Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Другой ключ к нью-йоркскому замку – голоса большого количества избирателей-евреев. В свете намерения ООН учредить в ближайшее время государство Израиль Клиффорд энергично рекомендовал Трумэну признать его, как только будет принят соответствующий акт.

Бывшие, нынешние и будущие госсекретари и министры обороны США Джордж Маршалл, Дин Ачесон, Роберт Ло-ветт и Дин Раек – четверка политических деятелей, прозванных впоследствии «мудрецами», – были решительно против. Руководители госдепартамента, вспоминает Клиффорд, «делали в 1947—1948 годах все от них зависящее, чтобы предотвратить, нейтрализовать или хотя бы отложить те или иные решения президента по палестинскому вопросу».

Следуя мудрому совету Клиффорда, Трумэн первым признал государство Израиль – это было 14 мая 1948 года, как раз в начале выборной кампании. Через три дня примеру американцев последовал Советский Союз. «Признание Израиля, – отмечает Херб Браунелл, – укрепило поддержку Трумэна в рядах либералов, в том числе и тех, кто склонялся к Уоллесу».

Участие последнего в выборах освобождало Трумэна от необходимости заигрывать с леваками в собственной партии, демонстрируя лояльность Советскому Союзу. Теперь президент мог разговаривать со Сталиным жестко и пожинать плоды такого разговора дома. «Республиканская пропаганда, – пишет Клиффорд, – неустанно твердила, что советскую экспансию в Европе следовало бы остановить уже давно… и сделать это не позволила только позиция, занятая президентом Трумэном в Потсдаме».

Жесткая антисоветская позиция, рассуждал Клиффорд, поможет Трумэну отбить атаки республиканцев и обернуть себе на пользу саму тему коммунизма. «По этому вопросу страна и так объединена вокруг президента. Чем хуже оборачиваются дела… тем сильнее становится ощущение кризиса. А во времена кризиса американцы тянутся к своему президенту». Трумэновский. антикоммунизм выбил из рук республиканцев оружие, с помощью которого они победили в 1946 году на выборах в конгресс.

В общем, тот самый разброд в партии, что, казалось, неизбежно потопит Трумэна в 1948 году, чудесным образом помог ему удержаться на плаву. Имея все возможности спокойно протянуть руку черным, евреям и фермерам дома, выступить против Советов за рубежом, Трумэн сумел выгодным для себя образом перештриховать политическую карту и сколотить новую коалицию, которая и приведет его в Белый дом.

Каков же урок? Помимо всего прочего, он состоит в том, что расколотую партию можно объединить новым, более плодотворным способом. Политическая оппозиция способна подорвать любое согласие, но разумное и творческое по духу руководство может вернуть симпатии бывших союзников, переписав условия договора.

Политики, раскланивающиеся во все стороны, лишь бы сколотить ту или иную фракцию, часто оказываются в стесненном положении. Так было и с Трумэном накануне выборов 1948 года. Но его опыт убеждает, что даже исключительно опасное на вид политическое расслоение может послужить во благо, особенно е.сли в результате удается избавиться от крайних элементов в собственном лагере. Если бы не коммунизм вкупе с расизмом, Трумэн никогда бы не получил такой свободы маневра.

Иначе говоря, он не позволил друзьям остановить себя. И хотя по дороге кое с кем пришлось расстаться, удвоенной преданности тех, кто сохранился, оказалось более чем достаточно для победы.

А Трумэн не просто победил, он испытывал удовольствие от борьбы. Его немало удивила предвыборная платформа республиканцев, предполагавшая увеличение пенсий по старости, равную с мужчинами оплату труда для женщин, запрет на налоги с участия в опросах общественного мнения (способ не допустить к избирательным урнам черных), принятие антидискриминационного закона по найму, уменьшение цен на жилье, поддержку небольших семейных ферм. Учитывая сопротивление республиканского конгресса именно этим мерам, Трумэн счел такую программу чистейшим лицемерием.

Он так и выразился – блеф. После съезда республиканской партии Трумэн созвал специальную сессию конгресса, предложив ему оформить собственные установки в виде закона.

