Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Пятая республика наделила президента большими властными полномочиями, включая единоличный контроль над внешнеполитической и военной деятельностью. Он назначает и увольняет премьер-министра (правда, с одобрения национального собрания). Семилетний срок президентства неприкосновенен – отставка не предусмотрена. Президент по собственному усмотрению может объявлять национальный плебисцит и выносить вопросы на референдум. Поначалу президент избирался коллегией выборщиков, состоявших из видных граждан страны. Но поправка, принятая в 1962 году, предусматривает прямые президентские выборы.

На первых парламентских выборах голлистский Союз за новую республику (СНР) получил более 200 депутатских мест из общего числа 465. Это обеспечило де Голлю почти монолитную политическую поддержку в национальном собрании. А 21 декабря 1958 года большой совет выборщиков 78 процентами голосов избрал де Голля первым президентом Пятой республики.

По прошествии времени де Голль даровал Алжиру независимость, практически положив тем самым конец Французской империи. В бессильном гневе «чернопяточники» ринулись в метрополию, а экстремистские элементы в их кругу сплели заговор против президента. Попытка убийства не удалась. Де Голль оставался на своем посту до 1969 года, а Пятая республика здравствует и поныне, не выказывая никаких признаков увядания.

Политический инстинкт старого вояки торжествовал победу. Сброшенный с пьедестала нацией, не готовой к политическим переменам, которые он считал назревшими, де Голль удалился в изгнание. Пусть ущербная политическая система движется своим путем. А потом, когда на горизонте грозно соткались очертания неизбежного кризиса, он был призван вновь – именем страны, которую однажды уже спас. И, обставив свое возвращение высокой политической риторикой, де Голль обнаружил, что готов провести те самые политические реформы, которые были некогда отвергнуты его народом. Долгожданные реформы, осуществленные во времена национального кризиса. Эта история показалась бы знакомой другому деятелю, которому также предстояло стать символом своей страны, – Аврааму Линкольну.

ПРИМЕР ПЯТЫЙ – УСПЕХ
АВРААМ ЛИНКОЛЬН: ДВИЖЕНИЕ ОТ АБОЛИЦИОНИЗМА К СОЮЗУ… И ПОБЕДА

Хотя лично Авраам Линкольн был против существования института рабовладения, и до избрания на президентский пост в 1861 году, и после того он упорно отрицал, будто стремится отменить его либо освободить сотни тысяч рабов, находившихся во владении белых на Юге. Он якобы лишь препятствовал распространению системы на новые территории и штаты. Когда 1 января 1863 года, после объявления войны, была введена в действие Прокламация об освобождении, демократическая оппозиция немедленно указала на непоследовательность Линкольна в отношении к рабству. Острословы сочинили такую издевательскую песенку:

Честный Эйб, когда началась война, Сказал: не за волю рабов идет она. А потом честный Эйб сказал стране: Будет воля, и будет конец войне. Но тогда, объясните мне, как же так? Днем он честен, иль ночью, или как?

У оппонентов Линкольна была своя правда. Действительно, в личном плане рабство он осуждал неизменно и точно так же оставался тверд в своих позициях публичного политика; однако же высказывания его – и акценты – менялись, пройдя четыре явственно выраженные фазы, пока наконец он безоговорочно не ударил в набат свободы. Подобно тому как Рейган, Черчилль и де Голль начинали свою политическую деятельность с идеологических целеустановок и лишь после поражения обратились к патриотической риторике, Линкольн тоже отбыл свой срок в изгнании. И подобно другим, он сумел достичь своих давних личных целей, только когда атмосфера угрозы сгустилась над самим существованием Союза наций и было уже не до партийных распрей. Принципиальность этого человека оправдала себя лишь тогда, когда сами принципы стали частью общенациональной программы.

Начало политической деятельности Линкольна не имело или почти не имело ничего общего с проблемой рабовладения. Член партии вигов, он представлял свой округ в конгрессе цитата Иллинойс, энергично ратуя за увеличение расходов на коммунальное обслуживание граждан. В духе американской системы – плана, который отстаивал лидер вигов Генри Клей, – Линкольн поддерживал идею объединения общественных работ с высокими тарифами, что, по его мнению, должно было способствовать промышленному и экономическому росту.

