Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 25 страниц)

Две недели спустя в речи перед объединенной сессией двух палат американского конгресса Черчилль повторил ту же, по существу, мысль: «Если я, подобно вашему президенту, скажу, что нам предстоит долгая и тяжелая война, кое-кто, возможно, удивится, а кое-кто придет в отчаяние. Но наши народы хотят знать правду, как бы она ни была горька».

На этом фоне позиция Джонсона кажется особенно лживой. Начав войну втайне от народа, Джонсон затем с ее расширением передавал исключительно победные реляции. Он исходил из того, что плохие новости американцы не переварят.

Благодаря ему в стране создалось совершенно ложное представление о ходе войны. «Официальные сообщения скоро превратились в настоящий победный марш, – пишет Пол Конкин, – сообщения об успехах шли сплошным потоком, только почему-то эти успехи упорно не приводили к решительному сдвигу в войне».

Тем не менее Джонсон, основываясь на фальсифицированных данных о потерях противника, продолжал уверять американцев, что все идет хорошо. «Инициатива перешла на нашу сторону, – с энтузиазмом говорил он все в том же послании 1966 года. – Время теперь работает на нас. Нет никаких причин сомневаться в нашей решимости».

Но именно решимость-то и подвергалась эрозии – вместе с мерой доверия к Джонсону. Подсчитывая сообщаемые официальными источниками цифры ежедневных потерь се-веровьетнамцев и вьетконговцев, американцы все больше убеждались в их смехотворности. «К концу 1965 года уровень доверия к администрации упал до катастрофически низкой отметки», – пишет Джозеф Калифано, автор книги «Триумф и трагедия Линдона Джонсона» (1991). На одной рабочей встрече, состоявшейся в 1967 году, помощник Джонсона Гарри Макферсон с горечью обронил: «Президенту просто-напросто не верят».

Разумеется, Джонсон давно уже был известен своей склонностью к преувеличениям. Как-то он дал понять, что считает себя современным Линкольном, выросшим, как и он, в деревенской хижине. Мать живо откликнулась: «Оставь, Линдон, ты же прекрасно знаешь, что это не так, ты родился и получил воспитание в отличном загородном доме».

Но если в начале войны преувеличения в отчетах о боевых действиях просто забавляли, пишет Халберстам, «то потом, по мере всевозрастающего сопротивления противника и падения доверия к президенту по самым существенным вопросам, они уже не казались столь забавными».

Американцы постепенно осознавали, что правительство просто лжет им, и параноидальная таинственность Джонсона, отказ честно представить людям факты подрывали общественную мораль, жизненную энергию и веру людей в самих себя.

Склонность Джонсона к обману заражала и его аппарат, и правительство, и даже его военачальников. Когда кто-то из помощников уведомил президента, что командующий американскими силами во Вьетнаме генерал Уильям Уэстморленд собирается сделать какое-то публичное заявление о войне, Джонсон резко бросил: «Будет молчать… ибо только я могу дать ему то, чего он ждет». Скорее всего, пишет Халберстам, Джонсон имел в виду лишнюю звезду на погоны.

Черчилль и Рузвельт не только не позволяли себе обманывать людей хорошими новостями (или манипулировать ими), они настойчиво остерегали соотечественников от чрезмерного оптимизма, который может только сбить с толку. «Я против преждевременных изъявлений восторга, – говорил Черчилль в речи 30 сентября 1941 года. – И меньше всего хотел бы благостно глядеть в будущее. Повторяю, мы не должны расслабляться ни на минуту». После того как англичанам удалось в результате чудесным образом осуществленной в Дюнкерке эвакуации сохранить и свои силы, и немалую часть французской армии и благодарная нация ликовала в связи с этим успехом, Черчилль счел нужным отрезвить людей: «Войны при помощи эвакуации не выигрываются». И даже сообщая добрые новости, Черчилль остерегал от чрезмерного оптимизма: «Нам равно не следует впадать ни в пессимизм, ни в оптимизм… Бывает так, что развитие событий может заставить нас решить, будто худшее позади». После успешного для Британии воздушного сражения с «Люфтваффе» Черчилль отметил, что «наши люди правильно и мудро избегают выражения пустых или преждевременных восторгов. Сейчас не время для похвальбы и радужных прогнозов».

И даже после триумфального завершения войны против Гитлера Черчилль упрямо не хотел впадать в оптимизм, напоминая о продолжающейся еще войне на Тихом океане и угрозе коммунизма в Европе: «Конечно, очень хотелось бы сказать вам нынче, что все наши страдания и беды позади. На этой радужной ноте я мог бы со спокойной совестью закончить свою пятилетнюю работу в правительстве… Увы! Как и в самом начале, мне приходится говорить о том, как много еще предстоит сделать и что вы и впредь должны быть готовы к тяжелой работе, к напряжению ума и тела, к новым жертвам… Ни в коем случае нельзя терять бдительность».

