущение действиями «Красного кружка». Помимо этого, обер-бургомистр и обер-директор в совместном заявлении угрожали: они-де еще «потребуют возместить все убытки – и немалые! – за ущерб, возникший в результате перебоев в работе транспорта», уж они постараются «совместными усилиями отразить нападки на наш демократический строй». Но не кто другой, как полицай-президент, открыто уверял, будто «население не проявляет солидарности» с нами.

Если это так, то к чему тогда все эти призывы и заклинания? К чему тогда «кризисный штаб», заседающий в большом зале полицай-президиума, дирижирующий действиями полиции против демонстрантов? Об этом штабе газеты писали: «Там собралось около 20 руководящих полицейских чинов. Постоянный участник совещаний – министр внутренних дел Рихард Ленерс». Что заставляет министра внутренних дел так волноваться, если, согласно официальным данным, на демонстрации выходит всего лишь жалкая кучка заблуждающихся? Почему же 1800 полицейских, оснащенных самым современным вооружением, словно для ведения гражданской войны, в течение многих дней не могут восстановить столь желанную для них кладбищенскую тишину, действуя якобы против «равного числа демонстрантов»?

Позднее журналисты рассказали мне, какое давление сверху в эти дни оказывалось на редакции: от них требовали сообщений в «нужном ключе». В результате этого в прессе появились статьи хотя и разбросанные по разным полосам, но тем не менее освещавшие события крайне тенденциозно. Закономерно, что при этом в газетных материалах нет-нет да и обнаруживались противоречия: с одной стороны, читателю пытались внушить мысль о слабости и незначительности протеста, с другой же – не упускали возможности запугивать сограждан, живописуя страшные картины разгула террора и насилия (естественно, по вине демонстрантов). Классическим примером может послужить газета «Бильд», угодившая в собственные силки.

По данным полиции (как всегда, сильно заниженным), численность участников первой демонстрации 1975 года не превышала 3 тысяч. Некоторые газеты (и мы тоже) называли цифру 10 тысяч, другие, среди них, конечно, и «Бильд», приводили официальные данные– 3 тысячи (вполне достаточно!). Кричащий заголовок на семь колонок: «"Красный кружок" – 3000 демонстрантов парализовали движение городского транспорта». А дальше следовало: «Бесконечные вереницы застрявших трамваев с пассажирами, проклинающими все на свете» (читатель «Бильд» в этом месте обязательно выругается!), «…пробки на улицах и множество полиции… Прибыли водометы из Бремена, Ольденбурга и Брауншвейга, полицейские взяли под контроль (выдержано в лучших традициях фронтовых сообщений) стратегически важные пункты в центре города, они должны быть удержаны, несмотря на яростные атаки противника, площадь перед оперой, площадь Штайнтор и центральный вокзал. Бронированные машины с голубыми «мигалками» двигались колоннами… Затем тронулись две процессии демонстрантов… В 18 часов 40 минут они слились… Площадь Штайнтор не в состоянии вместить толпу… Возникает хаос». Ну вот, пожалуйста. И чтобы усилить впечатление, еще раз выделено жирным шрифтом: «Тотальный хаос на площади Штайнтор».

Одна только ошибочка вышла: Штайнтор – огромная площадь, это известно любому ганноверцу. Толпа в 3 тысячи человек выглядела бы на ней скорее маленькой группкой. В довершение ко всем передержкам статья была проиллюстрирована фотографией на семь колонок, показывающей подлинный размах демонстрации. Злорадство по поводу «гола, забитого в собственные ворота», было повсеместным. И ходили слухи, что все это было сознательно сделано одним очень неглупым сотрудником «Бильд», симпатизирующим демонстрантам.

Мы делали все от нас зависящее, чтобы противостоять демагогии. Члены профсоюзов, школьные и студенческие комитеты, союзы пенсионеров выражали свой протест в заявлениях для печати. Тем самым документально подтверждался широкий размах сопротивления. Мы поместили серию мелких объявлений в местной прессе от имени частных лиц, дать крупные не позволяли наши слабые финансовые возможности. Например, в разделе «Знакомства»: «Кто пойдет со мной на митинг "Красного кружка"?» Или: «Вы одиноки? Приходите к нам на митинг!» В разделе автомобильных анонсов: «Вы сможете продать свою машину, если добьетесь снижения тарифов на проезд в общественном транспорте. Поэтому приходите на митинг "Красного кружка"!» А иногда просто: «Уже слышали? "Красный кружок" действует»…

Но в лучшем случае это были капли воды на раскаленном камне, если под камнем понимать манипулирование общественным сознанием со стороны официальных кругов. Противная сторона постоянно пыталась изолировать нас от общественности. В 1972 году я дал интервью радиостанции «НДР» ^[19]о целях и намерениях «Красного кружка». В мгновение ока ХДС начал против «НДР» кампанию на страницах близких к нему изданий, сетуя на то, что министру внутренних дел предпочли Киттнера. Затем генеральный секретарь этой партии ультраконсерваторов заявил в ландтаге, что «НДР» – это-де «рупор врагов конституции». Радиостанция, где в то время еще не все ключевые посты находились в руках людей из ХДС, хотя и вяло, но все же отвергла обвинения, сославшись на свой долг информировать общественность. Тем не менее следующее интервью со мной на эту же тему, естественно, не состоялось.

Конечно, были и такие редакторы и репортеры, которые серьезно относились к своему журналистскому долгу и пытались давать объективные сообщения. Среди них иные даже более или менее симпатизировали нам. Но других было больше: по их материалам часто было видно, что автор целиком и полностью находится в лагере противника. При этом репортер не всегда действовал в соответствии со своими убеждениями, иногда – просто из желания сохранить положение, а порой бездумно – по привычке пользовался полицейскими источниками.

Нужны были контрмеры. Вскоре по примеру полицай-президента мы стали ежедневно устраивать пресс-конференции и делали это в течение всего периода протеста. Это давало возможность подробно разъяснять цели и требования, тактику и стратегию «Красного кружка», комментировать события минувшего дня, вносить коррективы в искаженную информацию, представлять свидетелей полицейских репрессий, короче – создавать противовес односторонней официальной информации. Журналисты вскоре сообразили, что у нас можно получать фактуру из первых рук, что к ним здесь относятся корректно и помогают в работе по мере сил. Они также быстро смекнули, что наши заявления базировались на фактах, так что со временем у нас сложились отношения взаимного доверия. Хотя в целом пресса ни в коем случае не поддерживала «Красный кружок» (материалы не были всегда объективными даже по понятиям буржуазной журналистики), но кое-какие нюансы все же появились. К примеру, можно было прочесть: «Как всегда, данные полиции и руководства демонстрации о численности участников резко расходились: полиция считает, что собралось максимально 1700 человек, в то время как руководители называют цифру около 10 тысяч. По оценкам нейтральных наблюдателей, участвовало от 3 до 4 тысяч человек…» В действительности было 10 тысяч, но теперь полицейские данные хотя бы не принимались слепо на веру. Маленький, но все же прогресс.

Журналист Иоахим Зюс явился на первую пресс– конференцию со словами: «Скажу вам сразу, господин Киттнер: я – член ХДС. Но тем не менее хочу попытаться давать объективную информацию». В рамках своих возможностей он затем действительно более или менее придерживался данного обязательства. Это делает ему честь.