Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

Заявляя, что «партия, которая выдвинула на президентский пост Рузвельта и Трумэна, не нуждается в переменах», председатель профсоюза работников сталелитейной промышленности И.У. Абель выражал, по сути, позицию всех профбоссов. Символически включенный в комиссию по реформам как представитель организованного труда, он бойкотировал ее заседания.

Макгаверн и сам считал, что председательство в такой комиссии – «неблагодарная работа». Сформированная одним либералом, возглавляемая другим, она пыталась решить амбициозные задачи, не пользуясь поддержкой партии в целом. «Мы только раздражали людей», – вспоминает Макгаверн. И память ему не изменяет.

Едва комиссия разместилась в номерах вашингтонского отеля «Уотергейт», как со стороны профсоюзов «начался шквальный огонь». Джорджа Мини, как сообщалось, «приводила в ярость сама мысль о том, что партия нуждается в реформах», профсоюзы же в целом «продолжали бойкотировать слушания комиссии».

Враждебное отношение к ней распространилось быстро. Лестер Мэддокс, губернатор Джорджии, политик явно расистского толка, даже заговариваться начал, называя ее «рукой социалистического крыла демократической партии». Мини явно не нравилось стремление комиссии увеличить делегатское представительство женщин, молодежи и национальных меньшинств. Мало того, что реформы и без того были непопулярны среди партийных верхов, так Макгаверн без всякой нужды еще и лично отталкивал их от себя. Чуть ли не гордясь умением заводить врагов, он заявил, что, «если мы хотим возродить общество, мы просто должны приводить кое-кого в ярость, должны идти на политический риск».

В середине 1969 года слушания комиссии, проходившие в Чикаго, посетил сам мастодонт Дейли и удивил многих своим выступлением в поддержку реформ; в частности, он поддержал идею формирования делегатского корпуса на первичных выборах в штатах. Вместо того чтобы ухватиться за эту существенную уступку, Макгаверн, не удержавшись от соблазна в очередной раз насолить мэру, потребовал, чтобы он освободил от уголовных преследований участников демонстраций 1968 года. Дейли вспылил: «Если вы просите амнистии для нарушителей закона, я умываю руки». На следующий день заголовки чикагских газет гласили, что Дейли «поставил реформаторов на место».

Впоследствии Макгаверн сожалел о допущенной ошибке. «Лучше бы было, – пишет он в автобиографии, – просто поблагодарить мэра за поддержку наших реформаторских усилий, а чикагские дела оставить на усмотрение местных властей»… Сделано это, однако, не было, и последующие заседания и слушания комиссии показали, что подобного рода просчеты не способствуют популяризации реформ в широких партийных кругах. Макгаверн, кажется, не желал даже принимать во внимание элементарные требования протокола. Партийные шишки жаловались, что он не находит нужным уведомлять о заседаниях комиссии, происходящих на их собственной территории. Так, губернатор Техаса Престон Смит узнал об открывшихся у себя дома слушаниях из газетных сообщений. А член национального комитета демократической партии Маршалл Браун, узнав о планах комиссии, пришел в такую ярость, что «потребовал» удалить Макгаверна из пределов своего родного штата – Луизианы.

Но Макгаверн гнул свою линию. Признавая, что комиссия «задевает самолюбие некоторых деятелей», он в то же время нажимал на то, что «недостатки партии слишком велики, чтобы не обращать на них внимания». Пусть так, но слишком велики, чтобы не обращать на них внимания, были и недостатки самого Макгаверна. Поучительным было бы сопоставление с Тони Блэром. Тот ковровые дорожки в приемных профбоссов истоптал, постоянно консультируясь с теми самыми брокерами политической биржи, которых собирался сбросить с пьедестала. Вряд ли это доставляло ему удовольствие. Встречаясь с упрямыми леваками и профбоссами, Блэр, должно быть, чувствовал себя святым Даниилом, входящим в клетку со львами. И все же он упорно и искренне стремился найти общий язык с оппонентами. А когда это не удавалось, они хотя бы понимали, чего он хочет и почему.

