Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

СТРАТЕГИЯ 5
ИСПОЛЬЗОВАНИЕ НОВЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

Маршалл Маклюэн, знаменитый философ и медиа-гуру, объявив провербально: «Средство сообщения это и есть сообщение», задел самый нерв политики.

В политике, как, впрочем, и в любой иной сфере действительности, любая новая форма коммуникации играет ключевую роль. Политик, бизнесмен, вообще любой лидер, которому удалось осознать это, может, используя ее потенциал, смести перед собой все преграды. Поскольку любое технологическое новшество предполагает открытие новых средств коммуникации, постольку оно дает возможности манипулировать, убеждать, подталкивать людей в том или ином направлении.

Начиная по крайней мере с рубежа XX века каждое десятилетие или два возникал новый инструмент коммуникации, что круто меняло саму систему взаимоотношений между избирателями и кандидатами. И политик, которому доставало проницательности и рисковости использовать его, как правило, поднимался к вершинам власти.

Впрочем, суть заключается не просто в использовании инструмента, важно понять его – ухватить суть «сообщения», осознать то неизбежное воздействие, которое медийные технологии производят на реципиента, практически независимо от содержания «послания». Например, речь перед большой аудиторией уже сама по себе есть бесспорное свидетельство престижа и положения оратора. Подобным или сопоставимым внутренним потенциалом обладает любое средство сообщения.

Наиболее умелые «собеседники» современной эпохи вполне осознавали уникальные особенности каждого нового средства сообщения – и использовали его в своих целях.

С помощью радио Франклин Делано Рузвельт придавал своим посланиям некоторую интимную теплоту. Наделенный густым и звучным голосом, он стал первым президентом, придавшим звуковую окраску образам, к которым избиратели привыкли по газетам и немой кинохронике. Используя стремительное развитие радиосети, позволяющей передавать и речи общенационального значения, и более частные послания, которые он называл «беседами у камелька» и в которых органическая непринужденность сочеталась с высокой риторикой, Рузвельт словно бы обращался к каждому из своих слушателей персонально.

Начиная свои задушевные беседы словами «Друзья мои», он, как никто из предшественников, налаживал личный контакт с избирателями, что и позволило ему четырежды выигрывать президентские гонки.

И Джон Ф. Кеннеди, и его соперник Ричард Никсон широко прибегали в кампании 1960 года к услугам телевидения. Пионером в этом смысле выступил Никсон. Еще в 1952 году, спасая как политик свою шею, он обратился к нации по телевидению с речью, получившей впоследствии название «Шашечной», в которой попытался замять финансовый скандал, угрожавший его карьере. Но Никсон рассматривал телевидение просто как радио с картинками – средство передачи текстуального сообщения. Кеннеди же понял, что главное в этом новом средстве сообщения – как раз картинка. Демонстрируя блеск там, где Никсон просто произносил речи, Кеннеди наладил особые взаимоотношения с публикой, особенно молодежью. Его харизматический образ сохранялся в сердцах и сознании людей долгие годы после гибели. Удалось ли бы Кеннеди сделаться президентом без телевизионной трубки? Вряд ли… Они были созданы друг для друга.

Преемник Кеннеди Линдон Б. Джонсон столкнулся с другой проблемой. Этот крупный, нескладный, с грубоватыми манерами техасец вряд ли мог рассчитывать привлечь к себе людей на манер Кеннеди – хотя в личном общении и производил неотразимое впечатление. Потому Джонсон придумал иной способ в борьбе за голоса – тридцатисекундный рекламный телеролик негативного свойства. Коли не удается достучаться до сердца каждого американца, почему не попробовать приблизиться к избирателю иначе – заразить его страхом перед экстремистской риторикой своего оппонента. В отличие от других политиков, которые использовали телевидение для того, чтобы получше продать себя и свои идеи, Джонсон стремился пробудить в миллионах избирателей мгновенный эмоциональный отклик.

Общим знаменателем всех этих технических средств и технологий является то, что они радикально меняют характер политической борьбы: на поле боя появляется тайное оружие, эффективно владеет которым только одна сторона. Подобно первым воинам, которые на лук и стрелы ответили ружейным огнем, или подобно Америке, которая, сбросив в 1945 году на Японию атомную бомбу, положила конец Второй мировой войне, – Рузвельт, Кеннеди и Джонсон, каждый по-своему, вырвались вперед благодаря тому, что в отличие от соперников сумели овладеть и полностью использовать новые средства сообщения.

