Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)

В ходе парламентских дебатов демократы раскололись пополам: 99 конгрессменов проголосовали «за» и столько же «против». Партия Клинтона оказалась в тупике.

Намекнув, что он сократит иммигрантские льготы после переизбрания, Клинтон поставил свою подпись и выбил тем самым у оппонентов оружие в борьбе за симпатии растерянного среднего класса. И к нему вернулась удача: в 1997 году, главным образом под давлением губернаторов-республиканцев, которым отныне самим бы пришлось нести бремя иммигрантских выплат, конгресс отменил сокращения, сильно облегчив тем самым жизнь президенту.

Его план чем дальше, тем больше доказывал свою эффективность. К концу второго президентского срока Клинтона численность населения, живущего на пособие, сократилась в целом по стране на 40 процентов – настоящая революция в жизни бедных американцев. Длительная, из поколения в поколение воспроизводящаяся традиция иждивенчества была оборвана – и кем? – президентом-демократом!

Справившись с дефицитом, понизив уровень преступности и сократив пособия, Клинтон осуществил все, чего только может ждать от президента (к какой бы партии он ни принадлежал) средний американец. В результате его деятельности демократическая партия переместилась в центр и избавилась от репутации примиренчества в области преступности, расточительности в сфере распределения пособий и безответственности по части бюджетного дефицита.

И все же самым ярким образцом триангуляционной стратегии Клинтона был сдвиг от экономики к жизненным ценностям, вокруг которых он организовал свою программу в ходе борьбы за переизбрание.

Клинтон решил во что бы то ни стало вернуть демократов, поддавшихся в 1970—1980-е годы популистской риторике Никсона – Рейгана. Сосредоточиваясь на проблеме жизненных ценностей, Клинтон выдвинул на передний план широкую программу, направленную на решение семейных проблем. Он призывал к большей действенности законов о защите детей, дополнительным льготам работникам детских учреждений, контролю за оружием на территории школ, введению рейтинговой системы, которая бы предупреждала родителей о телепрограммах, рекламирующих секс и насилие, ужесточению борьбы с пьяными за рулем, увеличению отпуска по состоянию здоровья и многому другому в том же духе.

Подобный перенос центра тяжести объяснялся зияющими провалами в электорате Клинтона. Опросы общественного мнения, свидетельствуя о его решающем отрыве от республиканского кандидата Боба Доула среди одиноких людей и бездетных пар, показывали в то же время, что он проигрывает среди семей с детьми.

Для того чтобы с большой долей вероятности предсказать, за кого проголосует тот или иной избиратель – за Клинтона или Доула, – достаточно, в общем, задать пять основных вопросов. Вот они.

Считаете ли вы, что половые отношения в добрачный период безнравственны?

Какую роль в вашей жизни играет религия?

Смотрите ли вы лично порнографические фильмы?

Осуждаете ли вы неверность в супружеских отношениях?

Является ли гомосексуализм аморальным?

Те, кто даст по преимуществу консервативные ответы, проголосуют за Доула, а те, чьи ответы свидетельствуют о меньшей привязанности к традиционным ценностям, – резерв Клинтона.

Если бы речь шла о профсоюзах, распределении доходов, бедности, налогах, преступности, прогностическая ценность вопросов удивления бы не вызвала. Но то, что для партийной борьбы оказались столь существенными социально-нравственные ценности, сильно смущало Клинтона, а их роль в избирательных предпочтениях людей заставляла отнестись к ним со всей серьезностью.

Клинтон, чьим лозунгом еще во время кампании за право представлять демократов на президентских выборах был «это же экономика, болван», теперь призывал своих помощников сосредоточиться скорее на социальных, нежели на экономических проблемах. Новый подход был убедительно продемонстрирован в послании к нации 1996 года, в котором президент сосредоточился на вызовах, с которыми сталкивается Америка, – от курения и наркозависимости подростков до нелегальной иммиграции и ограниченных возможностях получения высшего образования, не говоря уж о десятках иных вопросов социально-нравственного характера.

