Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

ПРИМЕР ПЯТНАДЦАТЫЙ – УСПЕХ
ТОНИ БЛЭР РЕФОРМИРУЕТ ЛЕЙБОРИСТСКУЮ ПАРТИЮ И СТАНОВИТСЯ ВО ГЛАВЕ БРИТАНИИ

Проиграв за двадцать лет (1978—1997) парламентские выборы четыре раза подряд, лейбористы должны были устать от поражений. Однако профсоюзные лидеры, фактически руководившие партией, упорно отказывались понять очевидное – что англичанам они не нравятся и что если они и впредь будут определять партийную политику, новых поражений не избежать.

Равным образом леваки, удерживавшие над партией идеологический контроль и настаивавшие на проведении антиамериканской внешней политики, никак не могли взять в толк, что избирателям не по душе их призывы к одностороннему разоружению. Опасливо полагая, что «односторонники» и профсоюзные боссы подталкивают страну к пропасти, колеблющиеся избиратели все же поддерживали консерваторов, при том что базовые идеологические позиции последних давно вышли из употребления. По словам политолога Киса Лейборна, избиратели пришли к убеждению, что «лейбористская партия целиком подпала под влияние профсоюзов, бредящих национализацией, повенчанных с пацифизмом и не способных управлять финансовыми потоками».

Сопротивляясь малейшим переменам, объединившиеся профсоюзы и леваки-«односторонники», как в свое время Бурбоны, ничему не научились и ничего не забыли. Поддерживая руководство, которое на словах выступало за реформы, но на деле не способно было – либо просто не хотело – избавиться от роковой связки профсоюзов и леваков, партия терпела поражение за поражением.

И лишь в 1994 году, когда лейбористскую партию возглавил Тони Блэр, она решительно повернула к центру и сбросила с трона профсоюзы, провозгласив политику «справедливости, но не фаворитизма». Сдвигаясь вправо во внешней политике, отказываясь от социалистической идеологии, выступая за законные ограничения прав профсоюзов, Блэр привлек к лейбористам симпатии англичан. Разочарованный – да и наскучивший – девятнадцатилетним правлением тори английский избиратель в массе своей в 1997 году проголосовал за Блэра.

Долгую и изнурительную борьбу Блэр вел за реформы. Удивительно, что ему удалось преуспеть. Но уж коль скоро фокус алхимии удался и профсоюзный свинец превратился-таки в политическое золото, на всеобщих парламентских выборах Блэр торжествовал победу. Насколько тяжелой была борьба с профсоюзами, настолько легкой оказалась победа над тори; политического веса, который он набрал в ходе реформирования собственной партии, вполне хватило, чтобы занять резиденцию на Даунинг-стрит, 10.

Долгая пора изгнания началась в 1979 году, когда лейбористы проиграли парламентские выборы после пребывания у власти в течение двух сроков. Британские профсоюзы, некогда самые влиятельные союзники партии, превратились в тяжелейшее бремя. «К началу семидесятых, —. писал Джеффри Уайткрофт в одном из номеров журнала «Атлантик» за 1996 год, – профсоюзы превратились в самодовольную и разрушительную силу… связь с ними сделалась для лейбористов политически неблагоприятной».

Но еще большую опасность представляли леваки. Лейбористская партия подпала под влияние группировок наподобие «Воинствующих», секты троцкистского толка, отстаивавшей общественную собственность и одностороннее ядерное разоружение. «Неспособность лейбористской партии избавиться от «Воинствующих» (которые сошли со сцены только в середине 1980-х), – пишет Лейборн, – привела к тому, что большинство избирателей начало видеть в ней силу, слишком опасную, чтобы возвратить ее к власти».

Искалеченные профсоюзами и поддержкой слева, лейбористы проиграли выборы 1978 года, набрав лишь 38 процентов голосов против 45, отданных за тори во главе с Маргарет Тэтчер. И это было всего лишь начало медленного сползания в политическое чистилище.

