Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

ПРИМЕР ПЕРВЫЙ – УСПЕХ
РЕЙГАН ПРИДЕРЖИВАЕТСЯ ПРИНЦИПОВ… И ПОБЕЖДАЕТ

Рональд Уилсон Рейган никогда не менялся. Его политическая философия базировалась на двух устойчивых принципах, каждый из которых связан с верой в свободу личности. Первый – противостояние коммунизму. Второй – отказ от чрезмерной роли государства в экономике и налоговой политике.

Вот на этих двух простых постулатах и держалось упрямо все его политическое мировоззрение. Кое-кто утверждал, что такой подход нельзя называть чрезмерно изощренным или глубоким. Однако же сравнение Рейгана с Биллом Клинтоном – единственным из американских президентов, кто за последние сорок лет провел в Белом доме два полных срока, – убеждает, что развитый интеллект как актив политического деятеля преувеличивать не следует.

Ум Билла Клинтона – это целый лабиринт извилин, через которые он пропускает различные противоречия и смысловые нюансы. Любая свежая мысль порождает в его сознании внутреннюю полемику, он взвешивает ее достоинства, рассматривает со всех сторон. Искушенный в политических шахматах не менее, нежели Бобби Фишер в шахматах настоящих, Клинтон, прежде чем сделать ход, взвешивает любой возможный ответ соперника.

В стратегическом смысле Рейган – полная противоположность Клинтона не в последнюю очередь потому, что само понятие стратегии было ему едва ли не чуждо. Ум его был ясен и прям. Из всех возможных решений он выбирал простейшее. В то время как Клинтон испытывал ненасытный аппетит к новым понятиям и постоянно прикидывал варианты, Рейган всего лишь собирал пожитки, чтобы подороже продать уже имеющиеся идеи.

И по любому политическому счету Рейган добился большего успеха, чем Клинтон, хотя интеллектуальной яркостью последнего отнюдь не отличался.

Взгляд его на глобальную борьбу против коммунизма был чрезвычайно прост. Решительно отвергая любую сделку с «империей зла», как он называл Советский Союз, Рейган писал: «[Истина], в лицо которой отказываются взглянуть наши благонамеренные друзья-либералы, заключается в том, что их политика компромисса – это умиротворение, а умиротворение не оставляет выбора между миром и войной – всего лишь между борьбой и капитуляцией. Нам говорят, что проблема слишком сложна для того, чтобы иметь простое решение. Это не так. Нет легкого решения, но простое решение есть. Нам должно достать мужества делать то, что мы считаем верным с точки зрения морали, а политика компромисса означает согласие с вопиющей аморальностью».

Рассматривая проблемы свободы и коммунизма в четком черно-белом изображении, Рейган отмечал: «Нас призывают купить собственную безопасность перед лицом угрозы со стороны бомбы ценой рабства наших братьев по человечеству, томящихся за «железным занавесом». Нас призывают сказать им: оставьте надежду на освобождение, потому что мы готовы заключить сделку с вашими тюремщиками. Александр Гамильтон предупреждал нас, что нация, предпочитающая позор опасности, готова к тому, чтобы иметь хозяина, и заслуживает его».

Если борьба за пределами США велась против страны, где государство взяло под свой контроль все, то и домашние битвы, по мнению Рейгана, разыгрывались на том же фронте: необходимо пресечь рост бюрократии и прогрессирующее ущемление свободы личности.

Он возвращался к этой проблеме вновь и вновь.

В 1957 году Рейган начинал свою политическую карьеру с обзора идеологического поля битвы – так, как оно ему виделось: «В непримиримый конфликт вступили те, кто верит в святость индивидуальной свободы, и те, кто верит в верховенство государства… В самом правительстве, по определению, содержится нечто, заставляющее его – когда оно выходит из-под контроля – расти и развиваться».

Десять лет спустя, будучи губернатором Калифорнии, Рейган говорил то же самое: «Пришло время предъявить чек и посмотреть, являются ли услуги, оказываемые правительством, ответом на наш запрос, или это всего лишь леденцы, которые производят для нашего якобы процветания… Мы будем оказывать давление, урезать, наводить порядок, но добьемся, чтобы правительство сократило расходы на самое себя».