В конгрессе Линкольн пробыл один срок (1846—1848), а затем, идя навстречу просьбе партийных боссов, отошел в сторону, дабы уступить место другому достойному вигу. Будучи конгрессменом, он по преимуществу сосредоточил свои усилия на критике того, что считал американским империализмом и экспансионизмом, то есть на критике войны в Мексике. Президент Джеймс К. Полк утверждал, что война началась из-за агрессии мексиканцев, однако в результате более пристального анализа ситуации обнаружилось, что инцидент имел место на спорной территории, в Техасе, который каждая из двух стран считала своим. Не добившись, мягко говоря, популярности в качестве пацифиста, Линкольн оставил публичную политику ради прибыльной адвокатской практики.

Вернулся он на политическую арену в конце 1850-х годов и выказал себя страстным противником распространения рабства на новые штаты и территории. Партия вигов доживала последние дни, и Линкольн энергично участвовал в образовании новой партии – республиканцев-фрисойлеров 2  Фрисойлер – от free soil, амер. ист. свободный штат, где было запрещено рабство еще до Гражданской войны.


[Закрыть]. Отвергая рабство с проповеднической страстью, Линкольн «завоевал репутацию политика, близкого, скорее, к радикальному, нежели консервативному крылу республиканцев»; во всяком случае, он разделял «моральное презрение радикалов к рабству и целиком стоял на позициях его окончательной отмены». «Рабство я всегда ненавидел ничуть не меньше любого аболициониста», – говорил он в 1858 году на одном митинге в Чикаго. А чуть позже, обращаясь к аудитории в Висконсине, пояснял, что для республиканской партии характерна «ненависть к институту рабства; ненависть ко всем его аспектам – моральному, социальному и политическому».

Яростно атакуя моральное зло рабства, Линкольн в то же время аккуратно избегал публичного братания с аболиционистами. Он, повторяю, лишь сопротивлялся распространению рабовладельческой системы на новые территории, по мере того как последние становились штатами единого государства. Как писала «Нью-Йорк таймс», Линкольн считал, что «варварский институт рабовладения будет становиться в глазах северян все более и более одиозным, ибо все более и более очевидным становится, что… штаты, цепляющиеся за рабство, отбрасывают назад американскую идею и отвергают ценности Союза». Его дышащие страстью слова западали в память; говоря в 1858 году об «окончательном избавлении от рабства», он утверждал, что «дом, разделенный на две части, ни за что не выстоит».

Бросив в 1858 году вызов тогдашнему сенатору Иллинойса Стивену Дугласу, Линкольн жестко сосредоточился на проблеме рабовладения как морального зла; именно эта проблема стала идеологическим центром исторических дебатов двух претендентов на место в сенате.

Но, как выяснилось, на одной идеологии далеко не уедешь. Линкольн набрал больше голосов, чем его соперник, однако выборщики – а они фактически и решали дело – проголосовали за Дугласа, и тот сохранил сенаторское кресло.

После поражения стиль высказываний Линкольна начал меняться (то же самое мы наблюдали на примерах Рейгана, Черчилля и де Голля). По мере того как нация все больше раскалывалась в вопросе о рабстве – разговоры об отделении велись по всему Югу, – все более ясно становилось, что будущее Америки зависит именно от решения этой трудной проблемы. Обдумывая перспективы своей первой попытки избрания в федеральный орган власти, Линкольн в выступлениях объединял на равных две эти темы – ограничение распространения рабства и сохранение Союза. Начинался второй этап его политической риторики.

Линкольну стало ясно, что первая попытка республиканцев завоевать Белый дом в 1856 году не увенчалась успехом, потому что были потеряны ключевые северные штаты – Нью-Джерси, Пенсильвания, Индиана и Иллинойс. Чтобы победить в 1860 году, следовало произвести косметический ремонт и тем самым привлечь их на свою сторону. Преследуя эту цель, республиканцы несколько отодвинули в сторону проблему рабства, сосредоточившись на задачах сохранения Союза, – что бы ему ни угрожало.