На самом-то деле история Америки дает множество образцов того, как люди достигают политического успеха либо осуществляют руководство именно потому, что им удается овладеть новыми формами коммуникации.

Бенджамин Франклин, обнародуя с помощью принадлежавшего ему печатного станка альманах и ежедневную газету, донес свои политические воззрения до максимально широкой аудитории.

Томас Пейн, автор «Здравого смысла», придумал новую форму памфлета, что позволило ему широко представить свои соображения в пользу американской независимости.

Эндрю Джексон и Мартин Baн Бюрен выработали механизм современной политической партии, что позволило им одержать победу на выборах 1828 года.

Виги ответили на это массовыми выступлениями, фестивалями, ярмарками и вообще парадной шумихой; в результате в 1840 году им удалось вернуться в Белый дом.

Авраам Линкольн использовал открытые письма в газеты и публичные выступления для пропаганды идеи Союза так, как этого никогда не делали – да и нужды не возникало – его предшественники.

Энергичные обращения Теодора Рузвельта к широкой публике – он фактически изобрел «капитанский мостик» президента – переменили сам облик Овального кабинета после долгих десятилетий увертливого и пассивного стиля руководства страной.

Став первым американским президентом, кто обратился к конгрессу лично, Вудро Вильсон смел символический барьер между двумя ветвями власти.

Тактика «остановки по свистку» во время президентской кампании Гарри Трумэна придала новую динамику традиционным поездкам кандидатов по маленьким городам.

Смесь театра и политики, мастерство, с которым Рональд Рейган использовал в своей деятельности президента навыки профессионального исполнителя, принесли ему заслуженную репутацию «Великого коммуникатора».

Кампания, которую Билл Клинтон вел не только до, но и после избрания, используя общенациональные опросы и телевизионную рекламу для представления и пропаганды своих идей, вновь и вновь позволяла ему удержаться в кресле, даже когда оно качалось особенно сильно.

Размышляя над проблемами современной политики, все больше и больше приходишь к убеждению, что новый прорыв в области коммуникаций позволит осуществить Интернет, когда диалог с каждым избирателем завязывается прямо у него дома. Взамен господствующих ныне на нашей политической сцене телевизионных кампаний, сделанных по общей колодке, Интернет в целом, а электронная почта в особенности дают возможность индивидуального общения избирателя и кандидата. Интерактивный характер сети знаменует конец авторитарной – «я говорю, ты слушаешь» – политики и начало двустороннего разговора как основы политической коммуникации. Многие считают, что пора таких перемен пришла уже давно.

ПРИМЕР ВОСЕМНАДЦАТЫЙ – УСПЕХ
ФРАНКЛИН ДЕЛАНО РУЗВЕЛЬТ ОБРАЩАЕТСЯ К АМЕРИКЕ ПО РАДИО

Главное в использований любой новой технологии состоит в том, чтобы полностью осознать предоставляемые ею – и только ею – возможности. Всякий способен увидеть новый инструмент коммуникаций и применить его для достижения политического успеха. Но только по-настоящему искусный – и удачливый – политик распознает его особые свойства и задействует их максимально эффективным способом.

Радио начало завоевывать страну в 20-е годы прошлого столетия. Тот факт, что Франклин Делано Рузвельт использовал этот канал для обращения к избирателю, сам по себе удивить не может; в 30-е годы на его месте так же поступил бы всякий. Но, как никому, удалось Рузвельту понять удивительные возможности радио для достижения эффекта интимного общения.

Избирателям, привыкшим видеть политиков на расстоянии, с трибун многолюдных собраний, внове было сидеть в гостиной собственного дома и внимать президенту, как если бы он заглянул вечерком в гости. Рузвельт словно бы приглашал скинуть туфли, откинуться на спинку кресла и послушать, как он, пользуясь случаем, растолковывает сложные вопросы в самых простых и доступных словах. Нация, которой в это время так не хватало направляющего начала и душевного покоя, в изобилии находила то и другое в теплом звучном голосе и неиссякающем оптимизме своего президента.