Соглашаясь представлять республиканцев на президентских выборах 1980 года, Рейган повторяет: «Пришло время нашему правительству сесть на диету».

Наконец, в прощальном выступлении 1988 года звучит идея, прошедшая лейтмотивом через всю его жизнь: «Человек не может быть свободен, если чрезмерно свободно правительство».

Рональд Рейган впервые заявил о себе как о самостоятельной фигуре в политике после сокрушительного поражения Барри Голдуотера в 1964 году. Именно тогда он был признан наследником сомнительного достояния правого крыла республиканской партии. Соперников у него, надо сказать, практически не было: на прежних последователей Голдуотера не ставил никто. Господствовало мнение, что его отход от традиций умеренного республиканизма останется всего лишь экзотической интерлюдией, но отнюдь не предвестием успешных перемен общенационального масштаба (как оно в конце концов и получилось).

Все в политическом мире указывало на сдвиги в сторону центра, но Рейгану до этого не было никакого дела. Более того, он уверял Голдуотера, что республиканцы проиграли потому, что заявляли свои позиции недостаточно внятно. «На самом деле, – вспоминает Голдуотер слова Рейгана, – нам следовало четко сформулировать основы традиционного республиканизма… Мы проиграли выборы из-за отсутствия руководства, из-за того, что такие крайние либералы в наших рядах, как сенаторы Клиффорд Кейс, Чарлз Матиас, Джейкоб Джавитс и другие, не позволили избирателям уловить сколько-нибудь существенное различие между двумя ведущими партиями».

До глубины души презирая тех, кто подталкивал республиканскую партию к центру, Рейган скажет позднее: «Мне надоели республиканцы, которые после поражения 1972 года бегут в печать с заявлениями вроде того, что «нам следует расширить базу нашей партии», в то время как в действительности они стремятся лишь к тому, чтобы еще больше замазать различия между нами и нашими оппонентами».

Рейган признавался, что его «всегда поражала неспособность иных политиков и журналистов ясно осознавать, что означает приверженность политическому принципу». Отвергая любую триангуляцию, Рейган утверждал, что «политическая партия не может быть всем для всех. Она должна отражать некоторые фундаментальные верования, не сводимые к политической целесообразности и простой задаче расширения рядов… Ну а те, кому эти верования не близки, пусть идут своим путем».

Вновь и вновь Рейган призывал к тому, что республиканскую партию следует «реанимировать… под знаменами, буквы на которых начертаны не бледной пастелью, а яркими красками, не оставляющими сомнения в нашей истинной позиции». В то же время он всегда стремился расширить и уточнить свои взгляды в целях привлечения новых союзников. И в отличие от сенатора от Аризоны ему удалось сделать свои воззрения инструментом эффективной политики.

Каким образом? Прежде всего он выступал с позиций искреннего – в этом нет никаких сомнений – патриотизма. В то время как Голдуотер откровенно вел свою кампанию как лидер фракции, противостоявшей либералам с Востока, Рейган примерял одежды будущего лидера возрожденной нации. В глазах Голдуотера либералы были врагами. В глазах Рейгана ни один американец не мог быть врагом. Левые – это не зло, просто они заблуждаются. Единственный же наш подлинный враг – это тирания.

Отчасти различия между Рейганом и Голдуотером – это еще и различия времен. Следуя по пятам национальной трагедии, которой стало убийство Кеннеди, Голдуотер в своих распрях с оппонентами, казалось, не подвергал американские достоинства ни малейшему сомнению; он не находил нужным предлагать стране некие положительные идеи, на которые люди могли бы опереться. Рейган же, выступая в конце 1970-х годов с их атмосферой разброда и шатаний, всячески внедрял в соотечественников приятное чувство американской исключительности.

Консерватизм Рейгана ни в коей мере не имел чисто идеологического характера; корнями своими он уходил глубоко в мистический патриотизм. С самого начала он вышел за границы правого крыла своей партии, апеллируя к идее американского единства и избранности. Он оборачивался на первого губернатора Массачусетса Джона Уинтропа и его видение Америки как «сверкающего Града на холме». В годы, когда Америка надолго погрузилась в трясину трагических разочарований Вьетнама и Уотергейта, Рейган оказался первым после Кеннеди политиком, Koторому удалось возродить в американцах чувство национальной миссии и предназначенности. «Можете, если угодно, считать это мистикой, – говорил он в 1976 году, – но я действительно верю в то, что у Всевышнего была божественная цель, когда Он помещал эту землю между двумя великими океанами, дабы открыли ее те, кто особенно любит свободу и у кого достало мужества покинуть страны, где они появились на свет… Мы – американцы, и мы призваны на свидание с судьбой». В конечном итоге именно способность представить свои взгляды как естественное продолжение патриотизма и оптимизма заставило Америку поверить в Рейгана.