В своей второй инаугурационной речи Клинтон по-прежнему поглядывал в сторону центра, подчеркивая важность таких традиционно консервативных проблем, как преступность и реформа системы пособий. «Времена меняются, – говорил он, – и правительства тоже должны меняться… они должны соответствовать нашему представлению о ценностях». Клинтон призывал «избавить людей от бремени пособий», подчеркивал, что «каждый по-своему должен нести свою долю ответственности», так чтобы «наша страна новых возможностей стала страной, выполняющей свои обязательства, – страной, которая, соблюдая баланс бюджета, никогда не утрачивает баланс ценностей».

Такой сдвиг отражает тенденцию крупных корпоративных организаций и групп заменять в своей рекламной политике прямую апелляцию к потребителю более тонкими маневрами. Авиакомпания «Саусвест эйрлайнз» более не запускает самолеты в небо – она предлагает «свободу». Телефонная компания не предоставляет услуги связи – она помогает «протянуть руку и прикоснуться к другому». Переход от продуктов и услуг становится все более характерным для американской жизни XXI века.

Урок клинтоновской переориентации состоит в том, что осуществлять ее надо постепенно, небольшими шагами, это гораздо эффективнее, нежели попытка несколькими гигантскими скачками перемахнуть через пропасть. Мост, ведущий к ценностным приоритетам, должен состоять из множества отдельных кирпичиков, каждый из которых занимает свое место и подчинен целому. Поначалу такая тактика «малых и скучных дел» может вызывать недовольство. Но в эпоху, когда большое правительство осталось позади, то же самое вполне может случиться с большими решениями. Почему бы им не стать серией маленьких шагов, каковые часто и означают прогресс?

Да, но если Клинтон двигался к центру, как ему удавалось сохранить поддержку в рядах собственной партии? Ведь, обращаясь к проблемам бюджета, преступности, пособий, он немало рисковал.

Действительно, ему приходилось непросто. Обнародовав в июне 1995 года свой план сбалансирования федерального бюджета, Клинтон столкнулся с вялой критикой Из стана демократов. Конгрессмены-демократы, изготовившиеся атаковать поправки к бюджету, предложенные республиканцами, сочли, что речь президента подрывает их позиции по программе здравоохранения, которую республиканцы намеревались ужать. Едва Клинтон окончил свое десятиминутное выступление, как на Капитолийском холме поднялся ропот. По словам клинтоновского помощника Джорджа Сте-фанопулоса, оно не понравилось ни лидеру демократов в палате представителей Ричарду Гепхарту, ни лидеру демократов в сенате Тому Дэшлу. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что видные демократы «не жалели критических стрел», а Нэнси Пелоски, член конгресса от Калифорнии, заявила, что президент «играет точно на руку республиканцам». Гепхарт отметил, что Клинтон «превратил программу здравоохранения в политический футбол», добавив при этом: «Проигравшими в этой игре будут престарелые и люди, которые о них заботятся». Когда дело дошло до голосования в сенате, антидефицитный план Клинтона был забаллотирован со счетом 99:0, демократы все как один присоединились к республиканцам.

Как же Клинтон, столкнувшись со столь жесткой оппозицией, сумел повести за собой демократическую партию и, более того, превратил ее из либеральной в центристскую политическую силу? Как ему удалось наладить межпартийный диалог, не расквасив себе физиономию?

Как и в случае с Бушем, дело состоит в том, что, по существу, партийную программу он не менял. Подобно тому как Буш следовал республиканской традиции в вопросах о налогах, абортах, контроле за продажей оружия и множестве иных, Клинтон никогда не отходил от демократической ортодоксии в существенных делах.

Если речь шла об абортах, Клинтон твердо и до конца отстаивал свободу выбора, он даже наложил вето на закон, запрещающий аборты на так называемой третьей стадии беременности, которые в глазах многих напоминали убийство младенца.

Естественно, Клинтон горой стоял за государственную программу медицинского обслуживания, образовательные фонды и сохранение экологического баланса, более того, это были три кита, на которых держалась вся программа демократов. Он энергично нападал на предложение Гингрича урезать фонды на защиту природы и существенно понизить роль и права Комитета по экологии. Важнейшую роль также играла борьба Клинтона с республиканской оппозицией, стремившейся скомпрометировать Медпомощь – программу медицинского обслуживания престарелых. Республиканцы хотели бы сократить ее бюджет на 300 миллиардов долларов, компенсировав их взносами самих участников программы.

