Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

ПРИМЕР ЧЕТВЕРТЫЙ – УСПЕХ
ДЕ ГОЛЛЬ ПОБЕЖДАЕТ ПОЛИТИЧЕСКИЕ ПАРТИИ

Со времен Джорджа Вашингтона не было в мире деятеля демократического толка, обладавшего политическим влиянием, сопоставимым с влиянием, которое обрел Шарль де Голль после того, как союзные войска в 1944 году освободили Францию. Это не просто национальный лидер, герой либо великая надежда; подобно Черчиллю, де Голль стал воплощением духа своего народа. Преисполненный решимости разрушить неэффективные политические структуры, только разобщавшие страну и приведшие, по его убеждению, к позорному поражению в 1940 году, де Голль призывал людей стать выше партийных разногласий и сплотиться в едином духе. Но ничего не получилось, и ему пришлось удалиться, с тем чтобы ожидать своего нового часа больше десяти лет.

При всем своем влиянии и престиже героя войны де Голлю не удалось преодолеть партийную систему, по крайней мере на первых порах. Убедившись, что его, как Гулливера, парламентские лилипуты опутали клейкой паутиной всяческого крючкотворства, он отказался от власти, ушел в отставку и удалился зализывать раны в свое живописное загородное поместье. Двенадцать долгих лет ожидал он, пока в 1958 году его не призовут, дабы избежать военного переворота или, может, возглавить его. И вот, вновь обретя утраченную власть, он получил возможность осуществить свою миссию – распустить политические партии, вынудившие его некогда уйти в отставку. Политическое небытие де Голль предпочел отказу от ценностей, он удалился в «пустыню» и вот теперь вернулся, дабы засвидетельствовать победу тех политических принципов, которые всегда лежали в основе его представлений о разумном руководстве. И подобно Рейгану и Черчиллю, он достиг успеха, ибо сумел надежно объединить собственные представления и патриотическое чувство народа.

В изгнании де Голль – подобно опять-таки Рейгану и Черчиллю – вырос. Он обрел перспективу, осознал, что народ нуждается во вдохновляющем примере. В попытках осуществить парламентскую реформу де Голль потерпел поражение; он одержал победу, прославляя нынешнее и будущее величие нации. В 1946 году ему пришлось оставить пост в результате нападок на слабую и бездейственную парламентскую систему. Возвратило его на вершины страстное слово в защиту идеи Франции.

Иными словами, разоблачение закулисной партийной системы Франции не сработало – призывы услышаны не были. Но, перейдя от критики к положительному изложению программы национального возрождения, де Голль встретил заинтересованную и восприимчивую аудиторию.

Стремительным ростом своей репутации Шарль де Голль обязан простому решению, которое он принял в 1940 году, когда Франция отступала под мощными ударами немецких войск. В условиях, когда большая часть союзнических сил была отрезана и окружена, Париж готовился к появлению немцев, никому не ведомый полковник – командир танковой дивизии де Голль был только что переведен на работу в министерство обороны и повышен в звании до бригадного генерала. Здесь он с изумлением наблюдал за тем, как в воздухе над Парижем плавают клубы дыма – во всех правительственных учреждениях поспешно жгли документацию.

За спиной нации, армии да и большинства политических лидеров французский кабинет готовился к капитуляции и позорному миру. Согласно договору, подписанному в том же, давно не используемом, железнодорожном вагоне, в котором союзники приняли капитуляцию немцев в Первой мировой войне, одна половина Франции передавалась в управление немецким властям, а другая – марионеточному правительству в Виши. Во главе его встал дряхлый, впадавший в старческое слабоумие маршал Петен. Бывшему герою Вердена предстояло плясать под дудку немецких хозяев.

Единственный среди французских деятелей, де Голль, этот человек-башня шести футов ростом, пыхтя от возмущения, отправился в Лондон, где и провозгласил себя самолично главой французского правительства в изгнании. Уже сам по себе этот шаг в равной степени потряс французов, немцев, англичан и американцев. Без всякого мандата от избранных руководителей Франции, национального собрания, кабинета, даже от таких же, как он, армейских офицеров, невеликий чин закрывает собой образовавшуюся брешь и провозглашает себя даже не просто лидером, а спасителем славной нации, приближавшейся, судя по всему, к своим закатным часам.