Рузвельт понимал, что эмоциональный стресс, вызванный Великой депрессией, принесшей беду в каждый дом, понуждал людей искать душевный контакт друг с другом, а также со своими лидерами. Великолепным театральным жестом этот человек – сын богатства и роскоши – сделал себя желанным и доверенным собеседником миллионов людей, которые и радио-то едва могли себе позволить. Он стал в их глазах не только политиком, но и другом.

Рузвельт – первый американский политический деятель, наладивший столь тесную связь с избирателями. За 12 лет своего президентства Рузвельт более трехсот раз садился к микрофону и говорил: «Друзья мои…» Стоило его администрации столкнуться с критическим испытанием – первым стала депрессия, затем Вторая мировая война, – как харизматический голос Рузвельта звучал в домах по всей стране: президент объяснял соотечественникам, что лежит на весах.

Предшественники Рузвельта тоже не чуждались радио, но никто из них не демонстрировал ни мастерства, ни изобретательности в использовании его как инструмента политики. И никто не обладал драматическим даром Рузвельта. Уилсон, Кулидж, Гувер – все они, случалось, обращались к избирателям по радио, но ни одному не удавалось наладить с американцами эмоциональную связь с такой же легкостью, как Рузвельту.

Он использовал радио не только для избрания и переизбрания. Для него это был незаменимый инструмент руководства. Рузвельт понимал, что для победы над Великой депрессией, которая удушала Америку с того времени, как он занял Овальный кабинет Белого дома, необходимо растопить страх, сковывающий коммерцию. С помощью речей, произнесенных с трибуны или напечатанных в газете, этого не добьешься. А вот радио – дело иное.

Сидя, фигурально выражаясь, у камелька и держа страну за руку, он побуждал ее граждан, инвесторов, потребителей воспрянуть духом. Он не просто обращался к ним по радио, своим мягким сочным голосом он растапливал страхи людей прямо в их собственных уютных гостиных.

Агитируя за свою законодательную программу Рузвельт в подробностях растолковывал ее по радио.

В условиях высокого уровня безработицы, отмечает исследователь медийного пространства Роберт Браун, «у множества людей невольно возникло много свободного времени, а вместе с ним потребность уйти от наползающих со всех сторон проблем». Радио стало надежным и постоянным источником культуры развлечений и отвлечений.

Франклин Рузвельт быстро понял его значение. Будучи губернатором штата Нью-Йорк, он в полной мере использовал возможности радио, обратившись к жителям штата за четыре года в общей сложности 75 раз. Вновь возникшего посредника в общении с людьми Рузвельт чуть ли не боготворил. Еще в самом начале своей политической карьеры он говорил президенту Эн-би-си Мерлину Айлсворту, что «со времен создания газеты ничто не оказывало на нашу цивилизацию столь же существенного воздействия, как радио».

Рузвельт сразу сообразил, что радио способно ослабить растущее психологическое отчуждение между правящим классом и простыми людьми. И что еще важнее, он увидел, что оно позволяет приблизиться к ним. «В то время как множество достижений цивилизации уводит правительство от народа, его избравшего, – говорил Рузвельт в 1933 году, – радио восстанавливает связи между массами и лидерами, которых они избрали».

В борьбе с республиканской оппозицией за принятие целого ряда законодательных актов, которые позволили бы штату справиться с проблемами депрессии, губернатор обращался непосредственно к народу, используя для этого радиоволны. «В ходе каждой сессии [законодательных органов штата], – вспоминает один из помощников Рузвельта, Сэм Розенман, – он проводил радиобеседы, в которых… обращался к людям за поддержкой в его борьбе с этими органами… После каждой из таких бесед на законодателей буквально обрушивалась лавина писем, и они стали самым острым оружием Рузвельта во всех его действиях, направленных на принятие новых законов».

Сам же Рузвельт отмечал: «Сталкиваясь с оппозицией, я обращался к избирателям по радио напрямую и неизменно встречал самый сердечный отклик».

Таким образом Рузвельт формировал свое собственное общественное лобби. Захваченные его энтузиазмом и тронутые откровенностью весьма насыщенных радиобесед, граждане штата Нью-Йорк оказывали ему широкую поддержку в полемике с оппозицией. Радио обеспечивало возможности диалога с электоратом, каких раньше не было и в помине.

