Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)

Договор, заключенный в Париже, только усугубил положение. Стоило Жоржу Клемансо, удрученному гибелью молодого поколения французов и страшащемуся возрождения Германии, потребовать суровых репараций, грозящих обескровить поверженного противника на десятилетия вперед, как 14 пунктов были забыты. Еще более унизительным для Германии было его требование, чтобы немцы публично заявили о своей ответственности за начало войны – требование и несправедливое, и неконструктивное.

По договору Германия теряла «десятую часть сталелитейной промышленности, треть доменных печей, три четверти запасов железной руды и цинка», а также угольные шахты в Верхней Силезии; от Германии отторгались Эльзас и Лотарингия; Рейнская область передавалась на 15 лет под французское управление. Кроме того, на плечи Германии тяжелым бременем ложились солидные репарации, что неизбежно должно было привести к финансовому краху.

Немцы, решившие, что это Вильсон обвел их вокруг пальца, были возмущены. Поманив 14 пунктами, их вынудили подписать капитуляцию, когда немецкие войска все еще стояли во Франции и, напротив, войска союзников даже не пересекли еще германскую границу, и что в результате? Версальский договор. В ответ на требование принять его условия немецкий делегат граф Брокдорф-Рантцау энергично возразил: «Здесь, на этой конференции, мы стоим лицом к лицу с нашим врагом в одиночку; у нас нет союзников, но поддержка у нас есть. Вы сами ее нам предоставили. Я имею в виду право, гарантированное договором, самим принципом мира… Принципы, сформулированные президентом Вильсоном, равно обязательны для обеих сторон, участвовавших в войне, – и для вас, и для нас».

Немцы были не одиноки в своих чувствах. Версальский договор – порождение старого мирового порядка в его худших, самых хищнических чертах. Предоставив всему миру смиренно ожидать своего решения, трое господ – Клемансо, Вильсон и премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд Джордж – в уединении колдовали над картой мира и решали судьбы миллионов людей.

Несмотря на 14 пунктов, в договоре ничего не говорилось о свободе мореходства, а колонии и территории были завернуты, как конфеты в фантик, и переданы победителям. Японцам не были гарантированы равные права, на что они рассчитывали; взамен они получили экономические и политические привилегии в северном Китае. В результате получилось, что Китай – одна из стран-победительниц – стала жертвой грубого насилия; неудивительно, что под договором нет его подписи.

Единственный плод идеализма, который Вильсону удалось сохранить в неприкосновенности, была Лига Наций – договор предусматривал ее создание. Лига виделась как ассамблея всех стран планеты, приверженных идее сохранения мира на земле. Прообраз Организации Объединенных Наций, Лига должна была иметь полномочия и возможности призывать своих членов к экономическим и иным санкциям против агрессоров. Вильсон видел в Лиге зачаточную форму мирового правительства, обеспечивающего действие международного права во всем мире.

Но организация была изначально обречена на малокровие ввиду того циничного отношения, которое встретил договор во всем мире. Попросту говоря, наблюдатели всех мастей – и прежде всего американцы – чувствовали, что державы-победительницы ими манипулируют, а то и мошенничают. Шаг за шагом нации, приверженные старым порядкам, возвращались к своим привычным играм, основанным на принципе баланса сил; таким образом, они положили конец войне, которая велась за торжество идеалов, договором, основанным на «идеалах» жадности и мести.

И действительно, Лига, рожденная ущербным договором, никому не принесла удовлетворения. Либералы и интернационалисты считали, что предусмотренные ее уставом механизмы обеспечения мира слишком неэффективны; консерваторы и изоляционисты заявляли, что Лига покушается на суверенитет наций.

Нью-йоркская «Трибюн», газета явно интернационалистского толка, считая договор безнадежно слабым, сетовала на то, что он не предусматривает «никаких механизмов сохранения мира. За каждой страной остается право самостоятельного действия. Вооружения ничем не ограничены, не существует международной полиции, подконтрольной Лиге… Перед нами нечто вроде Entente Cordiale (сердечного согласия), которое заключили некогда Великобритания и Франция, согласившись не действовать совместно, но консультироваться по поводу действий в случае возникновения угрозы».

