Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)

ПРИМЕР ТРИНАДЦАТЫЙ – УСПЕХ
НИКСОН ДЕЛАЕТ КАПИТАЛ НА РАЗНОГЛАСИЯХ ДЕМОКРАТОВ, КАСАЮЩИХСЯ ВЬЕТНАМА, И ПОБЕЖДАЕТ НА ВЫБОРАХ

Авраам Линкольн расколол оппозицию, действуя мужественно и прямо. Его твердая и честная позиция в вопросе рабовладения лишила оппонента возможности вилять и уходить от ответа.

Но честность – не единственный способ борьбы с противником. В 1968 году Ричард М. Никсон доказал, что бессовестный политикан тоже может достичь успеха – хотя бы краткосрочного, – перекрашиваясь, как хамелеон.

Никсон, этот трубадур «холодной войны» и несомненный «ястреб», добился избрания, ибо сумел даже демократов убедить в том, что во Вьетнаме он – голубь, не позволив тем самым оппонентам объединиться вокруг Хьюберта Хамфри. В этой кампании, отмеченной разного рода увертками и откровенным обманом, Никсон сумел настолько запутать свою позицию по Вьетнаму, что демократы капитулировали и допустили его победу.

Голубиные маневры Никсона прекратились в тот самый момент, как он добился своей цели. До того, на протяжении двух десятков лет он вел себя как яростный, нескрываемый противник коммунистической экспансии. И после победы на выборах он расширил американское участие во вьетнамской войне и затянул ее, удвоив урожай, собранный на полях боев старухой с косой.

Разлад оппонентов в подходе к Вьетнаму – вовсе не заслуга Никсона: точно так же, как Линкольн, он расколол демократов в подходе к институту рабовладения. Но он использовал эти разногласия, обострил их и добился избрания, прикинувшись тем, кем на самом деле не был, – умеренным во внешнеполитических делах.

В 1940-е годы мало кто мог сравниться с Никсоном на антикоммунистической ниве, что лишь подчеркивает его позднейшее лицемерие. Еще только вступая в 1946 году в борьбу за место в палате представителей с тогдашним конгрессменом Джерри Вурхисом, Никсон играл на страхе американцев перед коммунизмом. Во времена, когда Иосиф Сталин расширял Советскую империю за счет Восточной Европы, Никсону удалось изобразить своего оппонента приверженцем красных – и убедительно выиграть.

В качестве новоизбранного конгрессмена он лишь укрепил свою репутацию, работая в комитете по антиамериканской деятельности. Когда уважаемый дипломат, один из помощников Рузвельта на Ялтинской конференции, Олджер Хисс, давая показания перед комитетом, отрицал свою приверженность коммунизму, именно Никсон взялся уличить его во лжи. В этом он преуспел, Хисс был приговорен к пяти годам тюремного заключения, а Никсон стал фигурой национального масштаба.

Используя это «достижение», Никсон повел борьбу за избрание в сенат. Оппонентом его была Элен Дуглас, жена известного киноактера Мелвина Дугласа… Утверждая, что Дуглас «красная до оборок нижнего белья», Никсон говорил, что «если бы правили бал такие, как она… Олджер Хисс все еще определял внешнюю политику Соединенных Штатов». В прокоммунистических симпатиях Никсон обвинял и Элен Дуглас, и государственного секретаря Дина Ачесона, и даже президента Гарри Трумэна. Видя, куда он клонит, Элен Дуглас заявила: «БОЛЬШОЙ ОБМАН. Его придумал Гитлер. Его усовершенствовал Сталин. Никсон его использует». Но это ей не помогло. Никсон побил ее и стал сенатором США от Калифорнии.