Одна из причин, отчего Рузвельт испытывал такую симпатию к радио, заключается в том, что большинство газет, как правило, выступало на стороне его противников из республиканской партии и всячески нападало на политику президента. Стремясь действовать через их голову, Рузвельт нашел в радио прекрасный инструмент непосредственного общения с избирателем. И разумеется, этот выдающийся мастер политики озаботился тем, чтобы укрепить свою популярность в кругу радиомагнатов. В то время как европейские правительства начали национализировать радиосеть, Рузвельт заверил владельцев американских станций, что этому примеру не последует. Неудивительно, что, едва он приступил в марте 1933 года к исполнению своих обязанностей, президент Национальной ассоциации радиовещателей Алф-ред Маккоскер заверил его «в полной и безоговорочной поддержке радио в решении стоящих перед ним задач». В годы своего президентства Рузвельт не испытывал ни малейших трудностей в получении радиоэфира (впрочем, в общении с деятелями радио у него был в запасе не только пряник, но и кнут. Любая станция, выступившая против президента, отмечает Браун, «внезапно обнаруживала, что ей отказывают в продлении лицензии на вещание»).

Была и еще одна причина, отчего Рузвельт и радио составили столь удачную пару: физическое состояние президента. Переболев в 1921 году полиомиелитом, Рузвельт оказался на всю жизнь прикован к креслу-каталке. Лишенный возможности передвигаться, он увидел в радио единственно возможный способ общения с согражданами по всей стране. Выражаясь его собственными словами, радио одарило физически немощного лидера нации «властью голоса».

«Радио придало новый смысл старым словам о публичном политике, «идущем в народ», – писала 13 марта 1933 года «Нью-Йорк таймс». – В 1919 году такой поход предпринял президент Уилсон, и он оказался утомительным путешествием, сопровождаемым десятками речей… Ну и президент Рузвельт, не выходя из кабинета, обращается к такому количеству слушателей, о котором политики прежнего склада и мечтать не могли».

С первых же шагов Рузвельт дал ясно понять, что его президентский стиль будет определяться радиоэфиром. Добившись права представлять демократов на выборах 1932 года, Рузвельт вопреки сложившемуся канону полетел в Чикаго на съезд, чтобы самолично дать согласие на участие в президентской гонке. «По традиции кандидат откладывает эту процедуру до тех пор, пока месяц-два спустя делегаты не уведомят его официально о решении съезда». Но Рузвельт не следовал традициям, он их устанавливал. Во времена, когда перелеты были еще редкостью, он, по воспоминаниям Сэма Розенмана, сразу осознал «значение драматизма в публичной политике и общественных отношениях». Или, точнее бы сказать, понял, что «раздавленная, разочарованная, сбитая с толку нация с готовностью воспримет нечто новое, необычное, то, что позволит надеяться на скорый конец унылого прозябания. Рузвельт хотел дать понять людям, что в случае избрания будет действовать – действовать быстро, решительно и нестандартно».

Именно в речи на съезде, которая транслировалась по радио на всю страну, Рузвельт впервые употребил свое ставшее затем крылатым выражение: «Я присягаю Новому курсу американского народа». В политике началась новая эра.

В сентябре 1932 года Рузвельт произнес по радио четыре предвыборные речи. А 31 октября состоялись его радиодебаты с Гербертом Гувером – лос-анджеллесская газета «Ив-нинг геральд» назвала их «крупнейшим событием в американской политической истории». У Гувера было преимущество действующего президента, но природная замкнутость ему не позволила даже приблизиться к Рузвельту – этому мастеру радиоречи. Гейм, сет и весь матч остались за ФДР.

Потерпев сокрушительное поражение (472 голоса выборщиков за Рузвельта, 59 – за Гувера), последний попытался было взвалить всю вину на радио: «Метод Рузвельта заключался в том, чтобы вколачивать, прямо или намеком, в уши миллионов радиослушателей всякие небылицы о полной бесчувственности своего оппонента».

Да, победа была одержана безоговорочная, но впереди ждали новые, более трудные сражения. Приступая к исполнению обязанностей, Рузвельт столкнулся с кризисом, какого не видывал при вступлении в должность ни один из его предшественников со времен Линкольна. За последние три года уровень производства упал вдвое, в цифровом выражении со 100 миллиардов долларов до 55. Безработица поднялась с 4 процентов до 25; таким образом, не работал каждый четвертый американец.