По словам историка Эрика Фонера, «одна из важнейших причин, обеспечивших Линкольну в 1860 году поддержку столь многих консерваторов, заключалась в том, что они были убеждены, будто его избрание положит конец распрям вокруг рабовладения и тем самым предотвратит распад Союза. В то время как консерваторы готовы пожертвовать своей антирабовладельческой позицией ради сохранения Союза, а радикалы угрожают его существованию своими атаками на рабство, умеренные во главе с Линкольном твердо преследуют обе свои взаимосвязанные цели – фрисойлерство и сохранение Союза. Утверждая, что Союз важнее конституции, ибо он является созданием американского народа, а не результатом договора между штатами, Линкольн двигался в русле традиции Клея – Уэбстера. Но их преданность Союзу как высшей цели любой политики, продолжает Фонер, Линкольн обогащал радикальной концепцией того же Союза как инструмента достижения свободы. Сохранить Союз ценой подрыва этой цели означало бы извратить саму его суть. Цели Союза и фрисойлерство неразрывны, и пожертвовать чем-то одним означает нанести ущерб другому».

Поставив таким образом Союз в контекст борьбы с рабовладением, Линкольн придал этой борьбе патриотическое и общенациональное звучание. «Позиция республиканцев по отношению к Союзу, как она выразилась в годы, когда над страной нависла угроза отпадения южных штатов, – пишет Фонер, – заключалась в том, что Союз должно ценить и оберегать не просто как таковой, но также ввиду тех целей, ради которых он был создан. И прежде всего – ради дальнейшего утверждения свободы, что в 50-е годы XIX века означало сдерживание рабства».

27 февраля 1860 года Линкольн выступил в Нью-Йорке с программной речью, которая была выдержана в куда более сдержанных, чем ранее, тонах. Платформа республиканцев, говорил он, предполагает всего лишь скромную попытку сохранить первоначальные ценности, завещанные отцами-основателями, перед лицом угрозы, исходящей от рабовладельческих штатов. Выступая против распространения рабства, Линкольн с особым тщанием закутывался в плащ Джорджа Вашингтона, который, подчеркивал он, подписал так называемый Ордонанс о Северо-Западе, запрещавший рабство в этом регионе. «Джордж Вашингтон одобрил и подписал этот документ в качестве президента Соединенных Штатов, – напоминал Линкольн слушателям, – и таким образом придал ему силу закона. Стало быть, в его понимании никакие разграничения между полномочиями федеральной и местной власти, а также ни единая статья конституции не запрещают федеральному правительству контролировать действие рабовладельческой системы на территории страны».

В этой речи Линкольн уделил защите Союза куда больше внимания, нежели критике рабовладения. Указывая на тех, кто «готов разрушить Союз», Линкольн прямо адресовался к сепаратистам с Юга: «Если называть вещи своими именами, то ваша цель состоит в том, чтобы стереть с лица земли правительство, если оно не позволит вам толковать конституцию, все ее пункты, что нас разделяют, на свой лад и по своему усмотрению. Победа или взрыв – вот как вы ставите вопрос». Далее тон оратора и образность речи становились все откровеннее.

«Неужели вы и впрямь считаете себя вправе уничтожить нынешнее правительство? – риторически вопрошал он южан и, имея в виду их угрозы отколоться от Союза в случае поражения демократов на президентских выборах 1860 года, продолжал: – Избрания президента-республиканца вы не потерпите. В этом случае вы угрожаете разрушить Союз, при этом, добавляете вы, ответственность за преступный акт ляжет на нас. Неслыханно! Разбойник с большой дороги приставляет мне пистолет к виску и шипит: «Ни с места, иначе я пристрелю тебя, и ты станешь убийцей!»

По мере развития политической карьеры Линкольна национальный пейзаж увядал – как увядал он в годы Рейгана, Черчилля и де Голля. Чем ближе Линкольн подбирался к Белому дому, тем вероятнее становилось, что Союз распадется прямо у него на глазах. И чем большую популярность приобретал поначалу мало кому известный – темная лошадка – республиканец-кандидат на президентских выборах 1860 года, тем более реальной становилась угроза отпадения южных штатов.

Ко дню выборов возможность готова была вот-вот сделаться действительностью. И тогда в очередной – третий по счету – раз Линкольн сменил характер своих выступлений: он еще более отдалился от проблемы рабовладения, целиком сосредоточившись на задаче сохранения Союза.

В своей инаугурационной речи 4 марта 1861 года – Юг уже выходил из Союза штатов – вновь избранный президент почти не говорил об идеалах свободы. Более того, он отрицал, будто намерен предпринимать какие-либо действия в отношении рабов, подчеркивая, что «не собирается, прямо либо косвенно, вмешиваться в существование института рабовладения в тех штатах, где он существует».