Когда республиканцы в 1952 году выдвинули на пост президента героя войны Дуайта Эйзенхауэра, борьба Никсона против коммунизма, получившая широкое освещение в прессе, принесла ему кандидатство' в вице-президенты. Продолжая разыгрывать красную карту, Никсон обрушился на фаворита демократов Эдлая Стивенсона. Он сам пишет в мемуарах, какой успех имела одна фраза, брошенная им в адрес последнего: «Я назвал Стивенсона выпускником «колледжа трусов – сдерживателей коммунизма» имени Дина Ачесона». Противопоставляя неукротимого Эйзенхауэра Стивенсону, Никсон говорил, что «президент в хаки лучше президента в розовой сорочке производства госдепартамента». Антикоммунистическая риторика Никсона способствовала победе республиканцев с преимуществом в 10 процентов. Впервые за последние двадцать лет они вернулись в Белый дом.

Свою антикоммунистическую истерию Никсон продолжал и в 1960 году, когда в борьбе за президентское кресло с Джоном Кеннеди призывал к жестким мерам против кубинского диктатора Фиделя Кастро. Но, проиграв выборы с микроскопическим разрывом, а затем и потерпев неудачу в борьбе за пост губернатора Калифорнии, Никсон неожиданно оказался в политическом тупике. Убедившись в том, что зажигательное красноречие больше не приносит очков, он поспешно двинулся в сторону политического центра.

На протяжении последующих нескольких лет Никсон вел взвешенную и рассчитанную кампанию по продаже публике «нового Никсона», уже не того угрюмого агрессора, которого публика разлюбила, а пресса возненавидела. После убийства его заклятого врага Джона Кеннеди Никсон перечитал – и переписал – страницы истории их взаимоотношений и поведал прессе, что на самом-то деле они с Кеннеди были друзьями. «Я поддерживал с ним дружеские отношения, точно так же, как он вел себя дружелюбно с любым сенатором-республиканцем. Для одних он был президентом, для других другом, для третьих молодым человеком. В моих глазах он был и то, и другое, и третье, а помимо того – исторический человек».

После победы Джонсона над Голдуотером Никсон приступил к самостроению; теперь он работал над новым обликом – обликом умеренного республиканца. В ежемесячной колонке, которую Никсон вел в 1965 году, он предостерегал республиканцев от «расчета на голоса расистов – это золото для дураков. Республиканцам-южанам не следует подниматься на борт тонущего корабля расовой несправедливости. Пусть лучше южане-демократы, которые плыли на нем, идут ко дну». А ведь тот же самый человек некоторое время спустя прибегнет к «южной стратегии», предполагающей как раз опору на белое большинство за счет утраты голосов черных.

Ну а пока Никсон терпеливо ожидал даже более соблазнительной возможности – предстать перед публикой в облике умеренного в отношении к войне во Вьетнаме, в которой Америка увязала все глубже и глубже. По возвращении президента Джонсона со встречи в Маниле, которая знаменовала новый виток в эскалации войны, Никсон вопрошал: «Сколько еще солдат – в дополнение к уже воюющим 46 тысячам – собираемся мы послать во Вьетнам в 1967 году?» Вопрос, как ему того и желалось, повис в воздухе, оставив впечатление, что человек, его задавший, – противник войны.

Попавшись на крючок, Джонсон обрушился на Никсона. Позволяя себе подобные высказывания, говорил он, хорошую службу своей стране не сослужишь. В данном случае, едва ли не впервые, пресса встала на сторону Никсона, укрепив уже бытующую версию о том, что в отношении к Вьетнаму он занимает более либеральную позицию, чем Джонсон. Как пишет близкий Никсону Эрл Мазо, отбивая его нападки, Линдон Джонсон «в одночасье перевел Никсона из ранга одного из республиканцев в ранг республиканца номер один».