Далее профсоюзы и левые, так, словно им не хватало проигранных выборов, затеяли смену процедуры формирования партийной верхушки, что должно было позволить им укрепить контроль над партией. Цель была достигнута, но завоеванная власть и недемократические процедуры ее удержания привели почти к двадцати годам унизительных поражений. Система, принятая в 1981 году, давала профсоюзным боссам при выборе руководства партии 40 процентов голосов. Она также позволяла им голосовать по собственному усмотрению, не снисходя до того, чтобы поинтересоваться мнением рядовых членов. Еще 30 процентов передавалось руководителям местных организаций, которые также могли распоряжаться по своему усмотрению. Ну и оставшиеся 30 процентов – собственность парламентариев, которые хотя бы были избраны, то есть представляли не только себя.

Разминая мышцы, всесильные ныне левые проголосовали за партийную платформу, отстаивавшую одностороннее ядерное разоружение. На фоне популярной в народе войны, которую Тэтчер вела с Аргентиной за контроль над Фолклендскими островами, призывы лейбористов к разоружению привели многих к убеждению, что эта партия лишена ясного и сильного чувства патриотизма.

И когда в 1981 году во главе партии стал Майкл Фут, политик ярко выраженного левого толка, умеренные не выдержали. Четверо более или менее консервативных лейбористов – Рой Дженкинс, Дэвид Оуэн, Ширли Уильям и Билл Роджерс – откололись и в содружестве с небольшой либеральной партией учредили новую социал-демократическую партию. Вскоре к ним присоединились 29 парламентариев-лейбористов, и таким образом у избирателей, не поддерживавших тори, но и полагавших, что лейбористы ушли слишком далеко влево, появилась альтернатива.

Не задумываясь о последствиях исхода умеренных, профсоюзные боссы и леваки продолжали тащить лейбористскую партию на дно. Предвыборный «манифест» 1983 года – «новая надежда для Британии» – призывал к строительству социализма в экономике, одностороннему разоружению и безусловному доверию к профсоюзам. Депутат парламента Джералд Кауфман назвал его «самой длинной в истории предсмертной запиской».

И вот результат – всего 28 процентов голосов против 44, поданных за тори, – в сравнении с выборами 1979 года лейбористы потеряли почти половину избирательских симпатий. Каждый третий перешел под знамена вновь созданного альянса социал-демократов и либералов – он получил 26 процентов, отстав, таким образом, от лейбористов всего на 2 пункта.

Удрученные поражением, лейбористы выбрали нового лидера, Нейла Киннока, провозгласившего центристский путь, который поможет вернуть поддержку избирателей. Однако ни профсоюзы, ни левые ничуть не переменились. Ибо они не желали меняться.

Едва Киннок приступил к своим новым обязанностям, как разразилась забастовка угольщиков (9 марта 1984 года), нанесшая сильный улар по его политике умеренности. Забастовка сопровождалась вспышками насилия, и тори использовали это, чтобы лишний раз ударить по лейбористской партии. На всеобщей конференции профсоюзов, состоявшейся в том же 1984 году, действующий председатель Артур Скаргилл получил безоговорочную поддержку, и все восприняли это как свидетельство радикальных устремлений всего профсоюзного движения, а равно лейбористской партии.

«Пытаясь каким-то образом справиться со сложившейся ситуацией, – пишет Лейборн, – Киннок демонстративно устранился от участия в забастовочном конфликте… и заявил, что будущее правительство лейбористов не связывает себя никакими обязательствами в части амнистии угольщиков, обвиненных в серьезных правонарушениях, чем настаивали профсоюзы». И все равно ему не удалось сгладить гнетущее впечатление, которое произвела на публику эта кровавая забастовка.

Но мало того, лейбористы умудрились лишний раз убедить избирателей в своей финансовой безответственности: Большой Лондон и еще два города, где муниципальная власть находилась под их контролем, отказались подчиняться налоговым требованиям правительства. «Таким образом, – заключает Лейборн, – лейбористы окончательно закрепились в сознании избирателя как леваки-экстремисты, чего как раз и хотел избежать Киннок».

Усилия Киннока сдвинуть партию в сторону центра потерпели фиаско и в том смысле, что очередная общенациональная конференция лейбористов отказалась поддержать его предложение реформировать процедуру выборов партийных лидеров «один человек – один голос» взамен ныне существующей, безнадежно недемократической системы. На следующий год леваки вновь посрамили несчастного Киннока, попытавшегося было снять лозунг одностороннего ядерного разоружения. Напротив того, конференция подтвердила приверженность партии неядерной оборонной политике и вдобавок потребовала убрать с территории Великобритании американские военные базы.