Впоследствии де Голль писал в мемуарах: «Осмотрительность – качество многих. Действие – удел одного».

Номер «Нью-Йорк тайме» от 23 июня 1940 года открывался аршинным заголовком: «Франция подписывает с рейхом договор о перемирии», а внизу полосы мелким шрифтом набрано: «Генерал призывает французов к сопротивлению». И лишь в подзаголовке, еще более мелким шрифтом, – имя неизвестного вояки: де Голль. Лондонский корреспондент газеты сообщает читателям, что этот одинокий волк обратился с радиопосланием к французскому народу, «призывая всеми силами бороться с Германией».

Даже в ту пору, когда все жадно ловили любую добрую весть, это сообщение вполне могло показаться легким дуновением воздуха, незначительным анекдотом, теряющимся на фоне катастрофы вселенских масштабов. По правде говоря, в Лондоне уже и без того было полно правительств в изгнании, ибо Гитлер, по существу, покорил всю континентальную Европу.

Но де Голль – особая статья. Он не просто выступал от имени Франции – под руками у него были войска, уцелевшие благодаря умелой переправе через Ла-Манш, организованной Черчиллем буквально накануне падения Франции.

Во время одной из встреч во Франции Черчилль обещал премьеру Полю Рейно, что выручит французских солдат наравне со своими; Черчилль крепко сдавил ладонь француза и повел его вдоль стола, с ревом (по-французски): «Рука об руку, рука об руку, рука об руку», – показывая, как именно будет происходить эвакуация двух армий. Британским спасателям удалось вывезти с узкой полосы берега у Дюнкерка 139 911 французских и 338 226 английских солдат. Французы-то и составили деголлевскую армию. При решающей поддержке Черчилля новый командующий настоял на своем представительстве – от имени поверженной нации – во всех высших органах союзнических сил.

Де Голль действовал с поразительной отвагой. Во главе армии, экипированной англичанами и американцами, он высадился на островах Сен-Пьер и Микелон и объявил их от имени Свободной Франции независимой территорией. Правда, союзников этот решительный удар не порадовал – дело, увы, заключалось в том, что острова эти, расположенные недалеко от берегов Канады, немцам не принадлежали. Подобно потерявшему ориентировку футболисту, де Голль помчался приземлять мяч не в ту сторону.

Во Французской Северной Африке де Голль также немало насолил Рузвельту, Черчиллю и Эйзенхауэру, расстроив их план поставить во главе территорий, очищенных англоамериканскими войсками от немцев и итальянцев, свою марионетку – адмирала Жана-Франсуа Дарлана. Подтверждая мысль Генри Киссинджера о том, что «слабый обретает силу нахальством», де Голль взбадривал французов где только мог своими настойчивыми требованиями вернуть Франции ее место под солнцем. И вот, по его следам, Сопротивление набирало силу и в самой Франции, и в ее колониях. «На протяжении всей войны, – вспоминал де Голль, – у меня, в моральном смысле, были способы собирать французов под одни знамена».

Черчилль спокойно относился к поведению де Голля, чего не скажешь о Рузвельте. Возмущенный высокомерием француза, он всячески пытался подорвать его позиции в качестве руководителя Свободной Франции. Но Черчилль считал, чтогенерал на месте. «Альтернативы вам нет, – наставлял он де Голля в 1942 году. – Но не бодайтесь с американцами. Терпение! Они и так придут к вам, у них просто нет выбора».

После того как военные силы Свободной Франции, освобождая свою родину, стали в один ряд с британскими, американскими и канадскими подразделениями, авторитет де Голля вырос необыкновенно. Выделяясь своими внушительными размерами, он в августе 1944 года шел во главе своего войска по Елисейским Полям, через Триумфальную арку, а парижане после четырех лет жесткой нацистской оккупации не могли прийти в себя от восторга. Рузвельт мог злиться сколько угодно, но Черчилль оказался прав: после войны возглавить правительство освобожденной Франции, кроме де Голля, было некому.

Но вопросы преследовали французов и в послевоенные годы: что произошло? Как получилось, что они оказались настолько слабы, что в 1940 году практически не сопротивлялись Гитлеру? И ведь это Франция – одна из самых мощных стран мира. В Первой мировой войне она четыре года противостояла мощи германской армии и в конце концов одержала верх, а через двадцать лет прогнила настолько, что упала к ногам Гитлера за какие-то шесть недель.