Разумеется, со стороны Никсона подобная критика была чистейшей воды лицемерием. В конце концов именно воспоминания о том, как Никсон и другие республиканцы травили Трумэна за то, что тот «отдал» Китай коммунистам, в немалой степени побудили Кеннеди и Джонсона вмешаться во вьетнамские события. «Я был твердо убежден, – говорит Джонсон, – что если бы мы допустили коммунистов в Южный Вьетнам, в этой стране разразилась бы бесконечная национальная свара – свара ужасная и разрушительная, которая подорвала мое положение как президента, смела мое правительство и нанесла ущерб нашей демократии. Я был твердо убежден, что Гарри Трумэн и Дин Ачесон потеряли почву под ногами в тот самый день, как Китай захватили коммунисты. Я считал, что утрата Китая сыграла крупную роль в возвышении сенатора Джо Маккарти. Я также считал, что все эти проблемы, вместе взятые, – ничто в сравнении с тем, что может случиться, если мы потеряем Вьетнам…»

Попытки Никсона в преддверии 1968 года предстать перед публикой в облике умеренного либерала убедительно свидетельствуют о его личных способностях к мимикрии, но не меньше – о непредсказуемой политической атмосфере середины 1960-х, когда традиционные представления и стандарты рассыпались буквально на глазах. Пока президент-демократ все глубже увязал в войне, которая не может кончиться победой, а количество американских солдат во Вьетнаме – вместе с количеством жертв – все возрастало, Никсон, этот провербальный антикоммунист, оставался в тени. Не мешая Джонсону самому вить себе веревку для виселицы, он тщательно избегал участия в любых дебатах, которые могли бы подорвать гибкую позицию, необходимую для победы на грядущих выборах. В течение первых шести месяцев 1967 года Никсон не произнес ни единой речи. Он разъезжал по Европе, подальше от линии огня, и встречался с разными политиками, в том числе и с папой Павлом VI.

Но попозже, примерно к октябрю того же года, Никсон был готов вновь погрузиться в военные воды. В статье «Азия после Вьетнама», опубликованной журналом «Форин эф-фейрз», Никсон высказался о войне даже с большим скепсисом, нежели обычно. Он утверждал, что затянувшийся конфликт исказил азиатский пейзаж в глазах американцев. «Вьетнам, эта маленькая страна на самой оконечности континента, занял весь экран нашего сознания, но карту Азии он отнюдь не исчерпывает». Намек ясен: Вьетнам не стоит того, чтобы за него воевать.

Согласно опросам общественного мнения, Никсон лидировал в кругу претендентов-республиканцев и продолжал заниматься политической самораскруткой. Так, он отправил «открытое письмо» гражданам Нью-Хэмпшира, в котором много говорилось о необходимости национального единства. Встав в позу миротворца-целителя, Никсон проповедовал: «Нация сталкивается с большими трудностями… Выбор, перед которым мы стоим, куда значительнее различий внутри лагеря республиканцев или лагеря демократов, он значительнее даже межпартийных разногласий… В эти критические годы Америка нуждается в новом руководстве… Полагаю, за четырнадцать лет, проведенных в Вашингтоне, я нашел ответы на некоторые вопросы». Что это за ответы (а равно вопросы), Никсон, впрочем, умолчал.

Он упорно педалировал тему «единства», что позволяло ему уходить от прямых высказываний по тем или иным конкретным проблемам. Никсон использовал это слово в качестве такого же инструмента, какой использует психиатр-фрейдист, нарочно глядя на пациента непроницаемым взглядом и позволяя ему таким образом толковать его так, как это нужно ему в эмоциональном плане. Для левых «единство» означало конец остракизму, которому подвергались студенты-пацифисты, и стирание границ, проведенных войной. Для центристов «единство» означало прекращение эскалации боевых действий, с одной стороны, и отказ от уничтожения повесткой о призыве – с другой. Для правых «единство» означало победу в войне и расправу с внутренней оппозицией.

В борьбе за центр Никсон выдавал свое неброское предвыборное поведение за республиканский третий путь – более умеренный, нежели тот, которым следует голдуотеров-ски-рейгановское крыло партии, но менее либеральный, чем рокфеллеровский. Наилучшим образом эту позицию определил спичрайтер Никсона Рэй Прайс: «Никсон ни консерватор, ни либерал. Он центрист». «Ястреб» перелетел в гнездо, расположенное в центре.