Был ли он искренен в столь недвусмысленном заявлении? Историки на этот счет расходятся, но никто не отрицает того факта, что, переселившись в Белый дом, Линкольн более всего мучился проблемой сохранения Союза, все остальное отступило на второй план. Ему стало ясно, что предотвратить распад страны можно, только апеллируя к глубинным чувствам народа. «Страсти могут накаляться, – говорил он, – но они не должны разорвать объединяющие нас нити. Мистические струны памяти… еще зазвучат во славу Союза». Он призывал американцев остановиться и подумать о корнях назревавшего конфликта: «Перед тем, как рвать ткань нашего национального единства… разве не стоило бы в точности определить, чем это вызвано? Неужели вы отважитесь на такой шаг, пока есть еще возможность задуматься и понять, что иные хвори, от которых вы бежите, просто не существуют в действительности?»

Рассмотрев юридические аспекты проблемы, Линкольн обратился к более фундаментальным вещам. «Мы не можем разделиться в чисто физическом смысле. Не можем мы лишить друг друга частей тела, не в состоянии выстроить между собой непроходимую стену. Муж с женой могут развестись и направиться каждый своей дорогой, но различные части нашей страны лишены такой возможности».

Столкнувшись с угрозой Гражданской войны, Линкольн полностью посвятил себя задаче сохранения Союза – точно так же, как Черчилль и де Голль по прошествии лет полностью сосредоточатся на проблеме сохранения национального единства. Поначалу Линкольн страстно выступал против рабства как морального зла. Затем, продолжая осуждать это зло, заговорил о нуждах Союза. В инаугурационной речи, обращаясь к Югу с призывом не покидать Союз, он избегал даже упоминания о том, что привело нацию на грань Гражданской войны. И вот, взвалив на свои плечи бремя ответственности за страну в беспрецедентных условиях надвигающегося кровопролития, он сменил струны в четвертый, и последний, раз.

Понимая, что первейшая его как президента задача состоит в том, чтобы удержать в составе Союза пограничные рабовладельческие штаты – Кентукки, Миссури, Мэриленд и Делавэр, Линкольн был вынужден занять позиции, явно противоречившие его прежним установкам. Когда Джон Фремон, республиканский кандидат на выборах 1856 года, а ныне армейский генерал, распорядился освободить рабов в Миссури, Линкольн в самых резких выражениях отменил этот приказ. Неприятие рабства отступало перед высшей целью сохранения Союза.

Под конец первого года жестокой и кровопролитной войны Хорас Грили, редактор газеты, исповедовавшей республиканизм радикального толка, опубликовал в ней статью под названием «Мольба двадцати миллионов», в которой призывал Линкольна освободить рабов немедленно в августе 1862 года. В своем знаменитом ответном письме Линкольн четко расставил акценты. «Если бы мне удалось сохранить Союз, не освобождая ни единого раба, я бы так и сделал; если бы удалось сохранить его, кого-то освободив, а кого-то оставив на произвол судьбы, я бы так и сделал. Все мои действия в отношении рабства и цветного населения объясняются верой в то, что они помогут сохранить Союз; а если я от каких-то действий воздерживаюсь, то потому, что не считаю их полезными для сохранения Союза… С теми, кто готов пожертвовать Союзом ради сохранения рабства, я никогда не соглашусь. И с теми, кто готов пожертвовать Союзом ради уничтожения рабства, я не соглашусь никогда. Моя высшая цель в этой борьбе состоит в сохранении Союза, а не в том, чтобы сохранить либо уничтожить рабство».

Даже самое последовательное свое выступление против этого зла – историческую Прокламацию об эмансипации – Линкольн толковал не в терминах идеалов свободы и морали, но в плане военной необходимости.

Прежде всего ему необходимо было удержать Британию, чьи экономические интересы были тесно переплетены с хлопководческим хозяйством американского Юга, от официального признания Конфедерации. Понимая, что английские избиратели не потерпят выступления своего правительства на стороне рабовладения, Линкольн полагал необходимым прояснить основные причины войны.

Далее, он нуждался в чернокожих солдатах. По мере того как война становилась все более кровопролитной и с набором нового контингента в городах Севера начали возникать трудности, Линкольн в поисках живой силы обратил свои взгляды в сторону освобожденных рабов. Пожалуй, даже более того, он хотел подтолкнуть их томящихся в неволе братьев к бунту и подрыву сельскохозяйственной базы Юга, используя то обстоятельство, что белые хозяева оставили свои плантации на попечение рабов и ушли на войну.