Де Голль обрушивался на «слабость» французов, он писал, что «разложение» нации «все еще скрывается за пышной риторикой, не обеспеченной принципами». Вы двигаетесь, предостерегал он соотечественников, к «деградации, рискуя съежиться до размеров всего лишь представителей определенной категории лиц». Уступая свою власть партиям, громыхал де Голль, «вы только обессиливаете себя».

Теперь, когда Третья республика, где ключевую роль играли политические партии, прекратила свое существование, ее следует заменить, настаивал де Голль, кардинально иной формой правления – полностью свободной от каких бы то ни было партий. «Если бы руководство снова перешло в их [партийные] руки, – писал он впоследствии, – ясно, что лидеры и представители, особенно из числа радикалов, превратились бы в профессионалов, делающих карьеру на политике. А затем… затем присвоение общественных функций обретение влиятельных постов и всякого рода синекур поглотит партии и сведет их деятельность к тому, что называют тактикой, каковая на самом деле являет собою всего лишь цепь компромиссов и отказов».

Де Голль настаивал, чтобы Франция стала выше партий. Выступая в 1945 году в городском совете Парижа, он говорил: «Нация пробуждается с ясным осознанием того, что надлежит сделать, дабы исцелить раны, нанесенные войной». Он бросил собственному народу четкий вызов: «Мы сможем вновь встать на ноги лишь ценой беззаветного труда, жесточайшей национальной дисциплины… С борьбой партий следует покончить!»

По прошествии времени де Голль пояснял: «Как я считал, у государства должна быть голова, то есть лидер, в котором нация, при всех своих колебаниях в ту или другую сторону, видит человека, отвечающего за самые существенные вопросы, и гаранта своего существования». Естественно, в таком качестве он рассматривал себя самого. «Как поборник интересов Франции, а не того или иного класса либо партии, я не пытался ни к кому пробудить ненависть и не имел союзников, благоволивших мне, чтобы добиться взамен моего благоволения». Но и становиться деспотом он совершенно не желал. Он будет руководить демократической страной или не будет руководить вовсе. «Однако, отметая упреки в деспотизме, я пребывал в убеждении, что нации нужен сильный и долговечный режим. Партии для этого явно не подходят».

Да, но как может демократия функционировать без партий? Ответ де Голля: новая конституция, по которой высшее должностное лицо не выходит из недр парламентской партии, но «служит исключительно делу национального единства». Президент не должен быть членом партии, призывал он; ибо партии нужны только для того, чтобы «варить свой маленький котелок супа на маленьком огне, в своем уголке». Президент же «ставится на свое место народом, у него есть полномочия назначать членов кабинета и право обращаться напрямую к нации либо путем референдума, либо сзывая собрание».

Но политические партии, не видевшие в своем разрушении ничего хорошего, отнюдь не собирались сдаваться. Конечно же, в 1945 году де Голль, по словам его биографа Дона Кука, «по всем признакам господствовал на французской политической сцене безраздельно. Стоило ему подняться со своего места в Конституционном собрании, как все присутствовавшие замолкали, точно напроказившие школьники… Беда, однако, заключалась в том, что стоило учителю удалиться, как класс снова затевал драку».

Прирожденным политиком-парламентарием де Голль не был никогда. Он не любил, по словам Кука, «выдавливать парламентский сок из корней и крон власти». Тем не менее партии возвращались, стремительно отвоевывая то безраздельное превосходство, которым де Голль наслаждался, шагая год назад по Елисейским Полям.

Де Голль прекрасно понимал, что партии стремятся разрушить его схему. «Я не мог не замечать, что мой проект противоречил претензиям всех без исключения партий… Ясно было, что в ходе надвигающихся дебатов по ключевым вопросам жизни страны раскол неизбежен. Пусть и в разной степени, но все партии хотели бы сформировать такую систему правления, при которой власть прямо и исключительно сосредоточивалась бы в их руках, а де Голль оставался в стороне, если только не согласен играть чисто представительскую роль».