А другим, напротив, казалось, что Лига заходит слишком далеко. Сенатор-демократ от штата Юта Уильям Кинг выражал обеспокоенность тем, что членство в этой организации может означать отказ от «наших суверенных прав», поскольку принимать или не принимать США участие в международных операциях решает теперь не конгресс, а Лига. Сенатору-республиканцу от штата Айдахо Уильяму Боре не нравилось то, что договор означает «ревизию доктрины Монро», ибо не США, но Лиге Наций предоставляется право и вменяется в обязанность защищать западное полушарие от военного вторжения. Ну а нью-йоркская «Сан» считала, что по договору, учреждающему Лигу, США отказываются от такого количества своих национальных прерогатив, что для подписания его требуется специальная конституционная поправка.

Сенатор Генри Кэбот Лодж, республиканец из Массачусетса, возглавлявший комитет по иностранным делам, под чью юрисдикцию подпадал договор, нападал на него с особенной яростью, находя, что он ставит европейские интересы выше американских. «Нам предлагают, – говорил Лодж, обращаясь к Вильсону, – отступиться от заповедей Джорджа Вашингтона (который в своем прощальном послании нации предостерегал против вмешательства Америки в европейские дела. – ДМ) и тащат в противоположную сторону, где маячит зловещая фигура Троцкого», вождя недавно разразившейся в России коммунистической революции.

Под давлением этих многочисленных обвинений Вильсон вернулся в Париж с намерением внести в ту часть договора, которая касалась создания Лиги, поправку, предусматривавшую ясное признание доктрины Монро. Уступая требованиям конгрессменов, он также настоял на включении статей, одна из которых регулировала процедуру выхода из Лиги страны-члена, а другая изымала из ее ведения внутренние конфликты.

Но все равно в Америке разгоралась настоящая война против Лиги. Преисполненный решимости сражаться за свое детище до конца, Вильсон, хоть здоровье его теперь оставляло желать лучшего, отправился в утомительное – по мнению некоторых, самоубийственное – турне по стране, стремясь обойти конгресс и завоевать прямую поддержку американцев.

«Вечером 3 сентября 1919 года, – пишет Бендинер, – Вильсон поднялся по ступенькам президентского салон-вагона. Лицо у него было серое и старое, глаза то и дело дергались в нервном тике, приступы головной боли следовали один за другим. За двадцать семь дней президент должен был проделать путь через Средний Запад и Северо-Запад к Тихоокеанскому побережью и произнести 27 крупных речей, не говоря о многочисленных кратких остановках».

Раз за разом Вильсон поднимался на трибуну, но он явно потерял былую хватку. Вместо того чтобы апеллировать к глубинному духу американского патриотизма и идеализма, что он прекрасно делал, сзывая народ под боевые знамена, Вильсон, явно стреляя мимо цели, напирал в своей защите Лиги на чисто юридические аспекты. Перечитывать сейчас его речи без чувства изумления их педантизмом и полным отсутствием душевного подъема невозможно. Неужели это тот самый человек, который вдохновлял нацию на победу в войне, который заставил Германию капитулировать?

Начал он с лекции о названиях стран, умудрившись до предела засушить идеалы самоопределения, к которому стремятся народы. Вильсон утомительно долго излагал историю Польши, Верхней Силезии, Маньчжурии и десятка других стран, одинаково удаленных и одинаково неинтересных его аудитории. К тому времени, как он добрался до того, что «соль соглашения состоит в том, чтобы положить конец войнам» и полностью, слово в слово, прочитал статью X договора, – публика начала засыпать.

Защищая Лигу от атак сенаторов-республиканцев, Вильсон немалую часть своих выступлений посвятил дотошному, пункт за пунктом, опровержению аргументов ее противников, утверждавших, в частности, что ее устав угрожает суверенитету США или не признает доктрину Монро. Все это навевало на публику величайшую тоску, чуть ли не оскорбляло ее. Глубокомысленно анализируя каждое положение устава, Вильсон неизменно заключал свои суждения следующим образом: «Любой юрист согласится со мной в том, чт….»

Не сумев найти и сформулировать патриотические соображения, по которым создание Лиги следовало бы ратифицировать, Вильсон закончил таким заявлением: нации следует либо принять Версальский договор в целом, либо в целом же его отвергнуть. Требование это он мотивировал тем, что «миру будет чрезвычайно трудно выработать вариант согласия, а в атмосфере постоянных переговоров попросту невозможно дышать».