Действительно, Рейган обладал исключительным даром выразить глубинную суть Америки и свою веру в нее. Нет числа лидерам, которые воспринимают свою миссию или верования как нечто само собой разумеющееся. Руководители компании полагают банальностью провозглашать, что их главная цель – служить людям. Производитель товаров считает, что всякому и так понятно, что он прежде всего думает об их качестве. Суть любой организации, будь то школа, объединение, партия, может затеряться в массе подробностей и циничной прагматике. Но гений Рейгана позволил ему подняться над житейскими мелочами, отбросить цинизм и увидеть Америку в ее истинном свете – прошлом и будущем.

Помимо того, экономическую в своей основе программу Голдуотера Рейган обогатил духом общественной морали. А апеллируя к христианским идеалам человеческой жизни, он еще основательнее укрепил нравственную основу своей президентской кампании.

Голдуотер всегда чувствовал себя неуютно с христианами-ортодоксами. Его жена Пэгги, основательница Аризон-ского общества планируемой рождаемости, заявила однажды, что планируемая рождаемость – это ее «дитя». Сам же Голдуотер изящно выразился в том роде, что «любому доброму христианину следовало бы дать Фэлвеллу 1  Джерри Фэлвелл – проповедник-баптист крайне консервативного толка, лидер общественного движения «Моральное большинство».


[Закрыть]хорошего пинка под зад». В то время как движение в защиту жизни набирало в 1970-е годы силу, Голдуотер отказался поддержать поправку о праве на жизнь, хотя «свободу абортов» отрицал.

Рейган же, когда проблема аборта сместилась в самый центр американской общественной жизни, двинулся в сторону консерваторов. Он объединился с правыми христианами, расширив таким образом свою политическую базу, что представлялось исключительно важным в свете укрепления консервативного крыла республиканской партии. Явно вопреки собственным призывам в защиту права на индивидуальный выбор и свободу в экономике Рейган в сфере социальной тесно объединился с консерваторами, что проявилось и в ходе президентской кампании, и в ряде шагов, предпринятых уже избранным главой государства, и в назначениях в Верховный суд США.

Осуществляя этот критически важный союз между двумя течениями в общем русле консерватизма, Рейган укреплял свою популярность; к тому же таким образом он словно протягивал руку набиравшему в США силу евангелическому движению. В 1977 году он произнес речь «Обновленная республиканская партия», где, в частности, говорилось: «Мне хотелось бы объединить две основные составляющие современного американского консерватизма… в действенное политическое целое… Речь идет не просто о том, чтобы переплести две ветви американского консерватизма, создав таким образом временный и непрочный союз, но о формировании нового и долговечного большинства».

В прошлом консерватизм в социальной сфере ассоциировался скорее с левыми, нежели правыми. Например, на рубеже столетий сторонники «сухого закона» действовали в тесном содружестве с либералами – сторонниками женского равноправия, поскольку женам нужно было право голоса затем, в частности, чтобы запретить продажу спиртного и не позволить таким образом мужьям пропивать свою зарплату. В городах (Нью-Йорк, Бостон, Чикаго) католическая церковь была тесно связана с партийной машиной демократов в отличие от протестантских Запада и Юга.

Но по мере того, как общественный консерватизм перемещался из католической церкви в протестантскую, а также спускался с иерархических вершин на зеленые нивы еванге-лизма, новая христианская правая нашла в Рейгане выразителя своих интересов, с готовностью направляющего их в основное русло республиканизма.