В октябре 1945 года во Франции прошли первые после освобождения выборы… По словам Кука, «политическая активность людей неуклонно повышалась. Франция стремительно возвращалась к тому, что де Голль называл «партийной игрой». А у него своей партии не было. С презрением относясь к самой этой системе, он намеревался править с помощью референдумов и плебисцитов, сверяя свою политику непосредственно с мнением народным. Выражаясь по-военному, у де Голля не было пехоты – партии последователей, которые заняли бы места в парламенте; а была лишь боевая авиация, которая держалась силой его личного престижа и осуществляла его волю.

Пробил час, и де Голлю пришлось убедиться, что его соперники из различных партий отвоевывают места в выборных органах, где ему места нет. Коммунисты – злейшие враги – стали ведущей партией, набрав 26 процентов голосов; в спину им дышали социалисты с 25 процентами. Христианские демократы – партия, которая отталкивала де Голля меньше других, – набрали всего 16 процентов.

Впрочем, пусть враги оказались в большинстве, собрание не могло игнорировать статус де Голля как национального лидера и в ноябре 1945 года законным порядком избрало его президентом страны. Но, заняв это кресло, гордый генерал быстро убедился, что за политическую власть с партиями придется бороться не на жизнь, а на смерть. Сразу после избрания палата депутатов сковала президенту руки, постановив, что он не может возглавлять совет министров и даже комитет национальной обороны, и вообще ограничив его власть правом помилования – что было существенно ввиду надвигающихся судов над военными преступниками.

Все понимали, что с такими ограничениями де Голль не согласится никогда. По словам историка Жана Лакутюра, с таким же успехом можно было попытаться «заставить его облачиться в мундир, который был бы тесен даже мэру заштатного городка».

Де Голль был не из тех, кто таит свои чувства. Вернувшись 14 января 1946 года с Лазурного берега, где он проводил в размышлениях отпуск, де Голль принял решение об отставке. Это был блеф, тактический ход, с помощью которого генерал рассчитывал завоевать всеобщую поддержку своему плану переустройства страны. «И недели не пройдет, как ко мне явится делегация с просьбой вернуться», – заявлял он.

На ближайшее воскресенье (20 января) де Голль созвал заседание кабинета министров. «Во Франции вновь господствует партийный абсолютизм, – заявил он. – Мне это не нравится. Однако, не желая силой устанавливать диктатуру, которая скорее всего ничем хорошим не кончится, я лишен возможности остановить этот эксперимент. Поэтому я ухожу. Не далее как сегодня я извещу президента национальной ассамблеи об отставке правительства». С этими словами, отмечает Кук, «он кивнул всем присутствующим и вышел из зала».

В каком-то смысле этот шаг сюрпризом не стал; в нем всего лишь отразилось неумение де Голля примирить собственное представление о величии нации и повседневную действительность партийной борьбы. С другой стороны, он, судя по всему, был совершенно убежден, что вскоре будет востребован назад. Сравнивая себя с покровительницей Франции – скромностью де Голль никогда не страдал, – он обронил как-то: «Право, кто может представить себе Жанну д'Арк замужней дамой, матерью семейства, да еще и обманутой женой».

Но де Голль стал жертвой собственного хитроумия. Тщетно он прислушивался к шагам на пороге в ожидании посланника, доставившего прошение о возврате. «Я сделал по меньшей мере одну политическую ошибку в жизни, – признавался он много лет спустя в разговоре с племянником, – это была отставка в январе 1946 года. Я считал, что французы вскоре призовут меня назад. Но этого не случилось, и страна потеряла несколько лет впустую».

Тем не менее в поведении де Голля содержится некий урок, который стоило бы усвоить всякому, кто сталкивается, будь то в политике или в бизнесе, с крутой переменой в расположении фортуны: чем председательствовать на собрании, которое с неизбежностью подорвало бы его репутацию, де Голль решил «уйти от событий, не дав им уйти себя»; уходя, он бросил задумчиво: «Предпочитаю легенду о власти». Вместо того чтобы держаться за место, он решил, отойдя в сторону, удержать себя. И хотя ближайшие двенадцать лет были проведены на обочине, сам он потерянными их не считал.

