Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Реформы Рузвельта сталкивались со все усиливающейся оппозицией, и, дабы осадить критиков, президент в четвертой своей беседе, 28 июня 1934 года, обратился к избирателям с вопросом: «Живется ли вам сегодня лучше, чем в прошлом году? Уменьшилось ли бремя долга? Надежнее ли стал банковский счет? Лучше ли условия на работе? Укрепилась ли ваша личная вера в завтрашний день?» Ответы выбили почву из-под ног критиков, что было особенно чувствительно в свете приближающихся выборов в конгресс. Почти 50 лет спустя практически те же самые вопросы повторил в президентских теледебатах 1980 года Рональд Рейган.

В ходе президентской кампании 1936 года радио вновь стало главным оружием в рузвельтовском арсенале. За месяц до выборов он обрушился в очередном своем выступление по радио на республиканцев за то, что в годы своего пребывания у власти они «одарили» страну «правительством, которое ничего не видит, ничего не слышит и ничего не делает». Победа его оказалась одной из самых убедительных в истории президентских выборов в Америке: он проиграл всего в двух штатах и опередил кандидата республиканцев Алфреда Лэндона на 11 миллионов голосов. В палате представителей у демократов оказалось 331 место против 104 у республиканцев, в сенате – 76 против 20. Спикер палаты представителей Сэм Рейберн сказал Рузвельту: «46 штатов из 48 нам достались исключительно благодаря вашим радиообращениям к стране».

Правда, в самом начале второго президентского срока Рузвельт допустил свою первую ошибку. Преисполненный решимости взять реванш у Верховного суда, который целой серией недавно принятых решений подрывал ключевые позиции Нового курса, Рузвельт объявил о намерении расширить его состав. Мол, работа становится непосильной, и нынешним судьям требуется помощь еще шести коллег. Идея была радикальной, и, чтобы завоевать сторонников, Рузвельту, наверное, стоило озвучить ее, как он и привык, по радио. Но президент почему-то решил обнародовать свой план на пресс-конференции. Она состоялась 5 февраля 1937 года. Пренебрегая собственным опытом, Рузвельт на сей раз говорил только с журналистами, а стране свои мотивы изложить не удосужился.

В такой игре ему было не победить. Отказ использовать в данном случае привычную форму «беседы у камелька» стал исключением, которое подтвердило эффективность радио. С самого начала пресса обрушилась на план Рузвельта как сырой и диктаторский, да и в конгрессе поддержка стремительно пошла на убыль. Согласно опросам института Гэлла-па, к концу февраля план Рузвельта одобряли менее 40 процентов избирателей. Он опомнился и почти месяц спустя изложил план по радио, но было уже поздно, – он тихой смертью скончался в конгрессе. Сэм Розенман сетовал, что этого могло и не быть, просто надо было должным образом представить его людям.

Извлекая опыт из этой ошибки, Рузвельт максимально использовал возможности радио, когда в Европе запахло войной. Благодаря «беседам у камелька» Америка гораздо глубже начала осознавать угрозу, исходящую от нацистской Германии и императорской Японии. В борьбе с традиционным американским изоляционизмом и глубоким разочарованием, охватившим нацию после окончания Первой мировой войны, Рузвельт со всей энергией стремился донести до соотечественников подстерегающую их опасность.

В щести беседах, состоявшихся между 3 сентября 1939-го и 27 октября 1941 года Рузвельт с тревогой говорил о росте фашизма в Европе. Каждый шаг, все больше втягивающий Америку в борьбу с ним, президент сопровождал очередной беседой, объясняя необходимость именно таких действий и призывая народ поддержать его. Часто задаются вопросом о разумном балансе политического руководства и учета общественного мнения. Мастерство, с которым Рузвельт в цикле своих блестящих «бесед у камелька» вытащил народ из болота изоляционизма, сделав его участником мировой войны с фашизмом, показывает, как следует направлять общественное мнение, вместо того чтобы тащиться у него в хвосте.