Клинтон этому давлению не поддался и дважды наложил вето на бюджет, представленный республиканцами и предполагавший как раз сокращение финансирования Медпомощи, образования и экологических проектов. В ответ республиканцы проголосовали против президентского бюджета, оставив тем самым страну без правительства. Работать продолжали лишь ключевые структуры. Клинтон, в свою очередь, лишь ужесточил позицию и направил недовольство избирателя против республиканцев и их политики балансирования на грани войны.

Контролируя телевизионную рекламу, нападавшую на бюджет, представленный республиканцами, Клинтон заверял нацию, что может сбалансировать его, не покушаясь на эти жизненно важные сферы. Такая позиция нашла отклик, и каждый лишний день простоя правительства понижал рейтинг республиканцев.

В конце концов республиканцы сдались, правительство заработало. Клинтон одержал громкую победу, что, помимо всего прочего, консолидировало вокруг него ряды демократов, даже при том, что, подписав закон о реформе системы пособий, он вступил на зыбкую почву.

Недовольных в своей партии Клинтон усмирил и прямым обращением к афроамериканскому электорату, что укрепило базу демократов. Точно так же, как Буш твердо стоял на позициях христианской коалиции в вопросе об абортах, Клинтон не пошел ни на малейший компромисс в защите гражданских прав черного населения Америки и поддержке программ, направленных на их укрепление.

Испытанием его решимости в этом смысле стала реанимация в 1994 году программы жестких действий. Называя ее дискриминацией наоборот, консерваторы сумели добиться отмены привилегий для представителей национальных меньшинств при найме, в том числе и на государственную службу, а также при приеме в вузы. Столкнувшись с мощным давлением, Клинтон тем не менее не приостановил программу; напротив, в принципе он поддержал ее, заметив, что она нуждается «в корректировке, но не в закрытии». Выступив в поддержку таких знаковых реформ, как запрет на расовые квоты и недопустимость увольнения белых за участие в программе жестких действий, президент остался глух к призывам к откату от давних позиций демократов. Представители национальных меньшинств и женских организаций приветствовали решение президента; они останутся на его стороне и в будущем, когда над Клинтоном сгустятся тучи.

Даже отказавшись от демократических догматов, Клинтон с большим тщанием следил за тем, чтобы в его новых позициях четко сохранялась традиционная либеральная закваска. Инициативы в области борьбы с преступностью означали, по существу, поддержку смертной казни и укрепление пенитенциарной системы, зато призыв установить жесткий контроль над продажей оружия должен был быть дорог сердцу демократа-либерала. Программы реформирования системы пособий всегда включали элементы государственной помощи матерям, живущим на них, а также обеспечение профессиональной подготовки, облегчающей получение работы. Помимо того, президентский законопроект предусматривал крупные налоговые льготы, долженствующие поощрить нанимателей, предлагающих рабочие места бывшим иждивенцам. Всякий раз, обращаясь к вопросам сокращения дефицита и сведения бюджетного баланса, Клинтон не забывал подчеркнуть важность продолжения главных программ демократов все в тех же областях медицинского обслуживания, образования и экологии. Он далеко отклонился – но не порвал с традиционным либерализмом своей партии. А это – критически важный элемент успешной триангуляции: даже вставая на путь перемен, кое-что необходимо оставить в целости и сохранности.

Клинтон также использовал свои выдающиеся способности создания материальных фондов для наведения мостов между собой и ветеранами партии. Продемонстрировав совершенно беспрецедентную в истории президентских выборов энергию, Клинтон собрал в 1996 году более 300 миллионов долларов для собственных предвыборных нужд и еще сотни миллионов на нужды кандидатов, борющихся за места в сенате и палате представителей. Появляясь рядом даже с самыми незначительными фигурами, Клинтон тем самым заставлял обитателей Капитолийского холма примириться со своими изменами партийной догме.

Урок, преподанный Клинтоном и Бушем, ясен: можно перемещаться в центр, пытаясь решить проблемы, обычно рассматриваемые по иному партийному ведомству, но при этом нельзя забывать и о своей партийной программе.