Главным противником Никсона в рядах собственной партии был губернатор Мичигана Джордж Ромни, поначалу лидировавший в гонке. Умеренный республиканец, он, однако же, быстро уступил бровку, неосторожно признавшись, что подвергся «промыванию мозгов» накануне инспекционной поездки во Вьетнам. Другой соперник Никсона, Нельсон Рокфеллер, был в глазах консерваторов слишком либерален в домашних делах и слишком консервативен для либералов в отношении к Вьетнаму. Не встречая серьезного сопротивления, Никсон выигрывал одни предварительные выборы за другими и обеспечил себе выдвижение задолго до открытия партийного съезда. Выступая перед его делегатами, он повторил призыв к единству, мало что сказав о том, на каких принципах оно может быть построено. «Мы победим, потому что в пору, когда Америка взывает к единству, уничтоженному нынешней администрацией, республиканская партия, пройдя через оживленные дебаты вокруг выдвижения кандидатов в президенты и вице-президенты, стоит сегодня перед нацией как монолит… Партия, которая может достичь внутреннего единства, способна объединить и нацию».

В конце 1960-х американцам больше всего хотелось найти кандидата, который положит конец кровопролитию во Вьетнаме и на американских улицах, в студенческих городках. И когда Никсон заявил о своих претензиях, они уже настолько устали и настолько жаждали вздохнуть с облегчением, что, забыв о всяческих сомнениях и оговорках, перешли на его сторону. Не вглядываясь сколь-нибудь серьезно в прошлое Никсона, избиратели, возмущенные неспособностью нынешнего президента положить конец войне во Вьетнаме, готовы были проголосовать за кого угодно, только не за Джонсона.

Демократическая же партия тем временем занималась саморазрушением. Личный авторитет Джонсона сильно упал, но партийная машина оставалась под его контролем. В результате большое количество демократов – противников войны почувствовали себя обделенными, у них не было своего кандидата. Роберт Кеннеди, чьи постоянные антивоенные выступления делали его естественным соперником Джонсона, держал паузу, убежденный, что вызов действующему и вновь идущему на выборы президенту обречен на провал.

В образовавшийся вакуум вступил или, скорее, въехал на рысаке миротворец донкихотовского типа сенатор от Миннесоты Юджин Маккарти. Человек скромный, глубоко религиозный, с философским складом ума, он, поначалу казалось, не может составить конкуренцию такому мастеру политической стратегии, как Линдон Джонсон. Но после того, как январское наступление северовьетнамцев подбросило в военную топку новую порцию дров, Маккарти неожиданно вырвался вперед. На глазах у изумленной страны он получил на первичных выборах в Нью-Хэмпшире более 40 процентов голосов – результат для практически неизвестного политика совершенно неправдоподобный, особенно если учесть, что показан он в борьбе с действующим президентом.

Вдохновленный успехом Маккарти, в борьбу наконец-то вступил – на антивоенной платформе – Роберт Кеннеди. В этой ситуации Джонсон быстро отступил в тень. Через две недели после того, как Кеннеди объявил о своем решении, Джонсон, ко всеобщему удивлению, снял свою кандидатуру.

После этого в гонку вступил нарастивший мускулы вице-президент Хьюберт Хамфри. Некогда кумир американских левых (в ту пору сенатор Хамфри активно участвовал в борьбе за гражданские права), он затем подмочил свою либеральную репутацию, поддержав линию босса, сделавшего его в 1964 году вице-президентом, на эскалацию войны. Теперь Хамфри вышел на арену в качестве представителя партийной верхушки, дабы остановить Кеннеди.

Но его кандидатура вызвала отторжение со стороны антивоенно настроенной молодежи, всячески поддерживавшей Маккарти и Кеннеди. От этой борьбы выигрывал только Никсон, наблюдавший за ней с предельным вниманием. «Как-то раз, – пишет он в мемуарах, – Хамфри, которому не давала договорить враждебно настроенная аудитория, едва не расплакался прямо перед телевизионными камерами».