Вспоминает Браунелл: «Кларк Клиффорд… разработал для Трумэна мудрую стратегию. Он улавливал большую разницу между умеренной, интернационалистской позицией Дьюи и гораздо более консервативной, изоляционистской позицией лидеров конгресса. Именно учитывая это обстоятельство, Трумэн начал свою президентскую кампанию с созыва чрезвычайной сессии конгресса, находившегося под контролем республиканцев, на которой призвал принять законы, основывающиеся на умеренно-республиканской платформе. Конгрессмены, естественно, встали на дыбы».

«Оборачиваясь назад, – продолжает Браунелл, – следует признать, что именно жесткая позиция лидеров конгресса сильно повредила республиканцам… Они настолько привыкли к борьбе с Рузвельтом, что… установки их носили сугубо негативистский характер». И даже когда стало вполне очевидно, что необходим более конструктивный подход, лидеры большинства не смогли сдвинуться с места.

Совершенно неожиданным для него образом у Трумэна сменились оппоненты. «Начинал он соревнование с Дьюи, а отнюдь не с конгрессом, – пишет Браунелл. – Но раскол в рядах республиканской партий (либерализм Дьюи против консерватизма лидеров конгресса) позволил ему представить противную партию в черном свете, подогревая старые подозрения насчет ее гуверовских и вообще реакционных устремлений. В центр кампании стали не собственные идеи и предложения Трумэна, а ложные шаги 80-го конгресса США, – грустно продолжает этот приверженец Дьюи. – Именно они позволили ему занять наступательную позицию».

На чрезвычайной сессии конгресса, заключает Браунелл, «Трумэн предстал главным образом как популист – он натравливал бедных на богатых, фермеров – на Уолл-стрит». Не испытывая после бегства Термонда надобности задабривать консерваторов в рядах собственной партии, Трумэн мог себе позволить начать охоту за либералами. Он нашел свою дорогу.

Вот, стало быть, еще один урок предвыборной борьбы Трумэна: выбирай себе противника. Зачем тратить все время, нападая на конкурента, на того, кто непосредственно препятствует твоему возвышению? Сообразив, что либерала Дьюи побить будет нелегко, Трумэн направил свои стрелы против конгресса. В 1996 году ту же тактику примет на вооружение Билл Клинтон – самые ядовитые свои стрелы он припасет для спикера палаты представителей Ньюта Гинг-рича, хотя номинальным его оппонентом будет Боб Доул. И не важно, что Гингрич не участвует в гонке, это слишком соблазнительная мишень, чтобы ею не воспользоваться. А Доул остался где-то в стороне.

Если Трумэн вел свою кампанию грамотно, то Доул – совершенно бездарно. После того как, легко победив Хэрол-да Стессона из Миннесоты, Дьюи во второй раз стал представителем своей партии на президентских выборах, перспективы его выглядели прекрасно. «Мы считали, что Дьюи победит, – вспоминает Браунелл, – основываясь при этом не столько на силе республиканцев, сколько на слабости демократов. Трумэну предстояло справиться с собственными проблемами». На вид разрыв с Термондом и Уоллесом мог показаться для демократов роковым, в лагере Дьюи торжествовали. «На деле противная партия выдвинула не одного кандидата, а трех, и мы считали, что эта раздробленность обеспечит Дьюи победу».

Но Браунелл явно недооценил способность своего фаворита проигрывать выигранные партии. Если раскол в собственном стане заставил Трумэна собраться и отдать борьбе все силы, то Дьюи полемика между правыми конгрессменами и умеренно-либеральным крылом партии, напротив, расслабила. Раскол не только «не позволил партии выбрать твердый курс во внешней политике, но и спровоцировал… возникновение республиканской альтернативы Новому курсу и справедливому курсу в политике внутренней».

Возникшая междоусобица оказалась не единственной проблемой республиканцев. Другая – сама личность Дьюи. Клиффорд считает стиль его выступлений «усыпляющим», сами выступления «слабыми». Его собственные советники судят еще строже. Со своими усами, пишет Браунелл, «Дьюи походил на дьявола, и многие видели в нем зловещую фигуру». Панически опасаясь заразиться, Дьюи терпеть не мог рукопожатий – уже одно это должно убить президентские амбиции в зародыше. «Он был откровенен со всеми» – откровенен до прямолинейности, даже до грубости. Он был высокомерен и самоуверен. «Жена его не любила политику и хотела, чтобы и муж не занимался ею».