Даже достигнув цели всей своей жизни, Линкольн чувствовал себя обязанным толковать ее просто как сугубо практический шаг, направленный к победе в войне. Как же далеко ушел он от позиции, которую сам же формулировал всего пять лет назад: наполовину свободная, наполовину рабовладельческая страна обречена на распад. Подобно де Голлю, который, возвращаясь на вершины власти под лозунгом защиты Франции, воздерживался от критики партийной системы; Рейгану, подчинившему свой консерватизм экуменическому духу, который вновь вдохнет в Америку оптимизм; Черчиллю, который перед лицом нацистской угрозы отказался от имперской риторики, – Линкольн сменил программу, и этот сдвиг позволил ему достичь успеха.

На крутых поворотах истории лидеры часто сталкиваются с необходимостью смены ориентиров и подчинения своих идеалов и позиций более широким интересам национального обновления. Из этого следует двуединый урок: во-первых, подобный сдвиг свидетельствует о понимании народной психологии, склонной с большим подозрением относиться к радикальным переменам – до тех пор, пока существующее положение не станет нестерпимым. Во-вторых, и это, возможно, еще важнее, он подтверждает, насколько важно поставить текущие политические дебаты в общенациональный контекст, поверив их общими идеалами, которые делают нацию нацией. Если политическому деятелю удастся убедить людей, что его программа базируется на ключевых ценностях народа, его шансы на успех значительно возрастают.

С другой стороны, стремясь к радикальным переменам и упуская при этом из виду общенациональные горизонты и патриотические ценности, рискуешь потерпеть сокрушительное поражение. Крестовый поход Вудро Вильсона за присоединение Америки к Лиге Наций (которую он же и создал) есть пример того, как твердая позиция оказывается совершенно неэффективной. И получилось так в значительной степени потому, что Вильсону не удалось сколько-нибудь убедительно объединить эту позицию с будущим нации.

ПРИМЕР ШЕСТОЙ – НЕУДАЧА
ВУДРО СРАЖАЕТСЯ ЗА ЛИГУ НАЦИЙ И ТЕРПИТ ПОРАЖЕНИЕ

Для того чтобы в полной мере оценить, насколько важно для политического деятеля вплести свои взгляды, как это сделали Рейган, Черчилль, де Голль и Линкольн, в широкий национально-патриотический контекст, поучительно обратиться к противоположному примеру. Вудро Вильсон потерпел сокрушительное историческое поражение именно потому, что в отличие от всех этих деятелей не сумел в годы политического забвения существенно пересмотреть свои подходы.

Никто из американских президентов в XX веке не встречался с таким афронтом во внешнеполитических делах, как Вудро Вильсон, когда сенат отказался одобрить законопроект о вступлении США в Лигу Наций, – это был роковой удар по нему как президенту и просто человеку, удар, от которого он так и не оправился.

Вильсон был прав, его оппоненты откровенно заблуждались. Убийственные межвоенные годы, возобновление конфликта между Германией и европейскими союзниками, разгоревшегося по прошествии почти двадцати лет так называемого мира, свидетельствуют об этом с полной определенностью. Правоту Вильсона подтверждает и успех дипломатической стратегии, направленной на международное сотрудничество, включая создание Организации Объединенных Наций.

Вудро Вильсон должен был победить. Он вступил в борьбу на пике популярности, приведя нацию к глобальной победе в войне. Предложив немецкому правительству проект мирного договора из 14 пунктов, Вильсон внес решающий вклад в окончание мировой бойни. И тем не менее, потерпев унизительное поражение в сенате, Вильсон, человек, прославляемый во всем мире, оказался тем самым пророком, которого нет в своем отечестве.