И Черчилль, и Рузвельт честно предупреждали, что порой всего сказать они не смогут. И уже само это признание готовило людей к недомолвкам и даже некоторой дезинформации.

Черчилль говорил в палате представителей, что секретность – важное орудие войны. «Должно быть, уважаемые парламентарии не забыли, что в прошлом июне я осудил практику членов правительства ее величества слишком часто и откровенно рассуждать на публике о нашей военной политике. Ведь, естественно, все, что говорится, особенно о только что принятых или готовящихся решениях, изучается противником и может быть использовано против нас… По причинам, о которых я уже говорил, начиная с июня мы отказались от публикации ежемесячных сводок о наших потерях на море, и я предлагаю сохранить такое положение и впредь… Если я даже глухо намекну на существование какого-то важного замысла, выиграет от этого только противник».

В первые месяцы войны с терроризмом Буш также избегал соблазнов ложного оптимизма. С огромной настойчивостью он предупреждал американцев об угрозах, с которыми приходится сталкиваться как за рубежом, так и дома. «Президент Буш, – писала «Нью-Йорк таймс», – пытается подготовить страну к длительной и потенциально дорогостоящей войне. Несмотря на сразу пришедший успех бомбовых ударов по Афганистану, легких побед не предвидится… Президент нашел верный тон для разговора с американцами об их тревогах. Он откровенно говорил о том, что новые акты терроризма могут последовать в любой момент».

Столь же откровенно говорил он и о том, что война требует секретности. Заявляя в конгрессе, что «война с терроризмом включает тайные операции, которые не раскрываются даже в случае успеха», Буш, однако же, четко определил границы секретности, дабы не угодить в капкан лжи, куда столь регулярно попадал Джонсон.

Обман, за который он заплатил самую высокую политическую цену, – это обман конгресса. В то время как Черчилль и Рузвельт получили официальные полномочия объявить войну соответственно от парламента и конгресса, а Буш – согласие на военную акцию от совместной сессии палат, Джбнсон начал войну во Вьетнаме, основываясь на двусмысленной Тонкинской резолюции 1964 года.

Полная картина военно-морского столкновения американских и северовьетнамских судов, которое и вызвало к жизни эту резолюцию, наверное, до конца так и не прояснится. Ясно, однако же, что президент весьма произвольно истолковал полномочия, которые она дает исполнительной власти. Конгрессмены и сенаторы, проголосовавшие за Тонкинскую резолюцию, считает Конкин, «не отдавали себе полного отчета в сложности самой проблемы Северного Вьетнама, не сумели ясно определить цели, а также подсчитать, хотя бы приблизительно, предстоящие расходы. Но и администрация Джонсона не сделала ни того, ни другого, ни третьего».

Воспользовавшись некоторыми формулировками Тонкинской резолюции, Джонсон начал войну, не обсудив ее всесторонне с конгрессом. Более того, лишь по окончании войны – а длилась она десять лет, – конгресс урезал расходы на нее – расходы, на которые никто фактически не испрашивал разрешения.

Придя к власти, Черчилль немедленно озаботился тем, чтобы включить в состав правительства министров-лейбористов. Сделавшись премьер-министром в мае 1940 года, он сразу же связался с Климентом Эттли. На встречу последний пришел с членом парламента от лейбористской партии Артуром Гринбергом и на просьбу Черчилля войти в состав правительства ответил согласием. Тогда Черчилль предложил ему подготовить список конкретных кандидатур. В сформированном Черчиллем правительстве национального единства Эттли занял пост вице-премьера, а многие из его товарищей по партии заняли видные государственные посты.

Черчилль мог бы потребовать от своих политических противников отступного, следуя примеру Невилла Чемберлена, и близко не подпускавшего его к власти. Равным образом и Рузвельт мог испытывать соблазн утереть нос изоляционистам-республиканцам, не дававшим ему должным образом готовить страну к войне и тем самым ослаблявшим ее. Ведь они едва не провалили рузвельтовский законопроект о наборе в армию. В общем, месть была оправдана. Но ни один из них искушению не поддался.

Совсем напротив, Черчилль с готовностью включил своего непосредственного предшественника в кабинет, отказавшись, по словам историка Мартина Гилберта, «прислушиваться к воплям тех, кто требует немедленного изгнания Чемберлена… Всего лишь год назад он был самым беспощадным его критиком. А теперь твердо противостоял любым призывам скальпировать недавних соперников».