Остро осознавая, какую актуальность приобретают в свете происходящих перемен его глубинные воззрения, Рейган действовал подобно крепкой корпорации, запускающей новую конвейерную линию… Он использовал традиционную торговую марку, не отказывался от некоторых прежних ингредиентов, но чутко прислушивался к требованиям и вкусам обновленного рынка…

Формируя собственную политическую коалицию, Рейган не просто обогатил формулу Голдуотера, он освободил ее от некоторых наиболее одиозных элементов. Голдуотер выступил против Акта о гражданских правах 1964 года. Стремясь использовать в борьбе против законопроекта «белое недовольство», консерватор из Аризоны расколол монолитно демократический Юг и обеспечил себе поддержку четырех штатов.

Но эти самые голоса передвинули его на обочину собственной партии. В то время как руководство республиканцев в конгрессе стремилось заигрывать с афроамериканца-ми, Голдуотер возлагал надежду на поддержку со стороны белых южан, возмущенных движением страны в сторону расовой интеграции.

Что же касается Рейгана, то, хотя консервативные воззрения обеспечили ему поддержку Юга, он, увидев ловушку, всегда ее обходил: вот и в данном случае дистанцировался от расизма. В то время как другие республиканцы из года в год занимали позиции, так или иначе взращенные на былых страхах – Никсон с его инвективами против общих школьных автобусов и борьбой с либеральным Верховным судом, Джордж Буш-старший с его чрезмерным вниманием к делу Уилли Хортона, – Рональд Рейган во время своих президентских кампаний на расовые темы, как правило, не высказывался.

Учитывая его давнюю и обостренную к ним чувствительность, это нежелание эксплуатировать расовые барьеры не так уж удивительно; на протяжении всей своей политической карьеры Рейган будет вспоминать, как неизменно призывал к интеграции в крупнейших спортивных состязаниях. Не будучи борцом за гражданские права, Рейган без колебаний отстаивал сокращения в бюджете, больно ударявшие по беднякам и представителям национальных меньшинств, что, естественно, неизменно вызывало с их стороны враждебность к нему. Но отстраненность в расовых делах, хотя практически и не добавляла ему голосов черных, облегчала поддержку со стороны совестливых белых.

Возможно, относительная широта Рейгана в расовых вопросах заставила его постепенно обращать все большее внимание на проблемы «третьего мира». От изоляционизма как такового республиканская партия избавилась давно, однако в своей неизменной борьбе с коммунистическим влиянием она словно бы отворачивалась от многого из того, что происходит в мире. В 1960-е годы демократы Джон Кеннеди и Линдон Джонсон рассматривали «третий мир» как важнейший из фронтов «холодной войны» и в отличие от евроцент-ризма эры Эйзенхауэра делали упор на борьбе с коммунистической оппозицией в развивающихся странах. Но после вьетнамского кошмара лозунг Кеннеди – «Поддерживать друзей, бороться с врагами» – казался слишком напыщенным и нереалистичным многим по обе стороны политических баррикад.

Ну а Рейгана призрак Вьетнама не преследовал. Как президент он начинал с того, на чем остановились Кеннеди и Джонсон, – переключил внимание республиканцев на борьбу с коммунизмом в таких отдаленных местах, как Афганистан, Гренада, Никарагуа, Сальвадор, Ангола и Эфиопия. По словам исследователя Бартона Йейля Пайнза из Фонда «Наследие», Рейган в своей политике исходил из того, что «национально-освободительные движения «третьего мира» могут быть направлены на осуществление идеалов свободы и демократии и что Соединенные Штаты могут оказывать им поддержку. Таким образом, он рвал с наследием 1970-х годов, когда США заняли изоляционистские позиции и не желали вмешиваться в мировые дела».

Протягивая руку консерваторам-общественникам, отвергая расизм и выказывая интерес к «третьему миру», Рейган актуализировал традиционную программу консерваторов. Но что по-настоящему воспламеняло избирателей, так это неуклонный и страстный патриотизм, лежавший в основе его программы. Выиграв в 1966-м, затем 1970 году губернаторские выборы в Калифорнии и восстав таким образом из пепла, оставленного поражением Голдуотера, Рейган, казалось, неудержимо двигался к вершине. Но тут-то он и совершил первую крупную ошибку – бросил в 1976 году перчатку президенту Джералду Форду.