Вудро Вильсон начал борьбу за президентский пост буквально через несколько лет после начала политической деятельности. Будучи ректором Принстонского университета, он продемонстрировал приверженность реформам и хорошие административные качества, что сначала обеспечило ему кресло губернатора штата Нью-Джерси, а затем и Белый дом (1912). Он добился успеха на волне всеобщей поддержки реформ, поднявшейся в годы президентства Теодора Рузвельта (1901—1908). Рузвельт пошел войной против продажных политиканов и безжалостных бизнесменов, которые, объединившись, в основном и правили Америкой после Гражданской войны. Первый в истории страны президент-реформатор, Рузвельт установил жесткие стандарты в области производства и упаковки мясопродуктов, особо прославившейся своей грабительской политикой, принял ряд антитрестовских законов, направленных против монополий, установил общественный контроль над железными дорогами и национальными парками, осуществил ряд других прогрессивных начинаний. И когда его признанный преемник Уильям Ховард Тафт попытался было дать реформам Рузвельта задний ход, тот пришел в ярость. Вернувшись с африканского сафари, куда отправился, оставив Белый дом, Рузвельт преисполнился решимости заменить Тафта.

Избранный в условиях смуты, когда Тафт и Рузвельт раскололи республиканский электорат, Вильсон как реформатор чувствовал себя на коне. Блестящий оратор, он умело популяризировал свою программу национальных реформ, уступавшую разве что рузвельтовской. Первый президентский срок Вильсона был отмечен выдающимися прогрессивными переменами. В рамках курса, названного Новыми свободами, Вильсон основал Федеральную резервную систему, призванную регулировать деятельность банков, еще более ужесточил антитрестовские законы, дал избирательное право женщинам, ввел подоходный налог и систему прямых выборов в сенат, а также, что было, возможно, не столь дальновидно, инициировал запрет на продажу алкогольных напитков…

Первый в американской истории президент, который самолично отправился в конгресс, чтобы обратиться с посланием к нации, Вильсон чувствовал, на какие клавиши надо нажать, чтобы получить народную поддержку. Мало кто из предшественников в Белом доме мог сравниться с Вильсоном на ранних этапах его президентства в умении понять, чего ждут люди.

Когда разразилась Первая мировая война, он был преисполнен решимости не дать Америке ввязаться в схватку. С трудом победив повторно как миротворец («он удержал нас от вступления в войну»), Вильсон со страхом наблюдал, как европейская война рубит под корень лучшую часть поколения.

Но после того, как Германия объявила, что ее подлодки будут атаковать американские суда, доставлявшие коммерческие грузы в Англию и Францию, вступление США в войну сделалось неизбежным. Прекрасно понимая это, кайзер, однако, рассчитывал, что морская блокада, с одной стороны, и силы, сосредоточенные в Европе, – с другой, приведут к победоносному концу войны еще до того, как американское участие сделается ощутимым.

Гибель нескольких американских торговых судов укрепила волю Вильсона, возглавившего военный поход своей страны. Торжественно обещая добиться «безопасного мира ради демократии» и призывая «воевать за то, чтобы положить конец всем войнам», Вильсон поднимал дух нации, объединяя ее под знаменами высоких идей.

И Америка внимала ярким речам своего лидера. Укрепляя патриотический дух людей, Вильсон приближал миг победы. Обращаясь к конгрессу за месяц до перемирия, он поднялся до высот риторики, недоступных его предшественникам; слова его просто не могли оставить нацию равнодушной. Перефразируя шекспировского Генриха Пятого, Вильсон отдал дань павшим далеко от своей страны: «Долго еще мы будем терзаться тем, что нас там не было, и мы упражнялись в дешевом красноречии, пока лучшие из нас гибли под Сен-Мишелем или Тьерри. Память о тех днях героических сражений уйдет вместе с этими славными людьми в их могилы; память о каждом из них останется в наших сердцах. Старцы забывают; и все будет забыто, но мы с гордостью будем вспоминать о подвигах, совершенных в этот день».

В 1918 году, через год после вступления Америки в войну, Вильсон почувствовал, что появилась возможность примирения. В программе «мир без победы» он выдвинул 14 пунктов, которые могли бы стать основой окончания войны. Призывая к «открытому провозглашению открыто достигнутого мира, свободе мореплавания, уничтожению торговых барьеров, сокращению вооружений и… разумному уменьшению претензий», Вильсон завершал свой перечень призывом к созданию международной Лиги Наций, которая бы обеспечивала сохранение мира.

План Вильсона, выдвинутый, когда окопники от Рейна до Атлантики ожидали почетного конца четырехлетнего кошмара, был с готовностью воспринят немцами. Такой мир Германия могла принять. Он не предусматривал ни обескровливающих экономику репараций, ни унизительной утраты независимости, ни столь же унизительного признания вины. Измученный и голодающий немецкий народ с готовностью ухватился за это предложение. Немецкие социалисты уничтожили монархию и отправили кайзера Вильгельма Второго в Голландию.