В таких условиях стране нужен был лидер. Раньше президенты уделяли национальной экономике сравнительно мало внимания, все эти упадки, подъемы, депрессии и иные приливы-отливы деловой активности представляли собой лишь форму показаний политического барометра: погода, конечно, может воздействовать на положение администрации, но президент тут мало что способен изменить. Однако же после краха нью-йоркской фондовой биржи в 1929 году американский народ, оказавшийся жертвой тяжелейшей депрессии, возмутился бездеятельностью тогдашнего президента – Герберта Гувера. И Рузвельт инстинктивно почувствовал, что ему придется играть куда более активную роль – вдохновлять страну так, как никто из его предшественников в Белом доме.

Таким образом, радио стало для Рузвельта не только политическим инструментом, но и экономическим стимулятором – рычагом борьбы со скепсисом, который собственно и лежал в основании депрессии. Если голос его, рассуждал Рузвельт, способен возжечь веру и укрепить надежду и оптимизм, то ему удастся вернуть Америку в добрые старые времена. Если Рузвельт-политик понял, что радио поможет ему выиграть выборы, то Рузвельт-экономист понял, что поможет оно и прогнать национальные страхи, сковывающие экономику страны.

В своей инаугурационной речи Рузвельт объявил национальной радиоаудитории, что «единственное, чего следует бояться, – сам страх, безымянный, иррациональный, неоправданный страх, парализующий усилия, потребные для того, чтобы отступление превратить в прогресс». Воспламеняя чувство доверия, какого Америка не испытывала все последние годы, Рузвельт предрекал, что «наша страна выдюжит, как выдюживала она и ранее, выдюжит, возродится и станет на путь процветания…».

«Нью-Йорк таймс» ликовала: «Что ни говори, голос… отражает-таки настроение, темперамент, личность и… сам характер человека. Голос президента Рузвельта свидетельствует об искренности, доброй воле, радушии, решимости, убежденности, силе, мужестве и безграничном оптимизме».

В то самое время, как Рузвельт произносил свои бодрые слова, американская банковская система рушилась у него на глазах. С 1929 по 1932 год закрылось 5000 банков. В отсутствие программы страхования вкладов растворились в воздухе 9 миллионов накопительных счетов на общую сумму в 2,5 миллиарда долларов. Кризис углублялся буквально с каждым часом, и президент распорядился закрыть все банки в стране на четыре дня. В какие-то двадцать четыре часа он убедил конгресс принять чрезвычайный банковский акт, позволивший реорганизовать, а в конечном итоге открыть банки заново.

Через неделю после вступления в должность, 12 марта 1933 года, Рузвельт обратился к нации с первой в ряду своих ставших знаменитыми «бесед у камелька».

«Я не обещаю вам, – говорил он, – что откроются все банки и что никто ничего не потеряет; но тех потерь, которых можно избежать, – не будет. А если мы и впредь будем просто плыть по течению, потерь будет гораздо больше. Я могу вам даже пообещать, что сохранятся иные из банков, находящихся в критическом положении. В нашу задачу входит не только возобновление работы здоровых банков, но и создание здоровых банков путем реорганизации».

Рузвельт использовал радио, чтобы увеличить меру доверия национальным банкам.

«В конце концов, оздоровление нашей финансовой системы предполагает нечто более важное, нежели валюта и даже золото; это – завоевание доверия народа. Доверие и мужество – вот важнейшие предпосылки успеха нашего плана. Вы, народ, должны обладать верой; вам нельзя попадать в ловушку слухов и досужей болтовни. Объединимся в борьбе со страхом. Мы создали механизмы возрождения нашей финансовой системы, теперь от вас, от вашей поддержки зависит, заработает ли она».

Президентское обращение имело потрясающий успех. При возобновлении работы банков не было никакой паники, система сохранилась. «Голосом, в котором были одновременно твердость и отеческое добродушие, властность и ощущение дружеской близости, – пишет в своей книге «Свобода от страха» историк Дэвид Кеннеди, – он успокаивал встревоженную нацию. Кое-кому его акцент выпускника Гарварда мог бы показаться снобистским и высокомерным, но на самом деле дышала его речь тем же самым оптимизмом и чувством спокойной уверенности, что отличали Рузвельта в самом интимном кругу.