Ну а Макгаверн почти не старался наладить отношения с лидерами собственной партии и привлечь их на свою сторону. Контакты с ними имели характер спорадический и к тому же искусственный, насильственный. Порой могло показаться, что он просто страшится подхватить какую-нибудь заразную болезнь, если проведет слишком много времени в обществе этих людей. Он уходил от прямого разговора, держал их на расстоянии – как врагов. Снобизм Макгаверна проступает даже в том, как он описывает свою встречу с мэром Дей-ли и его сторонниками. «Все они – на одно лицо, – вспоминает Макгаверн. – Средних лет, краснощекие, с тяжелой челюстью. В комнате плавали клубы дыма, подавали много мяса». Презрение к этим хорошо устроившимся в жизни парт-боссам мемуарист скрыть даже не пытается. В общем, становится ясно, что, даже если Макгаверну удастся провести свои реформы, самому ему успеха не видать.

Господи, как же много политиков, бизнесменов, ученых, просто гражданских служащих не в состоянии встретить прямой вызов. Они готовы вести долгосрочную политическую борьбу в стерильных условиях, но совершенно теряются при прямом столкновении или даже переговорах. Опыт неудачливого реформатора Джорджа Макгаверна убеждает в том, что в борьбе за власть прямой диалог насущно необходим. Даже и отстаивая свою программу, реформатор, если ему, конечно, небезразлично собственное будущее, должен уделять много времени убеждению оппонентов и не чураться терпеливого общения с противниками. В таком тонком деле, как реформы, независимо от того, в какой области они осуществляются, все зависит от дипломатии.

В конце концов комиссия Макгаверна представила свои рекомендации, которые, на что он и рассчитывал, произвели впечатление разорвавшейся бомбы: если их принять, полностью изменится физиономия американской политики. Начала комиссия с перечня злоупотреблений, способных потрясти любого современника. Прежние правила были настолько запутанны и настолько подстроены под интересы партийной верхушки, что некоторые штаты вообще обходились без писаных правил; в других рядовой избиратель был фактически лишен голоса. Например, в Калифорнии победителю доставались все голоса, полученные в ходе первичных выборов, проигравшие же даже не могли принимать участия в съезде. В общем, правила были составлены таким образом, чтобы сохранить статус-кво и блокировать новые идеи, новых людей, новые перспективы. Нынешний выборный процесс имеет такие недостатки: слишком большую роль играют деньги, все делается в спешке, у людей просто нет времени оценить достоинства каждого кандидата. Но при выдвижении хотя бы выдерживаются демократические нормы, результат зависит не от боссов, но от избирателя. Читая документы комиссии Макгаверна, попадаешь словно в иную политическую эпоху, хотя отстоит она от нас всего на тридцать лет.

Но самое скверное – правило солидарности, обеспечивающее большинству возможность диктовать свою волю на каждой стадии процесса. Если в каком-нибудь городке сто голосов распределились в пропорции 51 к 49, победителю отходят все сто. Таким образом, разрекламированные права «меньшинства» превращаются в чистую фикцию: применяя правило солидарности в ходе отбора делегатов, ими всегда можно пренебречь.

Комиссия предложила пакет радикальных мер, исключавших, в частности, тайные бюллетени и любую подтасовку голосов. Избирательный процесс начинается в год проведения съезда. Правило солидарности отменяется, все делегаты отныне избираются в ходе опред;ленной процедуры, будь то первичные выборы или партийные собрания, в которых могут принимать участие все члены партии. Партийным организациям штатов вменяется в обязанность «избавиться от былой дискриминации путем решительных шагов», направленных на представительство среди делегатов национальных меньшинств, молодежи и женщин.

Большинство этих предложений хоть и с большой неохотой, но было принято партийной элитой. Но одно застряло у многих как кость в горле. Макгаверн и его коллеги покушались на традицию делегирования на съезд сенаторов, конгрессменов, губернаторов штатов и высших партийных чинов «по должности». По новой системе ты либо побеждаешь на первичных выборах или партийном собрании, либо занимаешь место на галерее для гостей съезда.