Вильсон явно утратил присущее ему раньше чувство Америки; отчасти, может, дело заключалось в его слабевшем здоровье, но в любом случае отчаянные усилия защитить Лигу обернулись политическим фиаско. Трудно поверить, но Вильсон ничего не извлек даже из попытки воззвать к памяти 100 тысяч американских солдат, павших «на войне, которая положит конец всем войнам», хотя он и был убежден, несомненно, искренне, что отстаиваемый им договор закрепит только что обретенный мир. При этом ни в одном из выступлений не прозвучала тема американской исключительности; более того, в последней речи, произнесенной в Пуэбло, штат Колорадо, Вильсон 54 четыре раза упомянул названия других стран – вдвое больше, чем Америку.

Так чего же он ожидал? Нетрудно представить себе, как Рональд Рейган отстаивает Лигу, связывая ее существование и деятельность с неповторимым чувством альтруизма, живущим в американских сердцах. Де Голль вполне мог бы сражаться за Версальский договор как за инструмент сохранения величия и традиций французской нации; а Черчилль – объявить его еще одним вкладом своего великого народа в мировую цивилизацию. Вудро Вильсон от всего этого отказался.

Выступив последовательно в Миссури, Огайо, Канзасе, Индиане, Небраске, Монтане, Вайоминге, штате Вашингтон, Калифорнии, Неваде, Юте и Колорадо, президент по пути из Колорадо в Канзас 26 сентября перенес тяжелый инсульт. Вернувшись в столицу, он до конца президентского срока практически не мог ни с кем общаться и лишь беспомощно наблюдал со своего одра, как Версальский договор шатается под атаками сенаторов. Генри Кэбот Лодж, явно пародируя 14 пунктов Вильсона, выдвинул «четырнадцать оговорок». Но немощный президент вызова не принял и в конце концов не смог набрать двух третей голосов, необходимых для ратификации договора в сенате.

Так почему же Вильсон проиграл? Многие историки делают упор на его упрямство и чуть ли не сенильную негибкость, когда он даже отказался разговаривать с Лоджем. Убежденный, что он и без того справился со многими проблемами, которые поднимал сенатор, Вильсон не пожелал возвращаться в Европу с поджатым хвостом и просьбами о новых поправках.

В общем, «оговорки» Лоджа не разрушали договор; большинство из них так или иначе воплотилось впоследствии в уставе и процедурах ООН. По словам Бендинера, Лодж хотел бы законодательно закрепить, что «Соединенные Штаты не берут на себя обязательство вмешиваться в конфликты между третьими странами или участвовать в миротворческих операциях, если каждая из подобного рода акций не одобрена конгрессом». Конституционная поправка о применении военной силы, принятая в 1970-е годы по следам вьетнамских событий, предоставляет конгрессу именно это право. Лодж также предлагал наделить конгресс правом требовать выхода США из Лиги, закрепить положение, согласно которому США, опять-таки без согласия конгресса, не принимают мандат на управление колониями, специально оговорить, что решение внутренних проблем, например, иммиграционная политика, трудовое законодательство, торговые тарифы и так далее, находится вне юрисдикции Лиги.

Ни одна из этих оговорок не должна была смущать Вильсона. Но даже когда Лодж выказал готовность умерить свои и без того не чрезмерные требования, Вильсон не уступил. В результате лишь 55 сенаторов (при необходимом минимуме 64) проголосовали за ратификацию договора. Если бы Вильсон был немного уступчивее, он прошел бы без труда.

Отчего Вильсон отказался от поисков компромисса – загадка истории. Но отчего он ослабел настолько, что должен был пойти на такой шаг, – дело иное, оно заслуживает раздумий. Почему Вильсону не удалось поднять нацию на защиту Лиги? Физическая немощь – лишь часть ответа. Более года у вполне здорового Вильсона была полная возможность убеждать в необходимости существования Лиги американский народ – тот самый народ, что проголосовал за него на двух выборах, тот самый народ, что, следуя его призыву, вступил в победоносную мировую войну.

Разумеется, Вильсону ради ратификации договора следовало учесть пожелания своих коллег-республиканцев; жесткая позиция и близорукость союзников сильно ослабляли его действенность. Но в конечном итоге провал договора на американской общественной сцене был как минимум столь же существен: неспособность Вильсона встать на уровень задачи и убедить американцев, что договор – это часть их национального предназначения, лишили его источников общественной поддержки, которая могла бы переломить ситуацию в его пользу.