Равным образом и Рузвельт с приближением войны все больше склонялся к межпартийному диалогу. Он решил сформировать новый, объединенный кабинет – кабинет военного времени, что позволило бы ему удалиться от партийных свар, только затрудняющих перевооружение нации. Рузвельт назначил республиканцев Генри Стимсона и Фрэнка Нокса соответственно министрами обороны и военно-морского флота. В этой связи историк Джеффри Хэкер пишет: «Конгресс твердо и единодушно его поддерживал… Война превратила Рузвельта в нечто большее, нежели просто политического брокера или военачальника. Он сделался моральным примером для всей нации».

После Пёрл-Харбора патриотический подъем сразу же заглушил все партийные противоречия. Опрос, проведенный в январе 1942 года, показал, что 84 процента американцев поддерживают политику Рузвельта. Такой же дух, естественно, охватил Америку после 11 сентября 2001 года, и рейтинг Буша поднялся до заоблачных высот, зашкаливая, по некоторым подсчетам, за 90 процентов. Пока он следует благотворному примеру Рузвельта и Черчилля, чуть не ежедневно консультируясь с республиканскими лидерами сената и конгресса Томом Дэшлом и Ричардом Гепхардтом. «Это теперь его лучшие друзья, – сказал мне в октябре 2001 года один функционер-республиканец. – Президент берет их с собой повсюду, и, кажется, часа не проходит, чтобы он не поговорил с кем-нибудь из них».

В трудный для страны момент Бушу, как в свое время Черчиллю и Рузвельту, хватило государственной мудрости понять, что без поддержки конгресса, а также среди демократов ему своих военных планов не осуществить. Решение привлечь оппозицию на свою сторону оказалось чрезвычайно существенным.

Джонсон же, с другой стороны, всячески разжигал межпартийные распри, что только добавило ему врагов в годы войны. Используя все рычаги президентской власти, он нападал, высмеивал и всячески изничтожал критиков войны, называя их антипатриотами и смутно намекая на то, что они продают Америку. В результате такой политики, в основе которой лежит противопоставление «наших» и «не наших», страна раскололась, «голубям» противостояли «ястребы».

«Обычно войны сплачивают нацию, сближают людей, – пишет Дэвид Халберстам, – но на сей раз все вышло по-иному. Вместо того чтобы скрыть или уничтожить естественные трещины в обществе, эта война расширила их, превратив в пропасти».

И все же попытки Джонсона одурачить американский народ, прессу и конгресс бледнеют рядом с попытками одурачить самого себя. В конечном итоге корни провала Линдона Джонсона следует искать в его успехе по части самообмана. Джонсон отказывался выслушивать любые новости, кроме хороших. Сомневающихся, умеющих сказать «нет» скептиков держали от президента на почтительном расстоянии. «Стоило поделиться с Джонсоном сомнениями либо сказать ему, как в действительности обстоят дела, – вспоминает один из его бывших сотрудников, – как доступ к нему становился затруднен. Разумное становилось неразумным, рациональное – абсурдным… Чем громче роптала страна, тем прочнее Джонсон затыкал уши, изолируясь таким образом от действительности. Брешь доверия постепенно превращалась в нечто более грозное – брешь в действительности».

Главный советник Джонсона Макджордж Банди заметил где-то, что за «оговорки полагался пряник». Если бы военные и политические деятели были в 1965 году вполне откровенны друг с другом в том, что касается сроков и стоимости войны, пишет Халберстам, результат ее мог бы быть совершенно иным. Но администрация проводила «сознательную политику отказа иметь дело с реальными цифрами и реальными подсчетами, которые показали бы, что дело идет к полномасштабной войне. Окружение Джонсона работало плохо, но работало оно плохо именно потому, что он так хотел».

По мере того как критики Джонсона становились его врагами, Америку все сильнее раздирали противоречия, – такого не случалось со времен Гражданской войны. Высмеивая противников, скрывая информацию, мороча прессу, Линдон Джонсон возглавлял страну, расколотую на два лагеря – тех, кто готов предаться иллюзиям, и тех, кто к этому не готов.

Черчилль, с другой стороны, судя по его воспоминаниям о днях воздушной войны за Лондон, предпочитал открытый взгляд на действительность. «Всем нам тогда казалось, что Лондон, за вычетом прочных, современных зданий, постепенно превратится в развалины. Я всерьез беспокоился за судьбу его жителей». В бедственные для Франции времена поражения помощник Черчилля генерал Эдмунд Айронсайд записывал в дневник: «Мужество и опыт Уинстона – вне сомнений. Если его припереть к стене, он может отчасти потерять равновесие, но… присутствия духа не теряет ни при каких обстоятельствах». А сменивший Айронсайда генерал Алан Брук отмечает, что нашел Черчилля «исполненным достойного всякого восхищения мужества, с которым он готов нести выпавшее на его долю бремя… Мне кажется, он вполне отдает себе отчет в трудности вставших перед ним задач».