Когда Дьюи по совету Браунелла отправился на тихоокеанское родео, где ему предстояло избавиться от укоренившегося в сознании избирателя образа денди с Уолл-стрит, он появился перед народом в котелке, который сам по себе символизировал принадлежность высшим кругам общества. «Вот и встретили его вместо аплодисментов, на которые мы рассчитывали, – пишет Браунелл, – недовольным ропотом, и содержание его блестящей речи, посвященной фермерам, прошло мимо ушей собравшихся».

Пока Дьюи прилагал титанические усилия, лишь бы избежать любых контактов с представителями рода человеческого, Трумэн разъезжал по стране, что называется, без галстука и произносил импровизированные речи, в которых камня на камне не оставлял от оппозиции. Его поезд останавливался на таких крошечных полустанках, где надо свистеть кондуктору, если хочешь выйти. Отсюда знаменитое название турне – «только позови». Говорил Трумэн (а всего он за тридцать три дня произнес семьдесят одну речь) ясным, доступным языком, демонстрируя людям свой ум и самого себя и толкуя о вещах, с их точки зрения, немаловажных.

Дьюи же, с другой стороны, по свидетельству историка Джорджа Майера, «следовал классической стратегии не говорить ничего, что могло бы вернуть в родные пенаты две отколовшиеся фракции демократов. Он ограничивался общими местами, ни к чему не обязывающими призывами к национальному единству… и вообще искал убежище в молчании». При этом Дьюи был настолько убежден в победе, что еще 9 августа 1948 года писал матери: «Не решил пока, как обустроить Белый дом к переезду семьи».

Назвав как-то Дьюи «женихом в центре свадебного торта», острая на язычок Элис Рузвельт-Лонгсуорт, дочь всеми почитаемого президента Теодора Рузвельта, сделала его предметом всеобщих насмешек. В этом замечании точно схвачен образ надутого привереды, республиканца с Уолл-стрит; в нем словно нашли выход скрытые сомнения насчет этого кандидата, которые испытывала вся страна.

Трумэн же с каждым днем становился все агрессивнее. Он яростно наскакивал на Уоллеса и Термонда, обзывая отступников с Юга «твердолобыми», а сторонников Уоллеса – «представителями презренной горстки коммунистов». Впрочем, уоллесовские «прогрессисты» и без того вскоре разбежались каждый в свою сторону, ибо коммунистические симпатии кандидата размыли у него почву под ногами. По утверждению Майера, под конец его поддерживали только «те профсоюзы, где было сильно влияние коммунистов, и разрозненные группки интеллектуалов, выступавших за более либеральную политику в отношении Советского Союза. «Коммунисты, – замечает руководитель объединенного профсоюза автомобилестроителей Уолтер Ройтер, – самая лучшая обслуга в мире… Они пишут вам речи, они думают за вас… в этом и состоит беда Генри Уоллеса».

Последней каплей, переполнившей чашу, стало сравнение коммунистов с ранними христианами – Уоллес уподобил их христианским мученикам, – сравнение, которое, наверное, удивило бы львов в клетке. Но ему и этого, видно, показалось мало – Уоллес еще больше ослабил свои позиции, призвав американское правительство уйти из Берлина и формально признать компартию. На фоне беспардонной сталинской агрессии в Европе никто всерьез не отнесся к заявлению Уоллеса, будто ответственность за развязывание «холодной войны» несет американский империализм.

По мере того как Уоллес сдвигался все дальше влево, трумэновская тактика заигрываний с либералами становилась все более эффективной и лишала кандидата прогрессистов политической привлекательности. Президентская программа расширения гражданских прав, его умелая интрига в конгрессе явно подрывали тезис Уоллеса, согласно которому между двумя крупнейшими американскими партиями нет сколько-нибудь существенного различия.