ПРИМЕР СЕДЬМОЙ – НЕУДАЧА
АЛ ГОР ОТКАЗЫВАЕТСЯ ОТ СВОИХ ПРИРОДООХРАННЫХ ВЕРОВАНИЙ И ТЕРПИТ ПОРАЖЕНИЕ

Если бы Ал Гор остался до конца верен своим идеалам, сорок третьим президентом США был бы он, а не Джордж У. Буш: Гор утратил позиции, потому что в разгар политической кампании пренебрег своими принципами. В эпоху, когда политики побеждают на выборах, присваивая взгляды, которым они в действительности никогда не сочувствовали, Гор выглядит аномалией: страстный идеолог, проигравший в результате того, что сбросил свою козырную карту – защиту окружающей среды – и в конце концов утратил политическое самообладание.

Глядя на Черчилля, Рейгана, де Голля или Линкольна, трудно оценить, какие колебания им, должно быть, приходилось подавлять, когда, сталкиваясь с противодействием и выборными неудачами, они все равно упрямо держались своих глубоко укорененных идей и принципов. А трагедия Ала Гора позволяет увидеть, какие бури бушуют в груди человека, который пытается держаться своих убеждений, даже если они становятся предметом насмешек. Эти четверо исторических гигантов одолели колебания. Колебания Гора одолели его.

Если держишься принципа, то и кампанию надо вести с опорой на принцип. При всей спорности результатов выборов во Флориде следует признать, что Алу Гору не удалось стать президентом по куда более существенной причине – в решающий момент он отошел от своих ключевых политических позиций. Гор сражался за чистоту природы, какой бы государственный пост он ни занимал; он написал на эту тему бестселлер; в общественном сознании он всегда ассоциировался с этой проблемой. А в ходе политических кампаний неизменно отодвигал ее на второй план. Деятели вроде Рейгана и де Голля, Черчилля и Линкольна достигали власти, стреляя из своего оружия; Вудро Вильсон и Барри Голдуотер терпели поражение, слишком жестко отстаивая свои позиции.

На выборах-2000 Ал Гор проиграл потому, что отстаивал их слишком мягко.

Проследить, каким образом Ал Гор пришел к тому, чтобы отказаться от защиты окружающей среды как своего конька, значит понять, как кандидата одолевают сомнения, сбивают с толку советники и подводит собственная осторожность. Рейган и де Голль никогда не испытывали сколько-нибудь серьезных внутренних сомнений; Линкольн и Черчилль их превозмогали. Но страхи и сомнения Гора затмили в 2000 году его решимость и способность к действию. А наступивший в результате этого паралич воли стоил ему президентства.

Нелегко угадать в человеке истинно верующего в наш век масок и политиков, которые кусают губы, чтобы вызвать эмоциональный подъем. Но Ал Гор искренне верил в охрану окружающей среды. Своему идеалу он был предан столь же глубоко, сколь Рейган и Черчилль, Линкольн и де Голль своим. Даже когда опросы общественного мнения показывали, что публика еще не готова всерьез задуматься над этой проблемой, он продолжал ею заниматься, обдумывать со всех сторон и действовать – ради спасения планеты от неразумных действий человека.

В свете такого отношения неспособность, более того, нежелание обсуждать проблему тогда, когда это имеет особенное значение, становится еще более трагическим.

В 1980-е годы Гор, сенатор-демократ от штата Теннесси, был человеком, опережавшим свое время. Глубоко озабоченный такими явлениями, как потепление мирового климата или озоновое истощение, Гор одним из первых заговорил о возникновении множества новых проблем, связанных с охраной окружающей среды. В то время как американцы медленно преодолевали наследие «холодной войны» и страх перед ядерной катастрофой, Гор во весь голос заговорил об ухудшении окружающей среды как новой угрозе жизни на земле.

Гор нередко говорил, что интерес к этой проблеме проснулся у него еще в детские годы, проведенные на семейной ферме, – опыт, который дал «самые ранние уроки защиты природы… прикосновение к ее механизмам». На Гора оказал воздействие «взволнованный душевный отклик матери на классическое сочинение Рэчел Карсон «Молчаливая весна», в котором говорится об опасности использования пестицидов и которое дало импульс подъему движения в защиту окружающей среды в 1962 году. Впоследствии как солдат, а затем репортер на вьетнамской войне Гор узнал об опасностях применения одного дефолианта, оказывавшего буквально трагическое воздействие на природу.