Наша главная беда, отметила Патриция Ньюитт, пресс-секретарь Киннока, состоит в том, что избиратель считает лейбористов «чокнутыми леваками». В предвыборной же брошюре тори можно было прочитать: «Кто бы и что бы ни говорил, лейбористская партия остается отростком профсоюзного движения».

Так и не сумев сдвинуться к центру, Киннок, лейбористы и «чокнутые» проиграли выборы 1987 года, набрав 32 процента голосов против 43 у победителей. Либералы – социал-демократы остановились на отметке 23 процента.

История саморазрушения лейбористской партии способна вызвать сочувственный отклик у всякого, кто хоть раз пытался удержать на плаву тонущую компанию, организацию, корпорацию. Какую бы очевидно самоубийственную политику руководство ни осуществляло, бывает совершенно невозможно изменить направление движения набравшего инерцию тела. Да и не многие готовы выступить вперед и заявить, что король – голый.

И все-таки одну хорошую вещь Киннок сделал. Он открыл в рядах лейбористов бесспорно умеренного парламентария, Тони Блэра, и стремительно вознес его наверх партийной иерархии.

Блэр вступил в лейбористскую партию в 1975 году, а на первом собрании был замечен в 1980-м. Рекомендуя себя «в существенном смысле центристом», Блэр в интервью 1982 года говорил: «Мне хотелось, чтобы все внутрипартийные разногласия были забыты, так чтобы мы могли предложить обществу социалистическую альтернативу». Однако по прошествии недолгого времени слово «социализм» и его производные из словаря Блэра исчезли.

С самого момента своего вступления в партию Блэр встал на сторону тех, кто поддерживал принцип «один человек – один голос». Он отмечал, что «позиция левых часто бывает весьма непоследовательной в отношении демократических принципов. Они призывают к внутрипартийной демократии, но при этом отказываются реформировать выборную систему… Они разглагольствуют о децентрализации, но при этом оказываются удивительно далеки от взглядов тех, кому согласно этой логике и должна быть передана власть».

Обеспокоенный излишней умеренностью Блэра, парламентарий-левак Деннис Скиннер обвинил его в «предательстве социалистических принципов». Так или иначе, однако Блэр прошел по лейбористскому списку через выборную резню 1983 года и был избран в парламент от округа Седжфилд.

Сокрушительное поражение лейбористов заставило его пересмотреть свои позиции. До выборов Блэр все еще считал, что лейбористы способны побеждать, не прибегая к радикальным мерам; теперь он понял, что «необходимо перерождение». Его «позиция после 1983 года, – пишет биограф, – была даже более подрывной в отношении лейбористской партии, нежели это может показаться… Он пришел к убеждению, что без фундаментальных перемен нам не победить».

Выступая в 1983 году по Би-би-си, Блэр отмечал, что «сам образ лейбористской партии должен стать более динамичным, более современным… Более 50 процентов англичан – собственники, отсюда – изменения в психологии людей, и мы должны с этим считаться».

С самого начала Блэр сосредоточил свои усилия на партийной реформе, полагая, что именно она может привести к успеху на выборах. Похоже, интуиция подсказывала ему, что победа в борьбе за реформы приведет его на Даунинг-стрит, 10. Поражение будет означать политическую гибель.

Подчеркивая потребность в переменах как политического, так и процедурного характера, Блэр с завистью поглядывал на Маргарет Тэтчер, которой удалось превратить партию аристократов и узколобых традиционалистов в динамичное сообщество единомышленников, выступающих за свободный рынок. Лейбористы, писал Блэр, нуждаются в «глубоких идейных и организационных переменах», недаром «ключом к политическому успеху миссис Тэтчер стало изменение традиционного контура электоральной поддержки».

Стремясь поощрить реформаторов (их называли «модернизаторами»), Киннок предложил Блэру место на передней скамье парламентской оппозиции, а также пост министра энергетики (а затем занятости) в теневом кабинете.

Правда, благословение это оказалось двусмысленным. В качестве министра занятости Блэр оказался ключевой фигурой в стане лейбористов, ведь именно ему выпала доля найти ответ на смелую программу профсоюзной реформы, выдвинутую правительством Маргарет Тэтчер. Понимая, что «связь лейбористов с профсоюзами является источником самой большой силы партии – как и крупнейшей ее слабости», Блэр, по словам его биографа Джона Сопела, вынужден был осуществлять тонкие маневры, дабы, с одной стороны, ублажить публику, жаждущую упорядочения и реформ, а с другой – не ослабить традиционную базу поддержки со стороны профсоюзов.