Либералы еще теснее сплотились против Уоллеса. Международное объединение работниц текстильной промышленности выступило против Уоллеса как кандидатуры, «инспирированной коммунистами». Рейтер высказалось о нем более милосердно – «пропащая душа». Ведущий журнал либеральной интеллигенции «Нэйшн» заметил, что «донкихотовская политика Уоллеса может только сыграть на руку Дьюи, ибо она раскалывает ряды демократов».

Опираясь на результаты опроса общественного мнения (51 процент респондентов убеждены, что партию Уоллеса поддерживают коммунисты), Джордж Гэллап выразил уверенность, что «именно это является одной из причин того, что третьей партии Уоллеса так и не удалось рекрутировать сторонников».

СТРАТЕГИЯ 4
РЕФОРМИРОВАТЬ СОБСТВЕННУЮ ПАРТИЮ

Если ваша команда проигрывает одну игру за другой, остается, по существу, только один способ оборвать эту череду поражений – измениться. Быть может, и нелегко найти способ убедить тех, кто наверху, либо отдать бразды правления другим, либо начать действовать по-новому, и тут нет лучшего аргумента, нежели постоянные поражения на выборах.

Проиграв трижды подряд, демократическая партия изменила свой облик; она сделала ставку на Билла Клинтона и сдвинулась к центру. Республиканцы повторили тот же маневр, проиграв выборы 1992 и 1996 годов: они поддержали Буша и стали под знамена «консерватизма с человеческим лицом». Стоит политической партии и тем, кто ее поддерживает, побыть долгое время не у дел, как появляется гибкость.

Но что по-настоящему поразительно, так это насколько процесс партийных реформ усиливает самого реформатора, обеспечивая ему едва ли не автоматическую победу на выборах. Убийство дракона в собственных рядах может стать таким завлекательным зрелищем, что независимые избиратели, глазея на отцеубийцу, в конечном итоге слетаются к нему несметными массами.

В Америке это правило срабатывает особенно наглядно, ибо, если политика наша отличается партийным характером, то избиратели – нет. В Вашингтоне все либо демократы, либо республиканцы; из 535 конгрессменов только двое не подпадают под эти категории. Удивительно еще, что туалеты в Капитолии не разделены по признаку партийной принадлежности, как разделены они по признаку принадлежности половой.

Но если наша столица четко разделена на два лагеря, то избиратели, особенно в нынешнее время, не желают принадлежать той или иной политической организации. Правда, от 30 до 35 процентов граждан обычно называют себя демократами, от 25 до 30 – республиканцами; но большинство – 40 процентов – считают себя независимыми: чума на оба ваши дома. Каждый год они голосуют за кого-нибудь из демократов и за кого-нибудь из республиканцев, формально не приписываясь ни к одной из партий. Они ходят на свидания, но в брак не вступают.

Отчего же? Нередко оттого, что, хотя сам кандидат привлекает, партия, им представляемая, чем-то отталкивает. Скажем, отношение республиканской партии к абортам и контролю за торговлей оружием решающим образом понижает ее престиж в глазах независимых избирателей; точно такой же эффект производит финансовая зависимость демократов от профсоюзов и меньшинств, за которую приходится расплачиваться поддержкой их программ за счет кого-то другого.

Выходе президентской кампании 2000 года непримиримость партийной верхушки сделалась чрезвычайно наглядной на первичных выборах, когда независимые в подавляющем большинстве поддержали среди республиканцев сенатора Джона Маккейна и среди демократов – бывшего сенатора Билла Брэдли. Что же касается твердых партийцев, то они решительно выступили соответственно за Буша (против Маккейна) и за Гора (против Брэдли). Даже не пытаясь достучаться до независимых, и Гор, и Буш решили примириться с таким раскладом, усилить свои позиции в рядах верных сторонников и именно таким образом обеспечить себе победу на новых первичных выборах; при этом Буш упорно твердил, что Маккейн как-то недостаточно тверд в своей позиции по абортам, а Гор указывал, что реформаторские планы Брэдли в области здравоохранения отличаются некоторой робостью. Неудивительно, что кампания получилась едва ли не самой скучной за последние десятилетия.