Тонкий стратег, де Голль понял, что в предстоящих политических войнах ему нужна парламентская пехота – солдаты на скамье национального собрания, которые проголосуют за его возвращение, а сами отойдут в тень. И вот в 1947 году он основывает новую политическую партию – Защита французского народа (ЗФН). Собственно в привычном смысле это была не вполне партия: в манифесте ее, написанном де Голлем, говорилось, что цель заключается в том, чтобы «поверх всех партий добиваться достижения поставленных мною экономических, социальных и внешнеполитических целей». Иными словами, это была партия, долженствующая положить конец всем партиям.

Андре Мальро, официальный представитель партии, следующим образом охарактеризовал различие между «голлиз-мом», как стали называть это течение, и позицией других партий: в то время как «любая из ныне существующих групп, партий, союзов, ассоциаций действует и выступает от своего имени, так, как если бы они были независимы от всего остального», ЗФН преследует цели «общественного блага».

Поначалу казалось, что ЗФН легко завоюет власть. На муниципальных выборах 1947 года она получила 40 процентов голосов, победив в 13 из 25 крупнейших городов Франции, включая Париж и Марсель. Но уже на следующих, парламентских выборах (1951) эйфория поумерилась и результат оказался гораздо скромнее – всего 23 процента.

Де Голль открыто признал поражение. «Усилия, которые я прилагал после окончания войны… к успеху пока не привели, – говорил он. – Этого я не отрицаю. Иное дело, что, боюсь, Франции от этого лучше не станет». Покидая свой кабинет, де Голль, казалось, покидает большую политику. Подобно Рейгану, потерпевшему поражение от форда, подобно Черчиллю, впавшему в опалу после Дарданелл, он рухнул в борьбе за принципы.

И все же годы, проведенные в изгнании, де Голль использовал для уточнения своих позиций и совершенствования подходов. «Де Голля 1945 года, – пишет Жан Лакутюр, – не следует смешивать с утонченным де Голлем 1958-го и последующих лет». За годы, проведенные вдали от столиц, в ожидании призыва к руководству в голосе его появились новые ноты.

Общаясь с французами, с которыми он был разобщен во время войны, де Голль переосмысливал свою миссию. «Именно в эти годы, путешествуя по Франции, постоянно переезжая с места на место, наведываясь к простым людям, ночуя в их домах, де Голль научился понимать Францию, – вспоминает близкий ему Пьер Лефранк. – Он приблизился к народу, чем и определяется в первую очередь его поведение после 1948 года: умение находить правильный тон, неотразимость аргументов, непринужденность в разговоре, искусство убеждения. Кампания в пользу ЗФН стала для де Голля открытием Франции».

Раньше де Голль в борьбе с партиями искал самоудовлетворения, теперь, заговорив о национальном величии, начал учиться искусству общения с французами. В «пустыне», сочиняя воспоминания, де Голль словно бы обрел голос. «Во взгляде де Голля на себя как на наместника Божия, посланного на землю вечной и неизменной Франции, было немало романтики, не говоря уж о мистицизме, – пишет автор книги «Голлизм» Энтони Хартли. – Такой взгляд требует абсолютного мессианского духа и безграничной веры в правильность собственной концепции трансцендентного, избравшего его своим временным выразителем».

Воспоминания о военных временах, опубликованные в 1960 году, отражают этот сдвиг в прежних представлениях де Голля. «Вся их атмосфера, – пишет Хартли, – насыщена мессианством. Это рассказ о великом народном водителе, о новом Моисее, который ведет людей из пустыни в Землю обетованную, некогда им принадлежавшую».

Подобно тому как Рональд Рейган двигался от консерватизма к мысли об американской предназначенности, а Черчилль от проблем сохранения империи – к спасению Британии и всей цивилизации, де Голль начал говорить о величии французской нации. В 1940-е годы он отталкивался главным образом от того, что вызывало протест, – партийного правления. В 1950-е отрицательный импульс сменился положительным величием Франции. Поднимаясь над процедурными вопросами, де Голль, чем дальше, тем больше, представлял себя не противником партий, но заступником Франции. Окончательный переход на эти позиции знаменовал воплощение предсказания, сделанного еще в 1947 году: «Наступит день, когда, отбросив пустые игры и сломав порочную систему, благодаря которой нация сбилась с пути, а государство утратило всякую силу, большинство французов соберутся под знаменами Франции».