В своем бестселлере «Равновесие земли» Гор говорит и о другой направляющей силе, которая побудила его встать на защиту природы. Работы гарвардского профессора Роже Ревеля, посвященные атмосферному углекислому газу и глобальному потеплению, вызвали у молодого Ала Гора острый интерес. В качестве члена палаты представителей он пригласил своего старого учителя дать показания перед конгрессом. Гор рассчитывал поразить своих коллег, но, по позднейшим воспоминаниям, был буквально «шокирован», убедившись в их полном равнодушии.

Да, в вопросах защиты окружающей среды Гор намного опередил свое время. Параллельное чтение его речей, произнесенных в 1980-е – начале 1990-х годов, и заголовков, замелькавших на газетных полосах десять лет спустя, убеждает в том, что он оказался настоящим пророком. Об окружающей среде Гор писал еще в 1987 году; затем, уже в книге, он отмечал, что «двойное увеличение объема углекислого газа вызовет глобальное повышение температуры и… поставит нас лицом к лицу с изменением климатических условий на земле». Предупреждая, что «в настоящее время цивилизация способна к саморазрушению», Гор бросает современникам отрезвляющий вызов: «Теперь мы должны действовать, основываясь на том, что знаем».

Со временем Гора стало чрезвычайно беспокоить то, что увеличивающаяся озоновая дыра над Атлантикой и истонь-шение защитного слоя атмосферы в других местах может заметно увеличить количество заболеваний раком кожи по всему миру. Тогда такое наблюдение могло показаться шаманством, но сегодня оно представляется пророчеством: «Уменьшение озонового слоя на один процент означает двухпроцентное увеличение ультрафиолетовой радиации… и четырехпроцентное увеличение количества заболеваний раком кожи».

Одинаково твердый в предложении решений и выявлении проблем, Гор выдвинул «глобальный план Маршалла» – систему договоров и соглашений между странами мира с целью «обуздания» индустриального общества.

Гор понимал, что бремя лидерства на этом пути ляжет на Соединенные Штаты. В то же время он отдавал себе отчет в том, что избиратель еще не готов к решительным действиям; в глубине души его беспокоило то, что общественное мнение и научные факты расходятся в противоположные стороны. Любая попытка исцеления природы, полагал он, должна основываться на понимании того, что «общественное мнение все еще находится в состоянии перемен». В то же время он четко предвидел, что «предложения, кажущиеся сегодня слишком смелыми, вскоре будут осмеиваться как сугубо запоздалые».

Создав себе общенациональную репутацию в качестве борца за сохранение окружающей среды, Ал Гор предполагал использовать ее в кампании 1988 года за выдвижение своей кандидатуры на пост президента от демократической партии. Молодой и порывистый, он считал, что лидерство в этой области даст ему преимущество в президентской гонке.

Предстояло тяжелое отрезвление.

Объявив 29 июня 1987 года о решении принять участие в президентской гонке, Гор, верный своим принципам, отметил, что один из основных импульсов, подталкивающих его к этому шагу, – «необходимость подчеркнуть значение» сохранности окружающей среды как «фактора политики». Перед лицом угрозы, с которой сталкивается ныне природа, говорил Гор, я намерен сосредоточиться в своей предвыборной кампании на проблемах ее сохранности и потепления мирового климата.

Но вместо оваций его встретили насмешки. Позднее Гор с горечью вспоминал, как «Нью-Йорк таймс», которая тогда еще не подходила к проблемам защиты природы с должной серьезностью, обзывала его взгляды «эзотерическими». Консервативного же толка журналист Джордж Уилл выражал сомнение – и этого, пожалуй, можно было ожидать – в перспективах президентской кампании Гора, утверждая, что «в глазах электората» проблемы охраны окружающей среды не занимают «даже периферийного положения».

Соперники в рядах родной демократической партии присоединились к хору насмешек. Оседлав в ходе внутрипартийных президентских дебатов своего любимого конька, Гор встретился с весьма кислой реакцией. Заявив, что «проблема тепличного эффекта вскоре сделается одним из самых серьезных вызовов, с которыми сталкивалось человечество за всю свою историю», Гор обнаружил, как стремительно уходит воздух из его шара, который проколол своей едкой репликой другой кандидат от демократов, Джесси Джексон: «Сенатор Гор только что продемонстрировал обоснованность своих претензий на положение нашего национального химика».