Лично возглавив американскую делегацию на мирных переговорах в Париже (январь 1919 года), Вильсон обрел во всем мире такой авторитет, какой и не снился его предшественникам. Всей Европе было очевидно, что Вильсон способствовал скорейшему завершению кровавого конфликта, не просто объявив войну Германии, но и выдвинув свои 14 пунктов.

В столицах мира его приветствовали как спасителя свободы; пересекая континент, который он помог сохранить, Вильсон походил на рыцаря без страха и упрека. Его превозносили до небес, он мгновенно сделался самым популярным политиком в мире. В прокламации, выпущенной французскими профсоюзами, всячески превозносилась его прозорливость: «Президент Вильсон – государственный деятель, которому достало мужества и глубины поставить права выше интересов, который стремится указать человечеству дорогу в более счастливое и менее опасное будущее. Он выразил самые сокровенные побуждения демократических стран и рабочего класса». Римский корреспондент «Нью-Йорк тайсмс» писал, что «все напряженно ожидают приезда президента Вильсона, которому приписываются чуть ли ни сверхъестественные качества. На этом сходятся все; все жаждут услышать, что он думает по поводу самых разных предметов. Еще никто из американцев не оказывал столь глубокого и проникающего воздействия на умы целого народа, никто не сделал столько, чтобы вдохновить людей на высокие свершения и благородные порывы».

Увы! Сделавшись всеобщим кумиром, Вильсон, похоже, начал утрачивать свое политическое чутье, а вслед за ним и политический капитал. Деятелю, который не только удерживался на поверхности, но и процветал политически за счет почти непревзойденного умения читать мысли соотечественников, похвалы неожиданно вскружили голову. И это было замечено как дома, так и за рубежом.

По свидетельству историка Элмера Бендинера, член английской делегации на мирных переговорах Харолд Никол-сон считал, что «президент, судя по всему, впал в ту же иллюзию, что и некогда революционный вождь Марат: счел, что… он единственный, кто воплощает волю народа. Весьма вероятно, эта иллюзия возникла у Вильсона задолго до поездки в Европу, но можно не сомневаться, что овации миллионов и цветистые метафоры газетных статей… ударили ему в голову, как вино».

Вудро Вильсон всегда производил впечатление человека, застегнутого на все пуговицы, неулыбчивого, даже пуритански строгого, абсолютно уверенного в собственной правоте. Вообще-то говоря, для того чтобы показаться высокомерным, массовое поклонение ему было не нужно. Бесспорно, однако же, что прием, оказанный ему в Европе – так принимают мессию, – ничуть не способствовал смирению. А соотечественников королевские почести смущали. Сенатор Лоренс Шерман, поднявшийся с самых низов, говорил, обращаясь к законодателям: «Давайте сравним жалкие жестянки, из которых кормятся американские солдаты… с золотыми приборами на столах из красного дерева, за которыми пирует президент в Лондоне». Негодующе называя прием, который оказывали Вильсону, «дурацкой демонстрацией не американского по своему духу низкопоклонства», сенатор нападал на «паразитов, пятящихся назад и выражающих свой восторг перед гостями и всякими образцами европейской помпы и церемоний».

Вильсон оттолкнул от себя политических оппонентов и своим слишком активным участием в промежуточных выборах в конгресс, когда он всячески поддерживал кандидатов от демократической партии. Весьма неосмотрительно, пишет Элмер Бендинер, он «сошел с пьедестала и принял участие в тяжелых выборах 1918 года, призывая к формированию демократического конгресса, который поможет ему покончить с войной». Республиканцы не остались в долгу, и в этой политической кампании престиж Вильсона сильно пострадал. Его усилия пошли прахом – республиканцы, разозленные его вмешательством, взяли под свой контроль обе палаты конгресса.

Отбывая в Париж на мирные переговоры, Вильсон демонстративно не включил в делегацию ни единого конгрессмена или сенатора-республиканца, и партию, только что нанесшую ему болезненный удар на выборах, представлял только дипломат Генри Уайт. Накануне отъезда Вильсона Теодор Рузвельт едко заметил: «У мистера Вильсона в настоящий момент нет никакого права говорить от имени американского народа; его высказывания ни в малейшей степени не могут считаться выражением воли американцев».