Демократическая партия находилась в состоянии свободного падения, ее тянули на дно годы непопулярной войны, и ко всему прочему она неожиданно лишилась бесспорного лидера. Оказавшись правее Юджина Маккарти и Роберта Кеннеди, Хьюберт Хамфри неожиданно превратился в глазах избирателей из идеолога либерализма едва ли не в «ястреба».

Ясно отдавая себе отчет в том, что в любом непосредственном соревновании с Кеннеди он неминуемо проиграет, Хамфри решил воздержаться от участия в первичных выборах; тяжесть борьбы он перенес на съезд, где рассчитывал на поддержку делегаций, контролируемых партийными боссами. Поскольку в большинстве штатов тогда еще не было законов, требующих непременного участия в «праймериз», победить можно было и без них. Напротив, участие могло привести к поражению.

Линдон Джонсон, чье стремление довести дело во Вьетнаме до победного конца приобрело к этому времени маниакальный характер, поджаривал своего протеже на медленном огне, требуя в обмен на поддержку все новых выступлений в защиту войны. Без Джонсона же не видать Хамфри партийных боссов, а без боссов нечего и думать о выдвижении. Хамфри оставалось только подчиниться.

В апреле 1968 года в Мемфисе был застрелен Мартин Лютер Кинг. В боли, отчаянии, гневе поднялась вся черная Америка. Беспорядки возникли во множестве американских городов, некогда мирные районы превратились в поле сражения. Кровавые побоища придали новый смысл никсоновским призывам к единству, в сложившейся ситуации они приобрели едва уловимый оттенок расизма – мол, перед лицом черного протеста должна объединиться белая Америка.

Два месяца спустя положение сделалось еще хуже – в Калифорнии, где он праздновал победу на ключевых по своему значению первичных выборах, был убит Роберт Кеннеди. Пока нация вновь пребывала в трауре, Хамфри, который, напоминаю, не снизошел до участия в первичных выборах, договорился с партийной верхушкой о поддержке на съезде в Чикаго.

Когда стало ясно, что демократы, несмотря на массовые протесты против войны, делают выбор в пользу выдвиженца Джонсона, студенты, которые всегда были движущей антивоенной силой, вышли на демонстрацию в непосредственной близости от зала заседаний. Нация в ужасе наблюдала за тем, как полиция избивает дубинками, пинает, ломает кости, травит газом, запихивает в машины мирных в общем-то, хотя и шумных, демонстрантов. Происходящее лишний раз подтвердило, что раскол, возникший в демократической партии в ходе первичных выборов, – дело серьезное, быстро его не ликвидируешь.

Никсон же по-прежнему не выказывал сколь-нибудь явного отношения к войне, предпочитая изрекать банальности. В ответ на вопрос о Вьетнаме, заданный в мае 1968 года, он невнятно проговорил что-то об «утрате иллюзий», а затем, тщательно выбирая выражения, высказался следующим образом: «Мы просто не можем… и далее нести тяжелейшее бремя помощи малым странам, повергшимся нападению изнутри или извне, без поддержки других народов… Нужен новый договор о коллективной безопасности, по которому страны того или иного региона берут на себя основную ответственность за оказание помощи соседней стране, не адресуясь к Соединенным Штатам…» Уточняя свою позицию по Вьетнаму, Никсон, пишет Джонатан Айткен, автор одной из книг о нем, «незаметно перестал говорить о расширении военных действий ради достижения победы. В нерядовой речи, произнесенной в Хэмптоне, Нью-Хэмпшир, он говорил о поисках «почетного мира» (важный семантический сдвиг от привычного сочетания «победный мир»)»…

Некоторые намеки на ту же тему содержались и в съездовской речи Никсона. «Я горжусь тем, что администрация, в которой я работал, положила конец одной войне и в течение восьми лет удерживала страну от участия в других войнах», – заявил он. Имеющий уши да услышит.