В годы, когда де Голлъ зализывал раны в «пустыне», французское правительство действительно только и делало, что шаталось, как на ветру. Парламент, пребывавший в состоянии перманентной борьбы, то и дело тасовал кабинет. За свои двенадцать несчастных лет Четвертая республика сменила их в общей сложности двадцать шесть. Премьер-министры менялись чаще чем раз в год; хрупкие коалиции, на которые они опирались, готовы были в любой момент рухнуть и никоим образом не обеспечивали хотя бы малейшей стабильности во внутренних и международных делах.

Де Голль указывал, что в основе деятельности политиков Четвертой республики эгоизм лежит в еще большей степени, чем обычно, ибо стремительная смена премьер-министров и правительств означала, что у них нет политической базы для сколько-нибудь серьезных действий. Чем меньше они делают, тем больше у них шансов удержаться у власти. Французы даже придумали специальный термин – «immobilisme».

Частично дело объяснялось тем, что палата депутатов на треть состояла либо из коммунистов, либо из голлистов, а те и другие идеологически противостояли даже не правительству, но системе. Стало быть, любому потенциальному премьер-министру следовало формировать коалиционное большинство с опорой на остальных, а это изначально было чревато нестабильностью.

Четвертой республике пришел конец, а де Голль завоевал власть в большей степени благодаря затянувшейся кровавой войне в Алжире. Утратив колонии в Индокитае и почти все владения в Северной Африке, Франция была преисполнена решимости удержать хотя бы Алжир. Приверженцы колониальной системы вроде Жака Сустеля, ставшего в 1955 году генерал-губернатором Алжира, считали, что его следует сохранить именно потому, что больше ничего не осталось.

Если иметь в виду, что из десятимиллионного населения Алжира миллион составляли этнические французы, ставки были высоки. Повстанцы-националисты сражались за независимость, французское правительство жестоко подавляло это движение, сея среди повстанцев ужас и панику. Франция считала Алжир не колонией, а провинцией, делегирующей выборных лиц в национальный парламент. Французы, жившие в Алжире, всячески тянулись к Парижу в страхе потерять свои права, собственность да и саму жизнь, если Алжир станет независимым. Получившие прозвище pieds noirs (черные ступни) – в отличие от местных жителей, обычно ходивших босиком, французы носили черные ботинки, – они все больше роптали на слабость Четвертой республики. Под лозунгами твердых действий в защиту французских интересов в Алжире 13 мая 1958 года прошла массовая демонстрация. Захватив при поддержке расквартированных в Алжире частей французской армии резиденцию генерал-губернатора, демонстранты сформировали комитет общественного спасения и ввели прямое военное правление. В решимости восстановить сильную власть национального толка они обратились с призывом к де Голлю возглавить страну. Вскоре после этого усиленные парашютные отряды, расположенные в Алжире, пригрозили сбросить десант на Париж и усадить де Голля в Елисейский дворец.

«Вот тут-то и настал момент истины, которого де Голль так долго ждал», – пишет Дан Кук. 15 мая 1958 года де Голль сделал заявление, из которого следовало, что он готов взять власть в свои руки. Речь идет, говорил он, обращаясь к французскому народу, о сохранении национального достоинства. «Деградация государственности неизбежно влечет за собой отпадение связанных с нами народов (имелся в виду, разумеется, Алжир. – Д.М.), ропот в армии, национальный раздор и утрату независимости. Двенадцать лет Франция, сталкиваясь с проблемами, слишком тяжелыми, чтобы они могли быть решены в рамках существующей партийной системы, движется по этому катастрофическому пути.

Какое-то время назад страна, народ в их цельности доверили мне возглавить марш к спасению. Сегодня, когда вновь наступил час испытаний, пусть все знают, что я готов принять на себя бремя ответственности за республику».

В своей политической реинкарнации де Голль уже не растаптывал партии, фокус сместился в сторону «испытаний, национального раздора и утраты независимости». Подобно Рейгану, заражавшему соотечественников на закате картеровской эры духом оптимизма, или Черчиллю, призывавшему англичан к подвигу, де Голль говорил не об идеологии и не о реформах, но о потребности нации в спасении.