Уязвленный Гор вынужден был признать, что защита окружающей среды как товар продается плохо. Двое его тогдашних советников, люди, как и он, молодые, Джек Куинн и Брюс Рид, написали патрону 15-страничный меморандум, содержавший рекомендацию воздержаться в дальнейшем от пропаганды своих любимых идей и перебраться на давно освоенные демократами поля экономики. «Люди готовы к некоторой взвешенной дозе негодования по вопросу об экономической справедливости». Перевод: оставьте вы свою защиту природы. Рекомендации Куинна и Рида, как и насмешки Джексона и Уилла, упали на уже взрыхленную почву: беззащитный Гор и сам начал сомневаться в эффективности своей позиции. Подобно раку, эти сомнения поначалу давали о себе знать недолгими приступами боли, потом превратились в опухоль и в конце концов прожорливо набросились на политический организм кандидата и поглотили его.

Гор отступил.

«Я начал сомневаться в точности своих оценок, – вспоминает он, – и обратился за советом к специалистам по опросу общественного мнения и профессиональным политологам. В результате оставшаяся часть кампании была посвящена обсуждению вопросов, которые поднимали и все остальные… знакомый набор того, что участники гонки, согласно именуют "темами"».

Гору пришлось убедиться, что пророчества очков не добавляют. «Проблемы сохранения окружающей среды мало кого тогда интересовали», – вспоминает он. Большинство было озабочено лишь загрязнением воздуха, которым они дышат, и воды, которую пьют; и лишь совсем немногие глядели дальше кончика собственного носа, задумываясь о срочных мерах, которые надо принимать ввиду надвигающейся глобальной катастрофы.

Стремясь положить конец насмешкам, Гор слез со своего любимого конька. Лишившись опоры, он еще сохранял некоторую политическую жизнеспособность, удачно выступив на первичных выборах в ряде южных штатов, но после проигрыша в ключевых штатах Севера губернатору Массачусетса Майклу Дукакису фактически сошел с дистанции.

Представить себе только – проиграть Майку Дукакису!

Шрамы, нанесенные кампанией 1988 года, саднили еще долго. Даже когда вопросы защиты окружающей среды начали в конце концов привлекать всеобщее внимание, Гор обращался к ним с опаской. Он был подобен марктвенов-ской кошке, севшей однажды на горячую плиту. Получив хороший урок, пишет Твен, киска никогда больше не забиралась на горячую плиту. Впрочем, и на холодную тоже.

В «Равновесии земли» Гор самокритично пишет, что хотя он и продолжал искать способы донести до публики свои взгляды на защиту природы, но с какого-то момента в речах отодвинул их на обочину. Мои призывы к действиям, направленным против истощения озонового слоя, уныло пишет Гор, газеты будто не слышали – ни слова на эту тему. Гор признает, что большинство американцев не находили тему заслуживающей серьезного внимания, «и мне не удалось переубедить их».

Гор был обескуражен, он чувствовал, что проигрывает. «Печальная истина, – пишет он, – заключалась в том, что мне просто не хватало энергии говорить далее об экологическом кризисе, независимо от того, пишет об этом пресса или нет».

После поражения в 1988 году политическая карьера Гора приобрела странные очертания. Во время избирательных кампаний он всячески избегал говорить об экологии. Но, занимая места в кабинетах, вновь становился ее пламенным поборником – обычно в политике бывает как раз наоборот.

Правда, метаться он перестал. Свободный от бремени забот о президентском кресле, Гор вновь сделался «зеленым». Вновь пустился он в путешествия по миру, отыскивая повсюду следы экологических прорех, а в 1991 году начал писать книгу о потеплении мирового климата. Провозглашенный Лигой избирателей-консерваторов «Полом Ревиром экологии», он освободился от внутренних колебаний.

Гор с надеждой писал, что времена его политических терзаний миновали: «Мне самому надоело постоянно держать нос по ветру и продвигаться вперед с оглядкой. Вообще-то голос осторожности то и дело что-то нашептывает на ухо любому политику, и нередко эти предупреждения имеют смысл. – Однако Гор тут же выражает уверенность в том, что может подняться над повседневными политическими соображениями и бесстрашно двинуться к цели. – Когда осторожность превращается в робость, хороший политик прислушивается к другим голосам. В моих глазах экологический кризис является той самой точкой кипения, на которую следует обратить первостепенное внимание».