Конечно, участие в войне – самая большая жертва, которую любое правительство может попросить у своего народа. Речь ведь идет не просто о деньгах – о жизни людей.

Интимный характер радиообщения фактически давал Рузвельту возможность присесть за домашний стол, принять вместе с членами семьи участие в спорах о войне, дать совет, убедить в том, что такая жертва необходима.

Сразу после того, как 3 сентября 1939 года Германия вторглась в Польшу, что положило начало Второй мировой войне, Рузвельт поплыл по радиоволнам. Месяцами убеждал он конгресс внести поправки в Акт о нейтралитете, не позволявший ему продавать оружие союзникам. Памятуя о том, как потопление американских торговых судов втянуло страну в Первую мировую войну, конгресс запретил продавать оружие воюющим сторонам. Через три часа после того, как Британия и Франция объявили Германии войну, Рузвельт вышел в эфир с настоятельным призывом модифицировать акт таким образом, чтобы эти страны могли покупать у США оружие за наличные и переправлять его в Европу на своих судах, то есть по принципу «платишь – транспортируешь».

Обращаясь к замершей в тревоге нации, Рузвельт не скрывал своих симпатий в начавшейся войне. «До половины пятого нынешнего утра, – говорил президент, – я вопреки всему надеялся, что какое-нибудь чудо предотвратит еще одну истребительную войну в Европе, остановит германскую агрессию против Польши… Как бы сильно ни хотелось нам оставаться в стороне, мы просто вынуждены отдавать себе отчет в том, что каждое слово, звучащее в эфире, каждое судно, бороздящее моря, каждое сражение оказывает воздействие на наше будущее… Наша страна останется нейтральной страной, но я не могу просить всех американцев оставаться столь же нейтральными в своих мыслях. Даже нейтральный человек имеет право оценивать факты. И даже нейтрального человека нельзя просить заглушить голос собственной совести».

Созывая специальную сессию конгресса, Рузвельт вновь заговорил по радио о необходимости внести поправки в Акт о нейтралитете. Перед этим выступлением, согласно цифрам, приведенным журналом «Форчун», отмену соответствующих статей акта поддерживало 50 процентов опрошенных; к 21 сентября эта цифра выросла до 70; 4 ноября Акт о нейтралитете был принят в новой редакции.

После того как военная машина Германии стремительно прокатилась по Скандинавии и Нидерландам, Рузвельт вновь вышел в эфир, чтобы предупредить: очередной жертвой Гитлера будет Франция. 26 мая 1940 года он заявил напуганным соотечественникам, что Соединенные Штаты нацистская агрессия врасплох не застанет. Во время речи президента посещаемость нью-йоркских театров и кинозалов упала на 80 процентов – все прильнули к своим домашним радиоприемникам. «Среди нас много таких, кто в прошлом закрывал глаза на происходящее за рубежом, ибо люди искренне верили в то, что говорили им их же сограждане: европейские события нас не касаются; что бы там ни было, мы в любом случае будем идти своим мирным, не имеющим в мире аналогов путем». Но теперь, с нажимом продолжал Рузвельт, «наша задача состоит не только в том, чтобы наращивать производство, но и в том, чтобы в полной мере подготовиться к чрезвычайным ситуациям, которыми грозит нам будущее». Обнародуя намерение обратиться к конгрессу с просьбой о выделении дополнительных средств на оборону, Рузвельт заявил: «Как и вы, я готов… во всеоружии встретить нынешнее критическое положение».

Несколько месяцев спустя в очередной беседе Рузвельт заговорил о возобновлении мобилизации на военную службу. Впрочем, одиозных выражений «призыв», «воинская повинность» он избегал, напирая лишь на необходимость укрепления нашей «армии в мирное время», которая существует «для одной-единственной цели – защиты нашей свободы». В палате представителей законопроект прошел, хотя и большинством всего в один голос, и к 1 ноября 1940 года в американской армии было 1,2 миллиона новых рекрутов и еще 800 тысяч резервистов.