Последние годы Клинтона в Овальном кабинете были омрачены событиями, последствия которых, разумеется, невозможно преодолеть исключительно в рамках той или другой политической стратегии, даже самой удачной. Сойдя в 1995—1997 годах с партийной орбиты демократов, Клинтон вновь вернулся на нее, когда разразился скандал, угрожавший его президентской будущности. Когда в январе 1998 года наружу выплыл его роман с Моникой Левински, Клинтон сделался заложником парламентского меньшинства своей партии. Чувствуя на своей шее когти республиканцев, требующих его отставки и действительно запустивших вскоре в палате представителей процедуру импичмента, Клинтон мог удержаться лишь на тоненькой нити – треть плюс один голос, которые партия должна была наскрести в сенате, дабы предотвратить крах.

Обеспечивая себе эту поддержку, Клинтон был вынужден забыть о всяческой переориентации. Медпомощь – чрезвычайно обещающая программа, инициированная Джоном Бре, сенатором-демократом от Луизианы, – попала в руки партийцев-леваков. Накануне президентских выборов 2000 года демократам хотелось во что бы то ни стало очертить круг вопросов, решая которые можно завоевать большинство в конгрессе. И тут вдруг выяснилось, что одного из этих вопросов, по которому Клинтону некогда удалось договориться с республиканцами, не хватает. Отказываясь вопреки прежней своей позиций от гарантированного права пациентов подавать в суд на медицинские организации, бесплатного получения аптечных препаратов для престарелых, от реформы системы социального страхования, Клинтон послушно вернулся в партийное стойло и исключил даже возможность компромисса, могущего выкачать воздух из какой-нибудь важной политической кампании в масштабах штата или целого государства.

На протяжении своей политической карьеры Клинтон нередко вступал в конфликт с партией. Правда, закончил он свои президентские годы, уступив силам притяжения и капитулировав в долгом сражении с либералами традиционного толка. И все же три центристских года этого человека оставили значительный след в истории. Унаследовав страну с высоким уровнем преступности, растущим числом пособий, искалеченным бюджетом, он переломил дурную тенденцию и добился успеха путем перемещения в центр и триангуляции.

Впрочем, стратегия эта – не исключительно американская привилегия. Более того, пример, опираясь на который я рекомендовал президенту Клинтону повернуться лицом к центру, возник не на наших берегах, а во Франции. История о том, как французский президент-социалист Франсуа Миттеран сумел, применяя тактику триангуляции, обыграть в 1980-е годы лидера голлистского толка Жака Ширака, не менее поучительна, чем сходный пример Билла Клинтона.

ПРИМЕР ДЕСЯТЫЙ – УСПЕХ
ФРАНСУА МИТТЕРАН ДАРИТ ЖАКУ ШИРАКУ СВОЮ ПРОГРАММУ… И ПОБЕЖДАЕТ

Обращаясь ко мне с просьбой помочь ему оправиться от победы республиканцев на выборах в конгресс 1994 года, президент Билл Клинтон задумался об исторических параллелях. Одетый в простую домашнюю рубаху, джинсы, спортивные туфли, он свободно откинулся на спинку любимого кресла подле дивана в своем выдержанном в густых малиновых тонах кабинете в Восточном крыле Белого дома и рассуждал об имевшихся у него возможностях. Столкнувшись с конгрессом, который впервые начиная с 1953 года попал под контроль республиканцев, Клинтон думал, как управлять страной далее.

– Некоторые считают, что надо последовать примеру Трумэна и вступить в конфликт с конгрессом, – говорил он, сильно растягивая слова на южный манер. – Другие советуют вслед за Эйзенхауэром наладить сотрудничество, то есть попросту капитулировать.

Клинтон выжидательно посмотрел на меня. Я поднялся с места и подошел к книжному шкафу у противоположной стены. До того, в течение 45 минут ожидая хозяина, я успел тщательно изучить его содержимое, так что теперь безошибочно вытащил экземпляр биографии французского президента Франсуа Миттерана, который довелось прочитать несколько месяцев назад.

– Вот что вам надо. Повторите опыт Миттерана, – сказал я, открывая книгу на нужной странице.