Форд, назначенный в 1973 году вице-президентом после отставки Спиро Агню и занявший пост президента в августе следующего года после отставки Никсона, стал первым в США главой государства, которого не избирали ни на ту, ни на другую должность. Когда одним из первых своих в качестве президента указов Форд реабилитировал Никсона, большинство американцев заподозрили сделку, и новый президент начал стремительно терять политические очки. А когда, судя по всему, он начал метаться в поисках выхода из растущей инфляции, поражение его казалось неизбежным.

Неуверенные шаги Форда лишь усиливали веру Рейгана в себя, и в ноябре 1975 года он официально включился в президентскую гонку. Но Джералд Форд, опираясь на имевшийся политический опыт, собрался, а его искушенный руководитель аппарата Дик Чейни привнес в работу администрации известный порядок. Америка, уставшая от параноидальной таинственности и лжи никсоновской политики, судя по всему, приветствовала освежающую открытость и искренность Форда. Позиции Рейгана заколебались; после неудач на первых «праймериз» его шансы на победу сделались призрачными.

Но на первичных выборах в Северной Каролине Рейган попал в точку, собрав своих приверженцев под знаменами протеста против готовившегося договора с Панамой, по которому ей отходит контроль над каналом, разделявшим страну надвое. Играя на американском патриотизме и верности позиции «наши интересы превыше всего», Рейган обрушился на будущий договор: «Мы купили этот канал, мы построили его, он наш, и он останется нашим».

Рейган убедительно победил в Северной Каролине и на всех оставшихся «праймериз». Но этих побед оказалось недостаточно, чтобы переломить поддержку, которую Форд уже завоевал в республиканских штатах. На съезде 1976 года он проиграл сопернику с микроскопическим разрывом: 1187 голосов против 1070. Несломленный, он провозгласил: «Я ранен, но не убит. Я встану и вновь начну сражение».

Ослабленный борьбой на первичных выборах, Форд проиграл демократу Джимми Картеру, а Рейган вошел в фазу жизни, которую сам же назвал «годами, проведенными в пустыне». Человека не при должности, его всячески обвиняли в поражении Форда. Но даже если в политическом смысле эти годы оказались для Рейгана пропащими, в плане мировоззрения Рейган во многом вырос. Биограф Рейгана Ди-неш Де Соуза отмечает, что его «политическая программа основывалась на идеях, к которым он пришел в 1970-е годы. Все это время он призывал к отказу от политики разрядки и «отбрасыванию» советской империи. Он предлагал вернуться к доктрине Монро и обдумывал способы избавления от Кастро. Он размышлял над отказом от системы прогрессивного налогообложения и возвратом к налогообложению пропорциональному – сейчас оно называется прямым. Он раздумывал над возможностью реформы системы социального страхования – пусть она будет добровольной. От каких-то из этих идей он впоследствии отказался; какие-то сохранились в неприкосновенности, но любую он подвергал народному испытанию, будучи убежден, что только люди могут решить, имеет ли смысл то или иное предложение. Он стремился найти нечто среднее между консерватизмом и популизмом».

Использование «безвластных» – после падения – периодов для восстановления внутренней силы и формирования программы – ключевое испытание в карьере многих политиков, которые побеждали, не отклоняясь от принципов. Для Рейгана период раздумий совпал со временем, когда Америка начала ощущать, что иссякают последние запасы ее оптимизма.

И вот как раз в годы всеобщего кризиса веры Рейган, кажется, обрел свой политический голос.

Шестидесятые годы были плохим временем для Америки. Семидесятые оказались еще хуже. По мере того как десятилетие, начавшееся с войны и пришедшее в середине своего развития к Уотергейту, клонилось к унылому закату, американцы начали сомневаться в своем национальном предназначении, будущем и силе.

Очереди за бензином растягивались на целые кварталы; инфляция выражалась двузначными цифрами, и безработица от нее не отставала. Ученым понадобился новый термин, чтобы выразить явную аномалию: одновременный упадок экономики, которая упорно отказывается расти, и инфляция, которая упорно отказывается снижаться. Так появилось слово «стагфляция».

Когда иранские боевики захватили американцев в заложники и продержали более 400 дней под беспомощные заклинания президента Джимми Картера освободить их, кризис, кажется, достиг крайней точки. Так низко нация еще не опускалась. Мы пришли к убеждению, что будущее теперь принадлежит Японии, а теория, согласно которой Соединенные Штаты, повторяя путь Британии в начале века, вступили в эпоху упадка, вошла в повседневный обиход.