В понедельник тринадцатого банки вновь открылись, и сразу стало ясно, что Рузвельту удалось сотворить чудо. Сюда вновь потекли денежные вклады и золото. Затянувшемуся банковскому кризису пришел конец. А Рузвельт… стал героем». И даже его старый враг Уильям Рэндольф Херст не выдержал и сказал ему при встрече: «Думаю, на следующих выборах за вас проголосуют все».

А вот что писал комментатор Эдвин С. Хилл: «Выглядело все это так, будто мудрый и добрый отец терпеливо, по-доброму, с любовью и в самых простых словах объясняет своим запутавшимся детям, что надо сделать, чтобы помочь ему как отцу семьи. Речь президента в огромной степени гуманизировала общенациональный эфир».

Политический эффект радиостратегии Рузвельта был очевиден для всех. «То, как он использует этот новый инструмент политической деятельности, – говорилось в «Нью-Йорк таймс», – должно было ясно дать понять конгрессу, куда президент при необходимости обратится за поддержкой своих законодательных инициатив в случае, если столкнется с сопротивлением на Капитолийском холме».

Обычно он начинал свои «беседы у камелька» в 10 вечера по восточному времени, так чтобы избиратели, проживающие во всех трех часовых зонах, могли спокойно настроить свои приемники после ужина.

Говорил он естественно, на доступном языке. Как пишет Браун, исследование текста одной из его бесед показало, что на три четверти она состоит из слов, которые входят в тысячу из тех, что чаще всего употребляются в английском языке. Если другие президенты стремились и звучать «по-президентски» – говорили с достоинством, пафосом, сознанием собственной значимости, – то Рузвельт, напротив, был предельно прост и демократичен. Дружеская манера общения, казалось, утепляет й радиоприемник, и собственный его образ.

Во время одной из «бесед у камелька», было это 24 июля 1933 года, и столбик термометра подскочил до отметки сорок градусов, Рузвельт спросил прямо в микрофон: «А нельзя ли стакан воды?» «Сделав глоток, – повествует Браун, – оратор продолжал, обращаясь к общенациональной аудитории: "Знаете ли, друзья мои, у нас тут в Вашингтоне сегодня очень жарко"».

Помимо всего прочего, Рузвельт понимал, как важно говорить медленно. «В то время, как большинство выступающих по радио привыкли строчить со скоростью 175—200 слов в минуту, президент упорно, из раза в раз, замедлял темп речи до 120… а когда тема выступления была особенно важной, когда он хотел донести до слушателей всю серьезность ситуации, то говорил еще медленнее – примерно 100 слов в минуту, так, чтобы смысл сказанного дошел до каждого». Произношение у него было четким, хотя по модуляциям и чувствовалось, что принадлежит он аристократии с восточного побережья. Говорил Рузвельт слегка на английский манер, при этом каденции и ритмический рисунок речи производили буквально магнетическое впечатление на слушателей. Джон Карлайл, специалист Си-би-эс по риторике, отмечал, что голосовые связки у Рузвельта «более чувствительны и податливы к переживаемым чувствам, чем струны скрипки к прикосновению смычка в руках маэстро».

Элинор Рузвельт тоже понимала секрет притягательности мужа. «Он обладает удивительной способностью воплощать в речи свою личность и, конечно, передавать на доступном английском самые сложные предметы. У слушателей возникало ощущение непринужденной близости и искреннего участия».

Словосочетание «беседы у камелька» придумал директор Вашингтонского бюро Си-би-эс Гарри Бутчер, которому, в свою очередь, подсказал его помощник Рузвельта Стив Эрли: «президенту нравится представлять себе, что аудитория его состоит всего из нескольких человек, рассевшихся вокруг него у камина».

Хорош камин! Вот как Роберт Браун описывает интерьер Белого дома при выступлении президента: «По обеим сторонам от его рабочего стола располагаются люди из Эн-би-си и Си-би-эс, перед каждым возвышение с микрофонами. На ФДР в упор глядят четыре огромные кинокамеры… плюс пять фотокамер. Весь кабинет набит самой разнообразной электронной аппаратурой, по полу к столу президента тянутся несколько кабелей. По всему периметру комнаты стоят, не спуская глаз с президента, 25 радиоинженеров, звукооператоров и фотографов». При всем при том, как отмечает министр труда в правительстве Рузвельта, он «словно бы фотографировал аудиторию, к которой обращается, и лицо его тут же озарялось улыбкой, как если бы он и впрямь сидел на крыльце или в гостиной у кого-нибудь дома».