Меры, направленные на ограничение профсоюзных прерогатив, в частности безусловного права на забастовку, встретили поддержку со стороны избирателей и яростный протест в профсоюзной верхушке. Тэтчер настаивала на том, что объявлению забастовки должно предшествовать одобрение ее большинством рядовых членов профсоюза. Она провела ряд законов, регулирующих процедуру пикетирования и забастовок. Члены профсоюза лишались права на амнистию за преступления, совершенные во время акций протеста, суды наделялись правом в случае нелегальных забастовок замораживать профсоюзные счета.

Но законопроектом, послужившим детонатором настоящего взрыва, стал запрет «закрытых лавок» – практики, по которой для получения контракта необходимо быть членом профсоюза. Последние десятилетиями боролись за это, и попытка вырвать у них из рук столь дорогую победу вызвала бурю возмущения. Ну а по сути профсоюзы поставили вопрос о праве государства регулировать в законодательном порядке трудовую деятельность.

Однако же и Киннок, и Блэр прекрасно понимали, что выступить против реформ Тэтчер означает родорвать собственные усилия по модернизации лейбористской партии. Избиратели утратят веру в обновление партии, решат, что за ниточки по-прежнему дергают старые профсоюзные боссы.

Пробил час Тони Блэра, и он победил, добившись того, что лейбористы одобрили большинство реформ правительства Тэтчер, включая отказ от «закрытых лавок». Он осуществил то, что большинству казалось невозможным. И сделал это, не оттолкнув от себя ни руководство, ни рядовую массу профсоюзов. Это был первый виртуозный шаг мастера политической игры, успешная попытка реформировать партию при сохранении поддержки изнутри.

Ключом к успеху стало осознание того факта, что победить можно, только по-настоящему убедив большинство профсоюзов и членов партии в необходимости перемен. Блэр понимал, что может применить кнут, но также отдавал себе отчет и в том, что такое насилие вызовет ропот, ослабит партию, деформирует ее облик, а цели его при этом достигнуты не будут.

Обычно реформаторам без труда удается демонизировать своих соперников, когда вокруг – толпа сочувствующих и тебя, забрасывают цветами. Но совсем другое дело – сунуть голову в пасть врага и на его же территории растолковать, почему перемены необходимы. Так вот, распространенной ошибкой пылкого реформатора как раз и является стремление пообщаться с хорошими ребятами, предоставив тем самым оппозиции широкую свободу действий. Джон Манке, в ту пору заместитель генерального секретаря конфедерации профсоюзов, писал, что под руководством Нейла Киннока «бывало так, что профсоюзы чувствовали себя уродцами – сиамскими близнецами, от которых лейбористская партия с наслаждением бы избавилась, но не может».

Блэр действовал иначе. Как член теневого кабинета, отвечавший за занятость, он со всей энергией посвящал себя задаче убедить профсоюзных лидеров, как и рядовых работников, в том, что реформы назрели. По словам Сопела, он проводил «политику открытых дверей». Буквально все профсоюзные бароны (за одним лишь, пожалуй, странным исключением) поражались вездесущности Блэра. Чувствовали они в его речах и уверенность подлинного лидера, испытывая непонятное удовлетворение от того, что одна из восходящих звезд лейбористской партии стала во главе ведомства, откуда обычно уходят в политическое небытие… Блэра видели повсюду, с ним всегда можно было поговорить… Он взял за правило встречаться со всеми сколько-нибудь влиятельными профсоюзными руководителями, и они находили в нем человека рассудительного, доброжелательного, наделенного острым умом и, амбициями и при этом абсолютно точно знающего, в каком направлении он хотел бы повести партию.

Установка Блэра была ясна. Упорядочение деятельности профсоюзов со стороны правительства – неизбежность. Остается, стало быть, сделать правила действенными. Или, по словам самого Блэра, «альтернатива сегодня заключается не в выборе между законом и беззаконием; вопрос стоит так: «справедливый или несправедливый закон».