Бартон Пайнз так живописует сложившуюся ситуацию: «Это было страшное, кошмарное время… Худшее, наверное, заключалось в том, что мы, судя по всему, распростились с главной мечтой американской истории: мечтой о том, что завтрашний день можно сделать лучше сегодняшнего… нам твердили, что меньше – это на самом деле больше, что ресурсы иссякают… а вчера было лучше, чем когда-либо будет впредь».

Что же, возможно, американцы были подавлены, но Рейган – нет. Оптимизм и мужество, которые он сохранял перед лицом неразрешимых, как многим казалось, проблем, воодушевляли его соотечественников, торжественные обещания возродить доверие нации к самой себе привлекали к нему миллионы людей.

Сравнивая Картера с капитаном корабля, потерявшего управление, Рейган риторически вопрошал: «Стал ли мир безопаснее, стало ли в нем. спокойнее жить?» В его интонациях звучали те самые легкость и оптимизм, которые он хотел вдохнуть в рядовых американцев. «Экономический упадок – это когда ваш сосед теряет работу, – добродушно шутил он. – Депрессия – это когда работу теряете вы сами. А оздоровление – это когда работу теряет Джимми Картер». В общем, победой Рейган, наверное, больше обязан своему оптимизму, нежели партии, мировоззрению или каким-то конкретным предвыборным обещаниям.

Рейган свирепо нападал на пессимизм семидесятых. Оставив позицию обыкновенного идеолога, он превратил выборы в референдум по поводу американских возможностей и американского будущего. «Можно услышать, что Соединенные Штаты уже достигли своего пика, что наша нация уже прошла свой зенит, – говорил он на съезде республиканской* партии в 1980 году. – Но я никогда не примирюсь и не буду равнодушно наблюдать за тем, как эта великая страна распадается под посредственным руководством, которое, дрейфуя от одного кризиса к другому, ослабляет нашу национальную волю и подвергает эрозии нашу цель».

Сначала Картер считал, что может набрать очки, обзывая Рейгана экстремистом. Следуя линии Джонсона, которая принесла ему победу над Голдуотером в 1964 году, Картер охарактеризовал рейгановский консерватизм как «радикальный отход… от наследия Эйзенхауэра и других». Такая стратегия могла бы оказаться эффективной в борьбе с идеологом, но Рейган-то выступал в качестве патриота и воплощения американского духа. В теледебатах он обезоруживал действующего президента простой усталой репликой: «Ну вот, опять вы за свое», которая звучала всякий раз, когда Рейган чувствовал, что оппонент пытается представить его политику в ложном свете; после этого симпатии избирателей повернулись в его сторону.

Де Соуза и другие отмечают роль, которую сыграл в политической карьере Рейгана его «инстинкт»; а после того как он выиграл борьбу за Белый дом, его всепроницающий оптимизм начал еще стремительнее вытеснять жесткие мировоззренческие схемы. Юмор бывшего актера, умение точно выбрать момент, рассчитанное красноречие – все это находило отклик в глубинах национального сознания; консерватор постепенно растворялся в патриоте, а вновь и вновь повторявшиеся гордые слова: «Лучшие дни Америки еще впереди» – падали на благодатную почву. Торжества по поводу победы американской хоккейной команды на зимней Олимпиаде 1980 года в Лейк-Плэсиде, положившей конец историческому господству русских в этом виде спорта, стали, скорее, демонстрацией возрождения веры в себя, нежели взрывом болельщицкого восторга.

Исторический цикл, вознесший Рейгана к вершинам власти, представляется некоей парадигмой жизни тех, кто не поступается принципом и ждет, когда «этот огромный мир упадет к его ногам». Взгляды, отторгаемые одним временем, могут, по мере того как электорат переключает скорости, показаться обещающими и даже провидческими другому. Подобно свету маяка, невидимому и ненужному при ярком солнце, видение лидера может осветить нам дорогу: так рассеивают ночные страхи сигнальные огни фарватера.

Но лучше всего понять, отчего Рейгану удалось победить в 1980 году, можно, разобравшись, отчего Барри Голдуотер проиграл в 1964-м. Успех Рейгана оттеняет поражение Голодуотера. Или, если угодно, освещает.