В конце концов именно этот удар по привилегиям, которые избранные на свои должности лица считали естественными, на выборах 1972 года ударил бумерангом по самому Макгаверну. Этот неосторожный шаг, которого можно было избежать, установи Макгаверн нормальные отношения с лидерами партии, оказался единственной новацией, от которой впоследствии отказались… В рекомендациях комиссии Макгаверна была заложена еще одна мина: это были, собственно, не рекомендации, не предложения, это были директивы. В феврале 1970 года комиссия разослала председателям местных комитетов демократической партии циркулярное письмо, разъяснявшее порядок выборов делегатов на съезд 1972 года. Все, кто не последует новым правилам, окажутся за бортом.

Да, но откуда у комиссии, состоявшей из двадцати восьми членов, по преимуществу либералов, взялась власть диктовать условия всей партии? Ведь не только общепартийный референдум, не была проведена даже конференция, которая бы одобрила ее рекомендации. Полномочия комиссии базировались исключительно на резолюции о проведении реформ, принятой незначительным большинством голосов на злополучном съезде 1968 года. Однако же этой резолюции, брошенной, как кость, реформаторам под яростные выкрики демонстрантов и в условиях настоящего уличного побоища, было явно недостаточно, чтобы придать легитимность решениям, означавшим, по существу, дворцовый переворот в партии. В тот момент большинство парт-бюрократов рассматривали эту резолюцию как компромисс с либералами, долженствующий обеспечить их лояльность в условиях, когда столь тяжело добытая ими на первичных выборах победа была попросту отброшена. Но использовать такую ненадежную опору для осуществления крупномасштабных реформ – значит нарываться на большие неприятности. Быть может, деятельность комиссии Макгаверна была вполне праведной, но ей явно не хватало морального авторитета, который может быть обеспечен лишь общепартийным волеизъявлением.

Тем не менее сам Макгаверн был полон энтузиазма. Реформы – как и оппозиция войне во Вьетнаме – стали коньком его предвыборной кампании в президентской гонке 1972 года. «Комиссия по реформам, которую я возглавлял, – говорил он, обращаясь к аудитории одного нью-йоркского колледжа, – выработала новые правила, гарантирующие проведение максимально открытого и максимально чуткого к общественным настроениям съезда… В 1972 году ваш голос будет услышан». А выступая перед законодателями штата Мэриленд, Макгаверн торжественно заявил: «По трудному вопросу о политической реформе мы не отступим от нашей позиции ни на йоту… Повторения 1968 года я не допущу». Наконец, объявляя о своем намерении баллотироваться на пост президента США, он сказал: «Нам не нужно руководство, основанное на пиаровских технологиях или телевизионной рекламе; точно так же не нужны нам те, кто добивается командных позиций путем закулисных сделок».

Пара таких сделок на выборах ему бы явно не помешала.

Сначала основным соперником Макгаверна был Эдмунд Маски, баллотировавшийся четыре года назад на пост вице-президента в качестве напарника Хамфри. Но вскоре он сошел с дистанции, уступив место самому Хамфри. При сравнении претендентов могло возникнуть ощущение, что они играют по совершенно разным правилам. На первичных выборах Макгаверн использовал правила своей комиссии «на всю катушку», особо упирая на требование увеличить представительство молодежи и национальных меньшинств. Хамфри же – как до него Маски – искал поддержку среди «профессионалов». Но профи исчерпали себя. Новые правила изменили сам характер игры. Боссы утратили прежнюю роль, ход борьбы определяла масса рядовых участников.

О чем говорить, если даже себе боссы не могли гарантировать делегатские мандаты. Новые правила, отвергавшие чье-либо автоматическое участие в съезде, вынудили сотни сенаторов, конгрессменов, губернаторов, профсоюзных лидеров, руководителей местных партийных комитетов наблюдать за ходом съезда по телевидению. Гнев их достиг высшей точки кипения, когда, проиграв борьбу за мандаты людям Макгаверна, за бортом остались мэр Дейли и сформированная им делегация от штата Иллинойс. Сначала вышвырнуть Дейли вон, а затем обращаться к нему с просьбой обеспечить голоса выборщиков, – не лучшая тактика.