Клинтон склонил голову набок. Такой ответ явно оказался для него неожиданным. Я напомнил ему, что, победив на выборах 1981 года, социалист Миттеран национализировал целые секторы французской экономики, что повергло страну в экономический коллапс, ибо консервативные правительства Соединенных Штатов и Англии перехватили у Франции большинство серьезных инвестиций – вкладывать в новое социалистическое государство никто не хотел. Потерпев поражение на парламентских выборах 1985 года, Миттеран столкнулся с ситуацией, возникшей впервые после образования голлистской Пятой республики (1958), – президент-социалист и правая палата депутатов. Премьер-министром он мог бы назначить какого-нибудь умеренного консерватора вроде Валери Жискар д'Эстена, продолжал я. Однако же Миттеран обратился к крайне правому – лидеру голлистов Жаку Шираку. Острые на язычок французы прозвали этот союз «сожительством».

Ширак, чего и следовало ожидать, приватизировал все, что национализировал Миттеран, развернув таким образом на 180 градусов политику, принесшую четыре года назад победу социалистам. Миттеран и не подумал сопротивляться; он одобрил новое законодательство, позволив консерваторам снять с себя скальп.

А когда два года спустя Ширак бросил Миттерану вызов на президентских выборах, говорил я, выяснилось, что у него нет программы. Все, чего он хотел бы добиться, у французов уже было. Какой смысл голосовать за него? В результате он проиграл. Переизбрали Миттерана.

– Возьмите республиканскую программу, – убеждал я президента. – Сократите дефицит, понизьте уровень преступности, реформируйте систему пособий, словом, решите их проблемы. И к 1996 году они останутся с пустыми руками.

В памятной записке, составленной мной для Клинтона в марте 1995 года, я окрестил эту стратегию триангуляцией.

Но остается вопрос: каким образом Миттерану удалось удержать в узде членов собственной партии? Поменяв местами все, за что стояли и он, и они – в конце концов это ведь социалистическая партия, – Миттеран все же сохранил положение лидера. Как?

В каком-то смысле преподанный им урок даже более поучителен, нежели уроки Буша и Клинтона. Осуществляя политику триангуляции, Миттеран менял не только позиции, но и роли. Из лидера партии он превратился в президента страны. Он двигался от частного к общему и завоевывал авторитет, поступаясь властью.

Миттеран 1981 года – убежденный социалист. Исполненный решимости кардинально реформировать французскую экономику, он энергично заменял частную форму собственности на общественную, утверждая, что если правительство не возьмет под свой контроль ключевые области индустрии, Франция станет марионеткой в руках транснациональных корпораций. «Национализация – это тот инструмент, с которым мы войдем в следующее столетие, – заявил он на первой же после выборов пресс-конференции, самой продолжительной во всей французской истории. – В противном случае вместо национализации произойдет интернационализация. Я отвергаю принцип международного разделения труда и продуктов производства, разработанный неизвестно где и подчиненный интересам других держав и народов. Национализация – вот орудие защиты французской промышленности». Национализация экономики, продолжал Миттеран, позволит нации «проводить собственно социальные, экономические и фискальные реформы».

Завоевав симпатии большинства обычно расколотой на группы и фракции французской публики, готовой поддержать национализацию главных отраслей промышленности, Миттеран решил ускорить процесс огосударствления французской экономики. Опьяненный идеей централизации, он отверг советы умеренных, которые рекомендовали ему взять под государственный контроль лишь 51 процент ключевых компаний. Ему нужны были все сто, и переходили они в собственность государства с головокружительной быстротой.

Велик был при этом и их диапазон: оборонные предприятия, включая заводы – производители истребителей и бомбардировщиков типа «Мираж», электронные, фармацевтические компании, банки – все это внезапно оказалось под контролем правительства. Социализм все сметал на своем пути, и напуганным капиталистам Париж, должно быть, казался Петроградом 1917 года.

Непосредственные результаты национализации оказались катастрофическими. Французские инвесторы отреагировали мгновенно: объем вложений лишь в 1981 году упал на 12 процентов. Деньги стремительно бежали из Франции, направляясь в куда более благоприятную для капитала атмосферу рейгановских Соединенных Штатов и тэтчеровской Великобритании.

Тем временем национализация становилась все более дорогим и порождающим инфляцию предприятием.