Президентские гонки 1992 года Гор решил пропустить. Но его жизнь круто изменилась, когда он получил предложение от Билла Клинтона баллотироваться с ним в одной связке. Бросая ему вице-президентскую кость, Клинтон, возможно, способствовал дальнейшему карьерному росту Гора – однако же подорвал его решимость поддерживать движение за охрану окружающей среды.

С началом новой кампании, естественно, появились и новые советники. И хотя козырным тузом Гора были экологические достижения, помощники Клинтона всячески «окорачивали» его как раз по этому пункту. По словам одного из них, их чрезвычайно беспокоило, что республиканцы могут как-нибудь использовать во вред их фавориту то, что Гор «смешивает дух экологии и крупные правительственные проекты». Дело обернулось тем, что, хотя в целом от своих позиций Гор и не отступил, «высказывать их начал с большой осторожностью». Так, в очередной раз и даже с более печальными для себя психологическими последствиями Гор исполнил этот танец, когда напор экологического «неизбирательного» года сменяется отступлением в год «выборный».

«Гор часто следовал голосу осторожности, – утверждает его биограф, Пулитцеровский лауреат Дэвид Маранисс, – даже в самых для себя существенных делах экологии, ради которых обещал идти на любой политический риск… Для этого были серьезные основания… но эти серьезные основания подпитывали робость».

Распределение сил между кандидатами и их советниками – дело тонкое. Последние нередко – люди, в политических гонках закаленные, они способны на более объективный взгляд, нежели их патроны. И все же участвуют в кампании кандидаты. Они не могут оставаться созерцателями собственной борьбы за место в публичной политике. Они не должны – а Гор делал это регулярно – отступать в сторону, полностью доверяясь своему окружению.

Неспособность Гора распрямиться и заговорить об экологии во весь голос, возможно, была вызвана тем, что как политик он формировался под воздействием со стороны. Это был сын конгрессмена, сам сделавшийся конгрессменом, и сын сенатора, который сам стал сенатором. И вот теперь над ним навис новый авторитет – в лице Билла Клинтона.

Не чувствуя твердой почвы под ногами, не доверяя своему политическому инстинкту, Гор вновь согласился подогнать свою позицию к требованиям других.

Борясь за пост вице-президента – под улюлюканье Буша-старшего, издевательски называвшего его «озоновым человечком», и Дэна Куэйла, считавшего его взгляды «эксцентричными», – Гор все глубже заползал в свою раковину, где экологии места почти не осталось.

Четко сосредоточившись на экономике, Клинтон с Гором, естественно, одержали победу, что должно было лишний раз укрепить вновь избранного вице-президента в убеждении, что экология и год выборов подобны льду и пламени. Впрочем, к чести своей, Гор, едва приступив к исполнению обязанностей, обратился, отчасти из чувства мести, к своему любимому предмету. По модели Совета национальной безопасности Клинтон, даже еще не вступив официально в должность, предложил сформировать Совет по национальной экономике.– в целях борьбы со спадами. Следом за ним Гор выступил с инициативой создания Национального совета по экологии, равноправного двум названным. Клинтон это предложение отклонил, но Гор таким образом обозначил свои приоритеты на срок вице-президентства.

Лично наблюдая за Гором в эти годы, я не мог не отметить той серьезности и искренности, с какими он занимался проблемами экологии. Над его рабочим столом в кабинете, напротив президентского, висела огромная, выполненная силами НАСА карта голубой планеты Земля, как она выглядит из космоса.

После того как республиканское большинство конгресса во главе с Ньютом Гингричем урезало федеральный бюджет и правительственные служащие ввиду отказа Клинтона согласиться с этими поправками не вышли на работу, президент перенес тяжесть борьбы на программы медицинского страхования и критику республиканских проектов в области образования. Экологией он готов был пренебречь, ибо, судя по опросам общественного мнения, публика не придавала ей первостепенного значения. Несмотря на это, Гор настоял, чтобы Клинтон включил в свой арсенал и экологию. А иначе он не поддержит бюджетную войну против Гингрича.