Ему вторит «Нью-Йорк таймс»: «Его магнетический голос так и дрожит в эфире, а ведь толкует он о таких прозаических и часто запутанных предметах, как банковская реформа, инфляция, легальная торговля пивом, льготы по закладным, налоги и так далее».

Рузвельт старался строить свои беседы так, чтобы людям не было скучно. Он писал: «Единственное, чего я боюсь, так это, что, будучи слишком частыми, беседы могут утратить эффективность». Его настораживал – через океан – даже пример еще одного великого коммуникатора: «Нельзя выступать чаще чем раз в пять-шесть недель. Полагаю, что Черчилль говорит слишком много, мне хотелось бы избежать этого».

По мере того как в результате осуществления одного из любимых проектов Рузвельта – Сельской энергетической системы – электричество начало приходить даже в самые отдаленные фермы и деревушки, аудитория президента разрасталась. Например, одну, вполне типичную беседу (11 сентября 1941 года) слушали 54 миллиона американцев, то есть 73 процента взрослого населения страны.

Превратив радио в главный инструмент своей публичной политики, Рузвельт, по выражению журнала «Броадкас-тинг», «в одиночку совершил революцию в современном ораторском искусстве». Если Уильям Дженнингс Брайан и Дэ-ниэл Уэбстер были «героями-ораторами XIX века, то Рузвельт стал в этом смысле образцом для века XX».

Рузвельт говорил – нация внимала. Выступления его достигали практически каждого дома, и процент голосующих вырос за двадцать лет (1920—1940) на 87 пунктов, хотя население за тот же период стало больше всего лишь на 25 процентов. Разумеется, частично такой всплеск активности объясняется тем, что 30-е годы были тяжелыми для Америки временами, когда на кону стояли жизненно важные вопросы. Но трудно не предположить, что этому способствовала и беспрецедентная широта рузвельтовской аудитории. Избиратели ощущали связь со своим президентом.

«Банковская речь» была первой из четырех «бесед у камелька», которые Рузвельт провел в течение первого года своего президентства. Реакция – полмиллиона писем и телеграмм в таком роде: «Мы с женой – средние американцы… Мы сидели подле камина, когда послышался ваш голос из Белого дома… Мы прошли в соседнюю комнату, увеличили звук и в течение двадцати минут слушали, как если бы вы заглянули к нам в дом поговорить о наших проблемах и проблемах наших друзей и соседей. Слушая ваши прямые, откровенные слова, нельзя не заразиться верой в чистоту ваших намерений и надеждой на то, что все у вас получится».

В другом письме говорилось: «Вы обратились к нам по радио: «Друзья», и я надеюсь, вы не сочтете бесцеремонностью, если я подпишусь: «Ваш друг». Еще один корреспондент благодарит Рузвельта за то, что он привнес в самый институт президентства «истинно человеческую теплоту, которой все мы так долго ждали».

Во второй «беседе у камелька», состоявшейся два месяца спустя, Рузвельт говорил о связанных с Новым курсом инициативах, которые ему удалось провести через конгресс за первые 60 дней своего президентства. Он с энтузиазмом говорил о Гражданском корпусе по сохранению природных ресурсов, образование которого обеспечит два с половиной миллиона мест ныне безработным молодым американцам. Растолковывал, каким именно образом реформируют экономику и остановят депрессию целый ряд других мероприятий и вновь учреждаемых институтов.

Защищая свои проекты от обвинений в социалистической направленности, Рузвельт обрисовал свое видение новой роли правительства в бизнесе: «Было бы совершенно неправильно называть принимаемые нами меры формой правительственного контроля над фермерским хозяйством, промышленностью и транспортом. Это скорее партнерство – партнерство между правительством, фермерским хозяйством и транспортом».

Еще через два месяца, в третьей беседе Рузвельт обратился к фермерам, рабочим, владельцам магазинов и производителям с призывом поддержать свою новую инициативу, предполагающую, что уровень зарплаты, продолжительность рабочего дня и вообще правила игры в бизнесе устанавливаются для каждой отрасли промышленности Национальной администрацией возрождения (НАВ). Друг-микрофон не подвел Рузвельта и на сей раз. Его предложение встретило полную поддержку, и новый институт успешно заработал. Вскоре по всей стране на окнах магазинов и лавок появились наклейки с символикой НАВ – орлами.