На перевод компаний в государственное владение французское правительство потратило около 50 миллиардов франков (10 миллиардов долларов): половину на промышленность, половину – на банки и иные финансовые учреждения.

Новые общественные предприятия получили мощные государственные субсидии, что стоило Франции еще 140 миллиардов франков (28 миллиардов долларов).

Но даже при этом они оказались убыточными: один эксперт подсчитал, что за три года национализации, с 1981 по 1984-й, убытки общественного сектора экономики составили 130 миллиардов франков (26 миллиардов долларов).

Национализация стоила стране 320 миллиардов франков (64 миллиарда долларов), пробив «серьезную дыру в финансовых запасах», как выразился Вивьен Щмидт, автор весьма поучительной книги «От государства к рынку». «Не прошло и года, как инфляция приняла галопирующий характер, и [французская] экономика покатилась вниз, – пишет он. – Импорт во много раз превосходил экспорт, а высокий уровень инфляции понижал конкурентоспособность французских товаров… дефицит в торговле с одной лишь Германией вырос с 35 процентов в 1981 году до 81 в первом квартале 1982-го». В целом же торговый дефицит вырос с 56 до 93 миллиардов франков.

«Показатели прибыли, – продолжает Шмидт, – бледнели на фоне растущих заработной платы и сокращения рабочей недели» – правительство, что нетрудно было предвидеть, вынужденно пошло на этот шаг. Неуверенные в экономическом будущем страны, международные банки подняли процентные ставки по долгам французских корпораций. Совершенно потрясенные социалисты, пишет далее Шмидт, «почти не пытались противопоставить что-либо инфляционной спирали и упадку макроэкономических показателей, что началось сразу после их прихода к власти».

По словам бывшего члена кабинета Анри Вебера, после первого же года в Елисейском дворце обнаружилось, что социалисты угодили в политическую ловушку: «Считаясь с действительностью, они должны были отказаться от своей социалистической доктрины… Отрицая действительность и цепляясь за доктрину, они проигрывали политически». К середине 1990-х годов французская экономика находилась в состоянии свободного падения.

Социализм потерпел поражение.

Вместе с экономическим упадком французские левые оказались к выборам в органы законодательной власти (1986) в состоянии политической катастрофы. Правые сделали из Миттерана с его экономической политикой чистое посмешище. Вот один характерный плакат того времени: на нем изображена обнаженная женщина, а внизу провокационная надпись: «При социализме у меня ничего не осталось».

В том году французские избиратели отыгрались: выбросив из палаты депутатов социалистов, они вернули туда правых. Из их рядов Миттеран и должен был выбрать премьер-министра.

Французские правые были разделены на два лагеря – умеренные во главе с бывшим президентом Валери Жискар д'Эстеном и крайние, чьим лидером был мэр Парижа и будущий президент Жак Ширак. Любой из них должен контролировать большинство в палате депутатов, которое по уникальной французской президентско-парламентской системе необходимо премьеру и его кабинету.

Эта двусмысленность самого разделения власти никогда еще не подвергалась испытанию с тех самых пор, как голли-сты и их союзники по Пятой республике взяли под контроль и президентский пост, и парламентское большинство. Разделительная линия между президентом и премьером была в целом условной. Но вот Миттеран, президент-социалист, столкнулся с консервативным большинством палаты депутатов. Впереди замаячила перспектива долгой и изнурительной борьбы.

И тут – это было 20 марта 1996 года – Миттеран сделал самый блестящий и самый смелый ход в новейшей французской истории. Вопреки мнению политологов, экспертов и советников он назначил новым премьер-министром Франции Жака Ширака. Рассмотрев ряд компромиссных вариантов, Миттеран отдал власть человеку, который воплощал противоположность всему тому, во что верил он сам.

Почему он выбрал своего старого недруга-голлиста? Ясно было, что на грядущих президентских выборах Ширак выступит против Миттерана. Так зачем же усиливать потенциального противника, зачем предоставлять ему возможности, которые дает пост премьера?