Разъяренные, ошеломленные, выброшенные на обочину, партбоссы поклялись отомстить. Поднявшись в три часа утра на трибуну общенационального съезда демократической партии, чтобы обратиться к его обессилевшим участникам, – сражения вокруг реформы, полномочий, партийной программы, самой номинации затянулись глубоко за полночь, – сенатор от Южной Дакоты убедился, что партия расколота так глубоко, как этого не было с 1948 года.

Его духоподъемная речь мало способствовала примирению с недовольными партийными функционерами. Вместо того чтобы попытаться хоть как-то сблизить позиции, Макгаверн воспользовался этой возможностью, чтобы в очередной раз обрушиться на тех самых боссов, чья поддержка ему потребуется на выборах. «Кому в демократической стране может понравиться признание в том, что вдохновение свое он черпает в тайных сделках за закрытыми дверьми? – громогласно вопрошал Макгаверн. – Судьбы Америки должны решаться народом, а не элитой, запершейся в комнате для совещаний». Трудно даже сказать, что более оскорбительно – нападки на политиков, привыкших к закулисным сговорам, или то обстоятельство, что большинство тех же самых политиков даже не были приглашены на съезд собственной партии, чтобы услышать проповедь Макгаверна своими ушами.

Макгаверн еще только принимал номинацию, а боссы, ругаясь вполголоса, уже задумывали, как бы подвести мину под его президентскую кампанию. И долго ждать не пришлось. Макгаверн споткнулся на самом старте. Как выяснилось, его напарник – кандидат в вице-президенты сенатор от штата Миссури Томас Иглтон, за предшествующие 12 лет был трижды госпитализирован по поводу душевной депрессии и дважды подвергался электрошоковой терапии. Этот факт Иглтон от Макгаверна утаил, и, когда история выплеснулась на страницы газет, для кандидата это стало тяжелым ударом.

Тем не менее Макгаверн по-джентльменски заявил, что «на тысячу процентов» доверяет Иглтону. Признав, что о его болезни он ничего не знал, Макгаверн тут же добавил: «А если бы и знал все то, что сенатор Иглтон сказал вам сегодня, все равно не колебался бы ни секунды [выбирая его напарником]».

Но разговоры не утихали, а консультации с медиками породили беспокойство у самого Макгаверна. На вопрос, справился бы бывший пациент с обязанностями президента страны, один из врачей Иглтона ответил: «Об этом я и думать не хочу». А другой признался, что почувствовал бы себя в этом случае «неуютно».

Партийная верхушка в панике объединилась против Иглтона. «Нью-Йорк таймс» призвала его отказаться от участия в выборах. «Представляется мучительно очевидным, – говорилось в газетной передовой, – что сенатор Макгаверн не приложил должных усилий к выяснению сильных и слабых сторон своего напарника».

Вскоре – всего через 18 дней после номинации – Иглтон вынужден был сойти с дистанции, – такого в истории президентских выборов в США еще не бывало. Вместо него Макгаверн выбрал шурина Кеннеди Сарджента Шрайвера, но позднее признавался, что «какие бы шансы побить Никсона ни были [у него] изначально, в этот момент все было кончено». Иглтон, со своей стороны, заметил, что вся эта история – всего лишь «камешек в лавине». На что Макгаверн возразил: «Пусть так, но любая лавина начинается с одного камешка».

Иных неприятно поразил сам выбор, сделанный Макга-верном. Других – напротив, черствость, которую он проявил, столь легко отказавшись от Иглтона. Третьих – и то и другое. Председатель комитета демократической партии штата Миссури осудил «совершенно безобразное» отношение к Иглтону, которое продемонстрировал Макгаверн, и добавил при этом, что в сложившихся обстоятельствах он и близкие ему люди уделят в ноябре больше внимания, сил и денег местным выборам, а также выборам в конгресс, нежели поддержке Макгаверна.

Подобно раненому пловцу, последний сделался объектом хищного внимания со стороны тех политических акул, которые жаждали его крови с самого начала. Профсоюзные лидеры и партбоссы дождались-таки своего часа. Макгаверн предпочитал не обращать внимания на эту враждебность, заявляя, что поддержка или отсутствие оной со стороны профсоюзов его не занимает, ну а глава одного из них обронил как-то, что и цента на него не поставит.