Самая трудная задача, с которой столкнулся Блэр, заключалась в том, чтобы донести до профсоюзов неприятную истину: «закрытые лавки» – достояние прошлого. «Рядовому члену профсоюза, – пишет Сопел, – казалось, что Блэр подкапывается под самые основы его существования. Но каким-то поразительным образом, где надо отступая, где можно – проявляя настойчивость, Блэру удалось в течение считанных дней убедить профсоюзы отказаться от того, за что они боролись десятилетиями».

Блэр представил профсоюзным лидерам четкий, хорошо аргументированный план реформ. Он ясно дал понять, что если лейбористской партии не удастся избавиться от репутации придатка профсоюзов, власти ей не видать. «Закрытые лавки» утратили всякую популярность, продолжал он, и лейбористам, если они хотят получить шанс на победу, следует выкинуть этот пункт из своей программы. Имея перед собой неприятную перспективу безвластия еще на добрый десяток лет, профсоюзные лидеры, недовольно ворча, уступили императивам действительности.

Не менее важным, чем сама победа, был стиль, в котором она была достигнута. В борьбе против отживших свой век «закрытых лавок» Блэр всячески старался не уступить соблазну станцевать джигу на могиле профсоюзов. Не поднимая особого шума по поводу, несомненно, крупнейших перемен, Блэр просто и спокойно говорил о «корректировке политической линии» в интересах граждан. Кончилось все тем, что Блэр выбил оружие у Маргарет Тэтчер и обратил его против нее же.

Согласно старой поговорке, ирландская дипломатия состоит в том, «чтобы послать человека к черту так, чтобы ему не терпелось отправиться в путь». Стиль обращения Блэра с профсоюзами вполне отвечает этой пословице.

Урок для всякого, кто хотел бы переменить направление деятельности той или иной организации, очевиден. Стол переговоров – вот главное. Реформатору следует встретиться лицом к лицу с теми, чьи крылья он хочет подрезать, и объяснить, почему это необходимо и как им будет хорошо при новом порядке. Никому еще не удавалось реформировать систему, оставаясь в стороне. Этот процесс требует непосредственного участия.

Обаяние Блэра и свойственная ему сила убеждения сработали еще и потому, что к началу 1990-х годов профсоюзы в Англии были значительно слабее, чем десять лет назад. Тогда надутые профсоюзные боссы имели под рукой шесть с половиной миллионов членов, вполне послушных их воле. К 1990 году эта цифра уменьшилась до 4,9 миллиона.

К тому же профсоюзы немало натерпелись от Маргарет Тэтчер и консерваторов. Опыт наблюдения за тем, как политика Тэтчер отсекает от них массы людей – а вместе с ними и взносы в профсоюзную кассу, – убедил в том, что надеяться остается лишь на победу лейбористов. Пусть Блэр в отличие от своих однопартийцев – прежних премьер-министров – не совсем послушная игрушка в их руках, но у него хотя бы достает политического мастерства завоевывать широкую поддержку своим реформам, – мастерства, которое в преддверии новых выборов весьма понадобится лейбористам.

С приближением 1990-х умеренная политика Блэра приносила все большие плоды. Лейбористы добились неплохих результатов на муниципальных выборах и даже получили небольшое преимущество над консерваторами на выборах в Европарламент. Накануне выборов 1992 года «новые» лейбористы были готовы к своему общественному дебюту.

С подачи Блэра партия заявила, что в целом выступает за профсоюзное законодательство правительства тори, включая запрет на деятельность «закрытых лавок». Таким образом, Блэру удалось зарезать почти всех священных коров лейбористской партии.

И тем не менее, хотя политические установки ее сделались умеренными, у пульта управления по-прежнему оставались старые леваки. Три четверти партийных функционеров выступали за национализацию целого ряда промышленных отраслей, в то время как разделяла эту установку лишь четверть избирателей. Большинство лейбористов – кандидатов на места в парламенте выступали за уничтожение британского ядерного арсенала, и лишь 14 процентов избирателей симпатизировали этой позиции. Все без исключения кандидаты-лейбористы (из числа опрошенных) призывали к увеличению государственных расходов, и лишь 57 процентов избирателей были согласны с ними.

Вот и получилось, что при всех своих успехах по части модернизации партии Киннок и возглавляемые им лейбористы выборы 1992 года проиграли. Нейл Киннок оказался человеком, которому просто не под силу победить Джона Мейджора, преемника Маргарет Тэтчер на посту лидера консерваторов. Один из обозревателей английской политической сцены писал так: «Не то чтобы мистер Мейджор выиграл выборы, это мистер Киннок проиграл их». Ему вторил другой: «В глазах избирателей мистер Киннок – не тот человек, который способен руководить страной».