Никсон всем и каждому давал понять, что хочет положить войне конец, но умышленно уходил от разговора о том, каким именно способом. Еще в марте 1968 года он во всеуслышание объявил, что у него есть план окончания войны, однако раскрыть его не пожелал. Это было знаменитое – хотя и двусмысленное – заявление. Пресса утверждала, что на самом-то деле Никсон употребил выражение «секретный план»; Херберт Пармет, автор книги «Никсон и его Америка», возражает, ссылаясь на некие свидетельства, будто не сам кандидат высказался таким образом, а его интервьюер, беседовавший с Никсоном в Нью-Хэмпщире во время предвыборной поездки. Но это не важно – страна была убеждена, что у Никсона в загашнике что-то имеется.

Он что, блефовал? Историк Джеймс Хыомз полагает, что, хотя недоброжелатели утверждают, что это была «всего лишь циничная предвыборная уловка», план действительно существовал, хотя раскрывал его Никсон только своему ближайшему окружению. Суть его заключалась во «вьетнамизации» войны путем постепенного вывода американских войск». В конце концов так Никсон и поступил – только вывод оказался слишком уж постепенным, война затянулась еще на четыре года.

Впоследствии Никсон вспоминал, что «план его вовсе не был секретным. Вместе того, чтобы читать по губам, лучше читать документы… в будущем нам следует поставлять оружие, обеспечивать иные виды помощи, а людские ресурсы они должны обеспечивать сами. Это и есть вьетнамизация».

Но даже если план и не был секретным, то отыскать его следы в гуттаперчевой мякине разглагольствований о единстве было нелегко.

Почему же американцы мирились с подобной неопределенностью? Потому что все мы пребывали в тяжелой растерянности. Убийства Кинга и Кеннеди, военные жертвы, витавшее в воздухе чувство национального раскола – раскола едва ли не революционного, – все это порождало почти невыносимый страх. За пять лет американцы потеряли любимого президента, а преемник его вызывал такую отчужденность и антипатию, каких нация не испытывала со времен Герберта Гувера и Великой депрессии. Джонсон посылал во Вьетнам все новые и новые подкрепления, и журналисты, подчеркивая растущий разрыв между народом и главой государства, все чаще говорили о дефиците доверия.

В этой смутной атмосфере, решил Никсон, единственный способ завоевать симпатии публики – это намекнуть на возможность решения ключевой проблемы, не раскрывая при этом сути.

Если Линкольн расколол демократов, открыто и недвусмысленно осудив рабство, Никсон использовал силу подтекста. Занятая Линкольном четкая либеральная позиция по ключевому для Америки той поры вопросу заставила его оппонента Стивена Дугласа сдвинуться влево, что оказалось неприемлемым для демократов-южан. С другой стороны, тактика умолчания позволила Никсону переместиться в центр, предложив американцам нечто вроде умеренной альтернативы явно «ястребиной» политике Джонсона и Хамфри.

Между тем в рядах демократов возник еще один раскол – справа. Обозленные либерализмом Джонсона и Хамфри в подходе к гражданским правам, выведенные из себя судебными решениями, направленными на интеграцию школьного образования, белые расисты с Юга и ничуть не менее их зараженные расовыми предрассудками «голубые воротнички» – индустриальные рабочие с Севера, выступили в поддержку независимого кандидата – губернатора Алабамы Джорджа Уоллеса. Он прославил себя еще в 1963 году, когда попытался не допустить десегрегации университета Алабамы. «Стычка, случившаяся в университетском городке, – пишет один исследователь, – в одночасье превратила Уоллеса в фигуру общенационального масштаба». Выступая теперь на президентских выборах в качестве независимого кандидата, он оттянул дополнительные голоса у демократов, и без того растерзанных на фракции.