В ход подготовки нации к войне, к чему Рузвельт прилагал большие усилия, вмешались президентские выборы. С самых времен Джорджа Вашингтона не было еще в истории Америки случая, чтобы президент оставался в Белом доме более двух сроков (это попытался сделать Теодор Рузвельт, но безуспешно; к тому же и попытка была предпринята не сразу по истечении второго срока).

Франклин Делано Рузвельт всячески демонстрировал нежелание участвовать в выборах, однако же в конце концов согласился, мотивируя свое решение тем, что «совесть не позволяет оставаться глухим к призывам послужить своей стране».

Естественно, борьба разгорелась вокруг вопроса об американском участии в войне. Кандидат-республиканец Уэнделл Уилки бросил Рузвельту прямой вызов: «Если его обещание не допустить участия наших парней в чужих войнах стоит столько же, сколько обещание сбалансировать бюджет, можно считать, что они уже в пути». В радиообращении от 30 октября прозвучал ответ Рузвельта: «Я говорил это ранее и не устану повторять: ваши сыновья не будут участвовать в чужих войнах».

Среди выборщиков Рузвельт одержал убедительную победу – 449 на 82; правда, в голосах избирателей разрыв оказался не столь велик.

В журнале «Бродкастинг» можно было прочитать: «В этих выборах умелое использование радиовещания оказалось самым значительным из поддающихся учету факторов». В том же духе высказалось и другое издание – «Вэрайети»: «Избрание Рузвельта на третий срок с особой силой продемонстрировало безграничные возможности американского радио. Выборы 1940 года оказались, скорее, не политическим состязанием, но спором между газетами и радио, который должен был решить, кто оказывает большее, воздействие на широкую публику. И когда газеты в подавляющем большинстве высказались против продления полномочий на третий срок, Рузвельт обратился к народу напрямую, через радиоэфир».

Тем временем с падением Франции положение Великобритании становилось все более и более отчаянным. У нее уже элементарно не хватало материальных средств, чтобы в одиночку сражаться с Гитлером. Рузвельт широким жестом выдвинул программу поставок вооружения, оплата которых будет произведена после окончания войны, – она получила наименование «ленд-лиз». И вновь он использовал в пропагандистских целях радио. Растолковывая смысл программы, он нашел простую метафору – уподобил ленд-лиз садовому шлангу, который одалживаешь соседу, чтобы тот потушил пожар. «Неужели вы в этот момент потребуете с него 15 долларов? Нет, конечно, вы просто дадите ему шланг, попросив вернуть его, когда надобность в нем отпадет». Конечно, он несколько лукавил – танки, самолеты, военные суда, патроны после боя вернуть не так-то просто, – но удачно найденный образ помог ему убедить аудиторию.

Две недели спустя Рузвельт предпринял новый шаг в своей кампании по превращению Америки в «арсенал демократии». На сей раз он драматически апеллировал к истории: «Никогда еще начиная с Джеймстауна и Плимутского камня наша цивилизация не подвергалась такой опасности, как сегодня… Нацистские хозяева Германии ясно дали понять, что собираются не только устроить на свой лад материальную и интеллектуальную жизнь дома, но и поработить всю Европу, а затем, используя ее ресурсы, и весь мир».

Речь президента слушали 59 процентов взрослого населения Америки, и две трети поддержали президента. На его стороне оказался и конгресс, принявший в марте 1941 года закон о ленд-лизе.

4 сентября того же года США оказались еще на шаг ближе к войне – эскадренный миноносец американских ВМС «Грир» столкнулся с немецкой подлодкой. Неделю спустя Рузвельт заговорил об этом эпизоде в очередной «беседе у камелька». Вот как он его описал: немцы без всяких на то оснований выпустили по «Гриру» две торпеды. Они «обстреляли наш эскадренный миноносец без предупреждения и с явным намерением его потопить… С международными бандитами, атакующими наши суда и убивающими наших граждан, общепринятый язык дипломатии невозможен… Видя гадюку, намеревающуюся вас ужалить, вы не дожидаетесь, пока она действительно выпустит яд, вы бьете. Нацистские подлодки и военные катера – гадюки Атлантики… Само их присутствие в водах, которые Америка считает жизненно важными для обеспечения своей безопасности, взывает к нападению… Наступило время действовать».