Ну асам Блэр объяснял поражение Киннока иными, более фундаментальными причинами. «В 1992 году избиратели не считали, будто лейбористы остались на прежних позициях, просто им казалось, что перемены носят поверхностный характер… Причина последнего, как и трех предыдущих поражений, проста: общество переменилось, а мы отстали от этих перемен… Лейбористы нуждаются в четкой, принципиальной позиции, а не в косметическом ремонте после каждого очередного «поражения на выборах».

Осуществленный Блэром анализ оказался поистине проницательным не потому, что он признал потребность в реформе, но потому, что понял: это ключ к победе на выборах. Никакого отношения к поражению лейбористов тори не имеют. Партия проигрывает из-за ран, которые она нанесла сама себе.

Отстав от соперника на 8 пунктов, Киннок ушел в отставку, и в июле 1992 года новым лидером лейбористов стал Джон Смит. Однако его приверженность реформам была двусмысленной. Отвечая на вопрос, является ли, с его точки зрения, Смит «модернизатором», Блэр честно сказал: «Если бы только знать».

Быть может, этот скепсис и имеет под собой основания, но Блэр явно не учитывал одного бесспорного завоевания Смита: именно при нем изменилась внутрипартийная выборная система («один человек – один голос»), и это проложило путь наверх самому Блэру. Смит заменил прежнюю систему квот (40 процентов профсоюзам, 30 – местным организациям и столько же парламентариям) новой, основанной на принципе равенства. Но что еще важнее, он отнял у профсоюзных боссов и секретарей местных ячеек единоличное право решать, какому из кандидатов отдадут голоса все члены организации. Теперь им придется учитывать мнение каждого избирателя и в соответствии с этим распределять голоса. Наступила заря новой эры.

При реформировании политической партии, да и любого института важно не только то, что ты меняешь, но и то, что оставляешь неизменным.

Ограничив полномочия профбоссов и местных партийных лидеров, Смит и Блэр, однако же, озаботились тем, чтобы оставить им достаточно власти и не допустить тем самым выхода из партии. Ведь даже вынужденные теперь считаться с мнением рядовых членов, профсоюзы и партийные руководители по-прежнему всегда имеют треть голосов избирателей своего участка.

Озаботились Смит с Блэром и тем, чтобы не наступить на ноги членам парламента от своей партии. Более того, реформа даже немного укрепила их положение, ибо теперь они и распоряжались не 30 процентами, а третью голосов. В конце концов политика – искусство возможного.

Последовавшая 12 мая 1994 года кончина Джона Смита вплотную приблизила Блэра к трону. Со смертью Смита и введением в действие системы «один человек – один голос» стало ясно, что лидером партии должен стать «модернизатор». Поначалу, правда, возник вопрос, кто это будет – Тони Блэр или другой реформатор, Гордон Барун, но когда последний снял свою кандидатуру, выборы председателя партии превратились в чистую формальность.

Многие на месте Блэра стали бы пожинать лавры легкой победы – победы без соперника. Но острое политическое чутье в очередной раз подтолкнуло его в неожиданном – но, как выяснилось, совершенно правильном – направлении. Блэр почувствовал, что дом на Даунинг-стрит оказался теперь в пределах досягаемости его партии. Но осознал он и то, что лишь некое чрезвычайно драматическое представление заставит страну обернуться в его сторону. Если провести реформу партии на глазах у всех, то, печенкой чувствовал Блэр, он обретет силу, достаточную для завоевания главного приза. Ему нужна была открытая схватка при полном свете прожекторов, внимании со стороны прессы и стечении публики. Чтобы убедить нацию в серьезности своих реформаторских намерений, следовало убить дракона под звуки фанфар, на виду у всех.

У Блэра было все – поддержка, фонды, платформа, шанс на победу. И только одного у него не было – соперника. Он пошел к депутату парламента от лейбористской партии Джону Прескотту посоветоваться, как быть: просто принять пост председателя партии или участвовать в соревновании. К счастью, мысли у Прескотта были настроены на ту же волну, что и у Блэра, и он высказался в том духе, что открытая схватка поможет убедить людей в том, что партия действительно изменилась. Более того, Прескотт предложил на роль жертвенного агнца себя самого – он готов оппонировать Блэру.