Пока Никсон тихой сапой, по-прежнему не высказываясь о Вьетнаме прямо, внедрялся в сознание избирателя, демократы-центристы с яростью набросились на беднягу Хамфри, обвиняя его в продолжении безумной и безнадежной войны…

Казалось, ему лучше вообще рта не раскрывать – что ни скажет, то невпопад. В сентябре 1968 года высказывания вице-президента о Вьетнаме вызвали резкий отпор со стороны государственного секретаря Дина Раска скорее всего с подачи Джонсона. По словам одного журналиста, Хамфри в попытках хоть как-то дистанцироваться от вьетнамской политики администрации все больше напоминал «человека, чьи пальцы пристали к липучке».

Отчаянно пытаясь объединить растерзанную в клочья партию, Хамфри апеллировал ко всем влиятельным людям – Теду Кеннеди, Джорджу Макгаверну, Эдлаю Стивенсону. Но его не оставляли в покое левые. Журналист Теодор Уайт, взяв у него интервью, обронил: «У этого человека нет ни малейших шансов, – и добавил: – штаб-квартира демократической партии в Вашингтоне напоминает обитель печали».

30 сентября 1968 года Хамфри произнес в Солт-Лейк-Сити речь, транслировавшуюся по телевидению. В ней он заявил, что в случае избрания прежде всего положит конец войне. Прекращение бомбардировок территории Северного Вьетнама, чего требуют левые, продолжал он, «приемлемый риск, если речь идет о достижении мира». «Нью-Йорк таймс» назвала эту речь «соломинкой, за которую могут ухватиться голуби».

От дебатов с соперником Никсон уклонился, что привело демократов в ярость. «Ричардом – цыплячье сердце» обозвал его Хамфри. Воодушевленный благоприятным в целом восприятием своей вьетнамской речи, он посылал сопернику вызов за вызовом, но тот стоял на своем. «Я принял твердое решение, – вспоминает Никсон, – не втягиваться в споры. В основе его лежал не страх, но соображения целесообразности. Естественно, мой отказ сделался центральным пунктом предвыборной кампании Хамфри». Выступая только на тщательно подготовленных площадках вроде «городских встреч» с четко прописанным сценарием, Никсон пропускал мимо ушей незапланированные вопросы и не давал ответов, которых хотел бы избежать.

Ну а репортеры, почему они-то не донимали Никсона? Дело в том, что в конце 1960-х пресса была иной, куда более пассивной, чем сегодня. Репортеры позволяли держать себя на коротком поводке; средства массовой информации еще не усвоили уроков последующих лет, когда стало ясно, что кандидатов можно вынудить отвечать на неприятные вопросы.

В поездке по штатам Среднего Запада Никсону бросилась в глаза девушка с плакатом: «Верните нас друг другу». Искушенный политик, он ухватился за эту возможность и начал снова и снова повторять эти слова. Их простодушие только укрепляло его давний призыв к единству.

Особенно полезен Никсону оказался Джордж Уоллес, ставший для разочарованных демократов чем-то вроде альтернативы партии их отцов. Наверняка он лишит Хамфри многих голосов, особенно на Юге, где миллионы избирателей традиционно и в общем-то бездумно отдают свои голоса демократам.

Тщетно Хамфри и те демократы, которые сохранили верность старым идеалам, пытались убедить людей, что умеренность Никсона – это чистое мошенничество. Сенатор от штата Мэн Эдмунд Маски – напарник Хамфри в президентской гонке, вопрошал: «С каких это пор вы заделались таким прогрессистом, господин Никсон? Ведь всю свою жизнь вы только и знали, что сопротивлялись прогрессу и боролись с ним. Вы называли мою партию партией предателей… Он сражался с Гарри Трумэном. Он сражался с Рузвельтом. Он сражался с Кеннеди и Стивенсоном. Он сражался с Линдоном Джонсоном… Наш господин Республиканец утверждает, что он друг рабочих. Это новость. Что ж, если он друг рабочих, то, уверяю вас, Скрудж – это Санта-Клаус».