Отчего же твердый приверженец партийной линии с таким трудом воспринимает сигналы извне и упорно не хочет ничего менять? Оттого, что чистоту позиции он ценит выше, чем победу. Преисполненный решимости любой ценой сохранить свою платформу, он «скорее будет правым (или левым), нежели президентом» (следует отметить, что автор этого знаменитого выражения Генри Клей проиграл три президентские гонки).

Догматизм партийных бонз может поставить свежеиспеченного амбициозного кандидата перед фундаментальной дилеммой: как привлечь на свою сторону достаточное количество независимых, без чего на выборах не победить, и сохранить при этом верность базовым позициям?

Необходимость каким-то образом примирить устремления трехгранного электората – демократы, республиканцы, независимые, – и двухпартийную систему – вот самая трудная проблема любого американского политика, рвущегося к власти.

Но, как показывает история, есть среди них люди, научившиеся слушать и извлекать уроки из услышанного. Они воспринимают укоры в свой адрес и в адрес своей партии и обращают внимание на тех, кто требует перемен. Многие чисто рефлекторно от такой критики отмахиваются, но есть и такие, кто к ней прислушивается и воспринимает не как досадную помеху, но как стимул к самокритике и самосовершенствованию.

Несомненно, иные руководствуются чисто эгоистическими соображениями: они готовы предоставить клиенту все, что тот ни пожелает, и совершить тем самым выгодную политическую сделку. Демагоги, озабоченные лишь собственным успехом, те, кто, по словам Лилиан Хеллман, «ампутирует совесть, чтобы соответствовать моде», – неизбежный элемент нежесткой политической структуры вроде нашей.

Но есть и такие, кто действительно переживает крупные внутренние перемены. Выясняется, что в глубине души они разделяют иные из разочарований, которые испытывают независимые избиратели. И, убедившись в этом, открыто признают, что партия нуждается в коренных реформах.

Оказываясь в эпицентре дебатов, что бушуют в американской политической жизни с ее ветрами и ураганами, такие инсургенты в какой-то момент останавливаются и начинают прислушиваться к своим критикам. И, не отметая с порога упреки и обвинения, учатся на них. То есть приступают к починке собственного политического механизма.

В этом разделе речь пойдет о трех таких деятелях – англичанине Тони Блэре, японце Юнихиро Коидзуми и американце Джордже Макгаверне. Все трое занялись реформой своих партий. Все трое безжалостно расправились со старой гвардией. Но победили лишь первые двое. Макгаверн же преуспел в реформе, но настолько оттолкнул тех, с кем боролся, что в предсмертных судорогах они и его отправили на тот свет.

Палка о двух концах: для того чтобы стать во главе партии, надо взять верх над старым, негодным лидером, – но при этом обеспечить себе тылы, так чтобы на пути к победе тебе не воткнули нож в спину.

Как же этого достичь? Иные из тех, что решили задачу, двигались в своих реформаторских поползновениях к центру. В такомслучае куда направятся крайне левые и крайне правые из числа твоих собственных однопартийцев? В противоположную сторону идеологического спектра? Сомнительно.

Когда Тони Блэр повел английских лейбористов к центру, профсоюзным боссам не оставалось ничего, как только последовать за ним; нельзя же в конце концов брататься со своими злейшими врагами – тори. Когда Клинтон повел в ту же сторону демократов, либералы, пусть и упираясь, пусть и впадая в обличительную риторику, двинулись за ним. А что им оставалось? Голосовать вместе с республиканцами-правыми?

Но такие маневры могут оказаться гораздо сложнее, если идеологические границы между партиями проведены недостаточно четко. Попытка Джорджа Макгаверна переместить демократов налево стала открытым приглашением его соперникам – консервативно настроенным партийным боссам – перебежать в лагерь Никсона. По мере того как Мак-гаверн сдвигался левее и левее, позиция умеренных республиканцев начинала выглядеть в глазах консерваторов из его собственной партии все привлекательнее и привлекательнее. И вот вместо того, чтобы следовать за коварным Макга-верном, они решили, что куда целесообразнее будет объединиться с Никсоном и покончить с заразой у себя дома.