19 мая де Голль отправился в Париж, где дал пресс-конференцию – быть может, самую драматическую и самую выверенную за всю его долгую жизнь. Это была первая встреча генерала с прессой за последние три года. Обращаясь к тысяче тремстам журналистам, он говорил об алжирском кризисе, но никаких способов его разрешения не предлагал. Более того, де Голль заявил, что «в настоящий момент не будет останавливаться на возможных результатах [своего] вмешательства в дела…» Эти слова прозвучали как речь мудрого деревенского старейшины, но не политика, борющегося за власть. «Не знаю ни одного судьи, который бы вынес вердикт до слушания дела». И он покинул трибуну, сделав на прощание многозначительный жест: «А теперь я возвращаюсь к себе в деревню, где и буду пребывать, оставаясь в распоряжении страны». Аудитория пришла в полный экстаз.

Неделю спустя де Голль вернулся в Париж и встретился со слабым и растерянным премьером Пьером Флимленом, который возглавлял правительство всего пятнадцать дней. Моя цель, заявил де Голль, состоит в том, чтобы обеспечить «стране единство и независимость». И хотя ясно было, что новым своим возвышением де Голль обязан всеобщему страху перед военным переворотом, он подчеркнул, что намеревается «запустить обычный процесс, необходимый для формирования республиканской государственной власти. Я убежден, что этот процесс будет продолжаться и что страна своим спокойствием и достоинством продемонстрирует решимость довести его до конца. Любая акция, угрожающая общественному порядку, кто бы ее ни предпринял, – продолжал он, – может иметь самые тяжелые последствия… Я не могу поддержать ее».

Президенту Франции Рене Коти и Фламлену было ясно, что выбора, кроме как идти на поклон к де Голлю, у них не остается. В противном случае это сделают за них парашютисты из Алжира. 28 мая Фламлен ушел в отставку. Президент Коти направил послание национальному собранию: «Я обратился к самому прославленному из французов, к тому, кто в мрачнейшие годы нашей истории возглавил борьбу народа за свободу и кто, объединив вокруг себя всю нацию, ради установления республиканского правления с негодованием отбросил саму идею диктатуры».

В основе всего происходившего лежал глубокий страх французов перед вооруженным восстанием. Де Голль же, эта национальная святыня, и впрямь был единственным, вокруг кого могли объединиться все. Лакутюр приводит высказывание одного французского политического деятеля: «Голлистская стратегия заключалась в том, чтобы открыть политикам глаза на угрозу насилия и, стало быть, объединиться [с де Голлем], а военных заставить поверить в то, что он – их человек». Наилучшим образом выразился Жан Шовель, бывший французский посол в Англии: «Угроза нависла над всеми свободами, и де Голль предложил единственную возможность спасти некоторые из них».

Иное дело, что тот де Голль, который с такой маниакальной настойчивостью стремился в 1946 году к конституционной реформе, вряд ли мог дать такую уверенность как военным, так и всему народу Франции. Но это уже был новый де Голль, он говорил о величии Франции и потребностях нации, и этот голос отзывался у всех в сердцах. Подчинив свои реформистские амбиции более широкой задаче сохранения нации, де Голль обеспечил себе возвращение во власть.

1 июня 1958 года он самолично появился перед депутатами национального собрания и потребовал чрезвычайных полномочий на шесть месяцев; на это время парламент уходит на каникулы, и «он будет править, издавая указы». Де Голль требовал «мандат на подготовку новой конституции – конституции Пятой республики, проект которой затем будет вынесен на общенациональный референдум» – излюбленное оружие де Голля со старых времен. Не видя иных разумных возможностей, собрание поддержало это требование 329 голосами против 224 при 32 воздержавшихся. Большинство коммунистов и целый ряд социалистов голосовали против; среди последних оказался и будущий президент Пятой республики Франсуа Миттеран.

4 июля 1958 года де Голль отправился в Алжир под грохот тех же фанфар, что сопровождали его появление в Париже 14 лет назад. «Вновь пришло освобождение», – пишет Кук. К многочисленной толпе европейцев де Голль обратился со словами, долженствующими вселить в них уверенность. «Я вас понимаю», – заявил он и далее заговорил о «братстве, обновлении, примирении и готовности французов проголосовать за новую конституцию». Это было выступление виртуоза, и по возвращении де Голля в Париж стало ясно, что он получит именно ту конституцию, которая ему нужна.