Сохранит ли Буш свойственное ему чувство перспективы, ведя войну с неведомым по самому своему существу противником? Картина, открывающаяся из особняка на Пенсильвания-авеню, 1600, часто бывает окутана туманом. Туман, понятное дело, возникает в результате столкновения теплых и холодных потоков воздуха. Когда в теплицу Белого дома, где уютно пребывают услужливые сотрудники, проникает морозный воздух извне, может сгуститься туман, в котором предметы утрачивают четкий контур, а чувство реальности притупляется.

Главное – сохранить реалистический взгляд на вещи и избежать самообмана, для чего пригласить в дом критиков и самому выйти на свежий воздух. Сдерживая слепую преданность, царящую внутри дома, противоположными взглядами, встречая критику вне его неопровержимыми фактами, сильный президент способен держать окна Белого дома чистыми, незамутненными даже в пору самых трудных испытаний – так, как это было в 1940-х годах.

Эпилог

Политические стратегии, описанные в этой книге, не просто доказали свою эффективность в плане завоевания власти, – они повысили качество демократии и послужили уроком потомкам. Каждый из деятелей, преследуя собственные интересы, в то же время совершенствовал политическую систему страны.

Апеллируя к патриотическим чувствам соотечественников, Рейган, де Голль, Черчилль и Линкольн несомненно способствовали прогрессу своих стран. Их крупнейшие завоевания вряд ли бы стали возможны, если бы им не удалось – как не удалось это Вильсону, Гору и Голдуотеру – объединить местнический интерес с интересом общенациональным.

При помощи триангуляции Джордж Буш и Билл Клинтон дали новый толчок развитию своих партий и сумели подвести их к решению тех проблем, которые оказались не по зубам предшественникам. Заставив республиканцев включить в программу пункт об участии государства в решении образовательных проблем, а демократов выйти из порочного круга зависимости от пособий, Буш и Клинтон выиграли выборы; но, помимо того, они способствовали решению критически важных для страны вопросов. Отказавшись от традиционного для французских социалистов требования государственной собственности на средства производства, Миттеран положил начало процессу превращения их в левую партию, адекватную неолиберальным ценностям современного мира.

Расколов демократов и завоевав их, Линкольн открыл дорогу к искоренению величайшего национального зла – рабовладения. Если иметь в виду, что на выборах 1860 года он получил всего 40 процентов голосов избирателей, трудно понять, как иначе мог он добиться мандата на столь коренное изменение нашей жизни. Иное дело, что его тактика победы через раскол противоположна тактике Ричарда Никсона, которая – как и многое иное в его карьере – не искупается должными достоинствами.

Реформаторские усилия Блэра и Коидзуми способствовали укреплению демократии в Англии и Японии, переломив влияние профсоюзов в одной стране и политической элиты – в другой, в то время как пример Макгаверна свидетельствует о том, какое тяжелое поражение может ожидать политика в конце пути.

Рузвельтовские «беседы у камелька» и теледебаты с участием Кеннеди обозначили прорыв в общественном восприятии демократических процессов. Оба подняли информацию на новый уровень, дав таким образом избирателю возможность избавиться от воздействия разного рода посредников, манипулировавших прежде их голосами в интересах тех или иных групп или лиц. Стало ли джонсоновское изобретение антирекламы «демократическим жестом»? Еще как стало! Избиратели получили возможность использовать конкуренцию политического рынка, чтобы заставить выборных лиц отвечать за свои грехи, которые некогда прочно хранились в их служебных сейфах – пусть даже результаты этого «насилия» оказываются порой отталкивающими.

Говоря гражданам правду о существующей угрозе и жертвах, которых потребует борьба с ними, Рузвельт, Черчилль и, насколько можно судить по нынешнему его поведению, Буш укрепляют национальное единство увеличивают меру зрелости и патриотизма, чего не удалось сделать в свое время Линдону Джонсону.

Ускорят ли технические новшества и технологии будущего наш политический процесс? Весьма вероятно. Создается впечатление, что каждый новый шаг на этом пути ведет в одном направлении – к более развитой прямой демократии. К большей степени народовластия. Естественно, важную роль в этом смысле предстоит сыграть интернету и политическому диалогу, который он стимулирует.

Но главное, к чему стремится автор, – показать, что, желая всего лишь хорошо сделать своё дело, политики приносят добро как бы между прочим. Пусть и преследуя эгоистические цели, удовлетворяя властные инстинкты, они оказывают нам поддержку и придают ускорение национальному прогрессу. Именно этот урок политической истории кажется мне наиболее убедительным: сам процесс наилучшим образом служит интересам тех людей, которые больше всего верят людям и преданнее всего служат им.