Врагом номер один, естественно, оказался Джордж Мини. Называя Макгаверна предателем, равнодушным к интересам народа, Мини готов был даже протянуть оливковую ветвь мира Никсону. «Прошу понять меня правильно, – обращался он к действующему президенту, – на предстоящих выборах я не буду голосовать ни за Макгаверна, ни за вас. Но с семейством Мини у вас проблем не будет», ибо жена и обе дочери, пояснял автор послания, собираются отдать свои голоса Никсону. Впервые за последние 17 лет АФТ/КПП отвернулись от кандидата-демократа.

Поскольку накануне съезда лишь треть из тридцати губернаторов-демократов выступили в поддержку Макгаверна, можно было ожидать, что он никаких сил не пожалеет, лишь бы перетянуть их на свою сторону. Но этого не произошло – другой у этого кандидата стиль. Наиболее остро атаковал Макгаверна будущий президент США, а в ту пору губернатор Джорджии Джимми Картер.

Преследуя собственные амбициозные цели, Картер возглавил движение «Кто угодно, только не Макгаверн». Выступая, по его словам, от имени группы губернаторов южных штатов, он заявил, что взгляды кандидата абсолютно неприемлемы для большинства избирателей Юга.

Входил в круг оппонентов Макгаверна и экс-президент Линдон Джонсон. В письме руководителям партии он заявил, что как многолетний лояльный член партии он поддержит решение съезда и проголосует за его номинантов; однако же демонстративно не назвал Макгаверна по имени и даже напомнил избирателям-демократам, что голос каждого из них – дело личной совести и личных убеждений.

Впоследствии Никсон писал, что, прочитав это письмо, испытал чувство благодарности к его автору. Что и неудивительно.

Макгаверн нанес Джонсону личный визит с просьбой о поддержке, однако же бывший президент не пожелал связывать себя обязательствами в отношении к одному из своих наиболее непримиримых некогда критиков. В последний момент Макгаверн в попытке «уладить отношения с традиционными субъектами власти, которых новые политики игнорируют», обратился к мэру Дейли. Тот формально принял протянутую руку, однако же и пальцем не пошевелил, чтобы поддержать Макгаверна реально.

С приближением дня выборов все больше и больше складывалось впечатление, что единственный человек в Вашингтоне, кто вполне одобряет действия Макгаверна, – это Ричард Никсон. Отстраненные Макгаверном влиятельные демократы, по сути дела, переметнулись в лагерь действующего президента. Так, бывший губернатор Техаса Джон Коннели (тот самый, что был ранен при покушении на президента Кеннеди) публично поддержал Никсона и даже принял активное участие в его предвыборной кампании. Недалеко от него ушли и другие видные деятели партии – люди, по убеждениям своим умеренные или даже консервативные, они были вовсе не против того, чтобы Никсон остался в Белом доме еще на один срок. На самом деле договориться с ним будет куда проще, чем с Макгаверном. По крайней мере он будет играть с ними на одной площадке – пусть и в другой команде.

Выборы превратились для Макгаверна в сущий ад. Никсон получил 47 миллионов голосов, он – всего 29. В поддержку Макгаверна выступили лишь традиционно либеральный Массачусетс и черный по составу населения Вашингтон, округ Колумбия. Он проиграл даже в своей родной Южной Дакоте.

Макгаверн оказался героем классической трагедии, которая имеет некоторые особенности. Затеянные им реформы были дальновидны и чрезвычайно актуальны; благодаря им сам процесс отбора кандидатов разного уровня был существенно демократизирован. Даже республиканцы, дабы не отстать от конкурентов, последовали тому же примеру. Но сам архитектор пал жертвой реформ – не потому что они были плохи, но потому, что собственная его спесь превосходила даже самолюбие тех самых партийных боссов, которых он собирался спихнуть. В критический для своей партии момент Джордж Макгаверн выступил не объединителем, а разделителем. И в конечном итоге потянул ее вместе с собой на дно.