Некоторые считали, что Миттеран просто протягивает Шираку конец веревки, чтобы повеситься. Историк Уэйн Норткат отмечает, что премьерство «чревато столкновением с тяжелыми проблемами вроде безработицы и терроризма и что со временем популярность Ширака среди избирателей неизбежно упадет. Президент также понимал, что задиристый нрав Ширака, агрессивная, часто импульсивная манера поведения создаст новому премьеру большие трудности». По мере того как он «сражался с повседневными проблемами руководства страной, Миттеран все больше осознавал, что может оставаться в стороне от политической кухни, играя роль арбитра, примиряющего интересы правого крыла, оппозиции и всей страны».

Так или иначе, но он был уверен в своей окончательной победе над этим, по словам Нортката, «амбициозным и агрессивным соглашателем – политическим наследником де Голля». В «сожительстве» верх возьмет Франсуа Миттеран.

Часто ли политические битвы выигрываются путем предоставления противнику того, что он хочет? Политикам любого окраса не слишком свойственно смирение, позволяющее признаться в допущенной ошибке и переоценить сделанное, не отступая при этом в сторону. Соблазнительнее, как это сделал Линдон Джонсон во Вьетнаме, еще глубже погрузиться в трясину – в надежде на то, что можно выбраться на противоположный берег в чистых сапогах. Но Миттеран – из тех редких политиков, кто знает, когда имеет смысл подсчитать убытки и соорудить себе нечто вроде тактического убежища.

Ширак, разумеется, смотрел на свое назначение иначе – как на трамплин для будущих президентских выборов. Получив власть, он начал с энтузиазмом разрушать все, что понастроил за минувшие годы Миттеран. На первом же после выборов заседании кабинета министров, пишет Норткат, «Ширак изложил программу правых, включавшую денационализацию 65 отраслей французской промышленности… Так началась драма сожительства».

Ширак черпал вдохновение по ту сторону Ла-Манша и за океаном, где, соответственно, Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган направляли свои корабли в будущее на волнах консерватизма и капитализма. «По всему судя, путь освещает заокеанский маяк», – пишет в «Продолжительном президентстве» Жюль Френд. Публицисты описывают Америку Рональда Рейгана в радужных тонах – «Американская консервативная революция» Ги Сормана, опубликованная в 1983 году, быстро сделалась бестселлером. Франсуаза де Клозет, автор другого бестселлера, «Всегда больше», критикует власть, привилегии и эгоизм профсоюзов, задаваясь вопросом, нужны ли они вообще да и законно ли их существование. Вслед за тем увидели свет новые издания, посвященные благам децентрализации, рыночной экономики и минимальному участию в ней государства. Книжные лавки левого берега Сены были забиты литературой о правых.

Откликаясь на призывы правых – меньше государства, больше свобод, – Ширак продолжал демонтировать программу Миттерана. Но оставался ключевой вопрос: станет ли последний на пути своего будущего соперника на президентских выборах или предоставит действовать, как тому заблагорассудится?

Разумеется, законы приватизационного плана пользовались большой популярностью в Национальном собрании. Обладая после выборов 1986 года подавляющим большинством, правые всегда были готовы проштамповать любое предложение Ширака. Но иное дело – Конституционный совет, который по законодательству Пятой республики контролируется президентом. При желании Миттеран мог, используя этот рычаг, объявить денационализацию антиконституционной, убить ее в самом зародыше или по меньшей мере сильно замедлить процесс.

Удивительно, но он не сделал ни того, ни другого. Миттеран предоставил Шираку полную свободу действий. 26 июня 1986 года, через какие-то два месяца после назначения его премьер-министром, Конституционный совет одобрил закон о приватизации. Парламентская процедура заняла меньше месяца, и Франция вступила на путь массового обратного перехода экономики от государства в частные руки. Социалисты-соратники вряд ли могли нападать на Миттерана за согласие с приватизационной программой Ширака. Ослабленным самым тяжелым за последние десятилетия поражением, истинным приверженцам левых не с руки было, критиковать своего президента за то, что он считается с популярными в стране настроениями. В конце концов Миттеран щедро продемонстрировал верность левым, отстаивая программу национализации до тех самых пор, пока она едва не доконала его.

Французская социалистическая партия, подобно американским демократам в 1992 году и республиканцам в 2000-м, прошла через чистилище поражения, и возникшее в результате этого смирение предоставило Миттерану такую же свободу маневра, как Клинтону и Бушу в их движении к центру.