Отбивая атаки Хамфри, Никсон затеял цикл, состоявший из десяти вечерних радиопередач. В серьезном, едва ли не профессорском тоне Никсон рассуждал о таких предметах, как пособия, молодежь, образование, вооружение, мир. Это была продуманная демонстрация образцов «нового Никсона». И следа не осталось от той агрессивности, которая отличала его в прежних кампаниях. Никаких нападок, никаких резких высказываний. «Единство» – вот пароль; только одна у кандидата забота – пролить бальзам на раны людей. И лишь в свете тяжкого похмелья, что будет сопровождать весь срок его президентства, лишь с возникновением психологического комплекса «с нами либо против нас», что в конце концов вынудит отставку Никсона, станет ясно, сколь лицемерной была его кампания 1968 года.

Доведенный до отчаяния тщетными попытками демократов прищучить увертливого Никсона, президент Джонсон задумал преподнести республиканцам сюрприз. 31 октября 1968 года, за три дня до выборов, он объявил о своем решении полностью прекратить бомбардировки Северного Вьетнама. Это был, мягко говоря, сильный ход. Даже Никсон был потрясен: «Я подумал про себя: не знаю уж, какие последствия это будет иметь для Северного Вьетнама, но меня он достал здорово. Тогда мне показалось, что судьба выборов решена. Неужели вся предшествующая работа была проделана лишь для того, чтобы в последний момент под нее подвел мину ныне действующий президент, отказавшийся к тому же от борьбы за переизбрание?»

Впрочем, у Никсона был готов ответ, ведь его блестящий советник на протяжении всей предвыборной кампании и будущий государственный секретарь Генри Киссинджер предупреждал о возможности такого развития событий. И Никсон поспешил задействовать разработанный план.

Уже на протяжении многих лет, с тех самых пор, как генерал Дуглас Макартур использовал первую же представившуюся возможность перенести корейскую войну в Китай, антикоммунисты в Азии доверяли республиканцам больше, чем демократам. Лучше других знала историю этих взаимоотношений Анна Шенно, китаянка, вдова генерала Клера Шенно, немало сделавшего для насаждения в Китае антикоммунистического режима.

Весной 1967 года Никсон пригласил ее на должность своего помощника по южноазиатским делам. Херберт Палмер пишет, что «из телеграмм южнокорейского посла в Вашингтоне, перехваченных Национальным агентством по безопасности, явствует, что, тайно действуя через Анну Шенно, Никсон всячески пытался отговорить южнокорейского президента Тхиеу от участия в каких бы то ни было мирных переговорах. Сайгону, настаивал он, следует повременить до формирования новой американской администрации, которую должен возглавить он, Никсон… Это была борьба, – продолжает он, – Никсон отвечал ударом на удар, он стремился к победе, и ход кампании перевешивал любые иные соображения».

Разгадав замысел Никсона, президент Джонсон дал ФБР указание о прослушке телефонов Анны Шенно. Но что бы там ни удалось выяснить, свидетельства наружу так и не выплыли, ибо, признав, что они используют прослушку в интересах предвыборной борьбы, демократы поставили бы себя «в неловкое положение».

Поняв, что Никсон не заинтересован в достижении согласия с коммунистами, Тхиеу стал всячески затягивать мирные переговоры, выдвигать новые условия и т.д. Помощники Никсона утверждали, что прекращение бомбардировок возымеет эффект бумеранга. Сам Никсон на предвыборном митинге в Техасе заявил, что «перспективы достижения мира выглядят сегодня менее радужными, чем еще несколько дней назад». А перспективы избрания – наоборот.

Никсон сумел увернуться – пуля просвистела мимо. Хамфри ненадолго вырвался вперед, но после того, как Южный Вьетнам отверг предложения северян и переговоры зашли в тупик, Никсон вернул себе лидирующее положение. В качестве последнего удара он выдвинул обвинение, будто прекращение бомбардировок позволило Северному Вьетнаму «наладить переброску продовольствия по тропе Хо Ши Мина, а наши бомбардировщики не имели возможности этому воспрепятствовать».