Заручившись соперником в лице Прескотта, Блэр объявил о своем намерении баллотироваться на пост лидера лейбористской партии. Это произошло 11 июня 1994 года. «Наступило время завершить путь, начатый Нейлом Кинноком и Джоном Смитом, – заявил он. – От политики протеста пора переходить к политике управления страной. Пора положить конец долгим годам забвения – тяжелым годам для нас и в большой степени для всей страны. Пора воззвать к англичанам с просьбой доверить нам формирование их будущего… Мы должны представить новое видение нашей страны, видение надежды и уверенности в том, что мир, каков он есть сейчас, – это не тот мир, каким он задумывался».

Отдавая себе отчет в том, что проходит всенародную проверку, Блэр высказал ряд положений, каждое из которых остро контрастировало с прежними высказываниями политиков-лейбористов. Обращаясь к людям бизнеса, Блэр признал, что «новые правые во главе с Маргарет Тэтчер попали в больное место. Господствовало представление о том, что в стране слишком сконцентрирована власть, слишком много бюрократии и государственного вмешательства в дела людей, что порождает разного рода злоупотребления». Блэр призывал соотечественников взглянуть вперед: «Задача состоит не в том, чтобы вернуться к прошлому. Эпоха корпоративного государственного вмешательства миновала, и задача состоит в том, чтобы двигаться вперед, обновляя формы экономического и социального партнерства, кооперации в строительстве современного мира».

Тех, кто опасался, что лейбористы повысят налоги, Блэр успокаивал заверениями в таком духе: экономика с высокими налогами – убыточная экономика.

Вырывая страницу из настольного календаря Билла Клинтона, Блэр провозгласил ключевым элементом своей предвыборной кампании реформу образования; тем самым он бросил вызов традиционно лейбористской оппозиции любой системе экзаменационных оценок.

Особо Блэр постарался дистанцироваться от профсоюзов. «Никто не собирается держать их на морозе или утверждать, будто они не являются частью общества, – говорил Блэр. – Профсоюзы представляют собой важный элемент демократического процесса. Но деятельность будущего лейбористского правительства будет подчинена исключительно интересам людей».

Призывая «отдать Богу Богово, а кесарю кесарево», Блэр говорил: «Профсоюзам следует заниматься профсоюзной работой. А лейбористской партии – работой по управлению государством. Именно этого ждет от нее английский народ, и мы оправдаем эти ожидания».

Несмотря на свои центристские позиции, отмечает биограф Джон Рентул, Блэр «говорил на языке, хорошо знакомом правым и совершенно незнакомом тем, кто избрал его на пост председателя лейбористской партии». Не о классовой борьбе он говорил, но о ценностях семьи. Не о наступательной политике профсоюзов, но о предметах вроде образования и преступности. Словом, не только содержанием речи, но и ее словарным запасом он тащил лейбористов вперед, в девяностые.

Очевидно, что центристские позиции Блэра производили на страну в целом благоприятное впечатление. Но они странным образом способствовали и его популярности в рядах лейбористов. 21 июля 1994 года Тони Блэр был избран лидером партии большинством в 57 процентов голосов. Как и предполагалось, он получил 61 процент голосов парламентариев и 58 – местных организаций; что удивительно, ему досталось и большинство голосов по профсоюзной квоте. Никогда еще лидер лейбористской партии не получал столь единодушной поддержки. Иное дело, отмечает Сопел, «лишь ничтожное меньшинство отдавало себе отчет в том, сколь радикально собирался действовать Блэр» в качестве премьер-министра. А Джеффри Уиткрофт пишет: «Партия была завоевана изнутри, и завоевателем стал человек, который в глубине души презирает большинство ее традиций и самых дорогих верований… В общем, не исключено, что лейбористская партия в том виде, в каком она существовала почти сто лет, попросту исчезла».

Джон Прескотт, подставной оппонент Блэра, присоединился к хору похвал: «Этот деятель, наш новый лидер, получил то, что заслуживает. Он обладает моральным авторитетом и вызывает уважение как политик. Ему достанет энергии и жизненной силы привлечь к нашей партии симпатии людей… И он задаст жару тори».