Шаг за шагом Рузвельт использовал радио, чтобы заставить слушателей понять: участие Америки в мировой войне неизбежно и необходимо.

И когда японская атака на Пёрл-Харбор 7 декабря 1941 года вынудила США вступить в войну, у него не было необходимости спорить с изоляционистами. Но пораженцев, которых приводила в ужас немецкая и японская мощь, все еще хватало. В цикле «бесед у камелька» – четыре в 1942 году, столько же в следующем, три в 1944-м – Рузвельт всячески поднимал американский дух, призывал к упорному труду, который обеспечивает рост промышленности, сглаживал неизбежные трудовые конфликты, способные расстроить военное производство.

Главное же – он, как прежде, разговаривал с американцами, своими «друзьями», убеждал, вел сквозь мрак войны. И радио служило ему для этого оружием столь же мощным, сколь и танки с пулеметами.

ПРИМЕР ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ – УСПЕХ И НЕУДАЧА
ДЖОН КЕННЕДИ С ПОМОЩЬЮ ТЕЛЕВИДЕНИЯ ВЫИГРЫВАЕТ ВЫБОРЫ, КОТОРЫЕ ВЫИГРАТЬ БЫЛО НЕЛЬЗЯ, А РИЧАРД НИКСОН ПРОИГРЫВАЕТ ТАМ, ГДЕ НЕЛЬЗЯ БЫЛО ПРОИГРАТЬ

Если суть радио – душевная близость, то в чем суть телевидения? Именно этот вопрос лежит в основе состязания между Кеннеди и Никсоном в 1960 году.

Джон Ф. Кеннеди понял, что телевидение – способ продемонстрировать свой блеск и харизму, ум и глубину. Он понял, что различие между радио и телевидением заключается всего лишь в том, что в одном случае картинка есть, а в другом – нет. И не жалел усилий на то, чтобы сделать эту картинку как можно более привлекательной и подвижной.

Никсон же, в свою очередь, видел в телевидении лишь инобытие радиовещания, то есть упор делал по-прежнему на слова, а не на визуальный образ. Он полностью упустил суть телевидения. Подобно актеру времен немого кинематографа, совершенно потерявшегося в мире звука, Никсон мучительно пытался понять, как же воспользоваться телевидением, но так и не преуспел.

Между тем на этой разнице держались все выборы.

Перед вами два кандидата. Обоим за сорок, оба – ветераны Второй мировой, у обоих за плечами 14 лет участия в публичной политике. Кто бы ни победил, Америка получит первого президента из поколения солдат. Но из них двоих только один – Кеннеди – осознал, что именно поколенческий сдвиг и все, что за ним стоит, – это и есть ключ к победе, и потому, подобно участнику конкурса красоты, все бросил на то, чтобы соответственно выглядеть и наилучшим образом сыграть свою роль.

Более того, Кеннеди, по словам историка Дэвида Авербаха, да и других, стал первым политиком, кто «добровольно превратил себя в телетовар». Золотой мальчик – выходец из династии политиков, наделившей его жизненной силой и амбициями, Кеннеди обрел свой магнетический образ не волею случая, но годами сознательных усилий и тренировки. Вслед за своим отцом, Джозефом Кеннеди, он ничего не оставлял на волю случая.

Даже природу. Да, у Джона Кеннеди были хорошие гены, но далеко не всегда он был столь неотразим, как в последние годы жизни: тонконогого, хронически простуженного молодого сенатора не кто иной, как Линдон Джонсон, назвал как-то болезненным маляриком. Действительно, в юности он то и дело болел, часто пользовался при ходьбе костылями, а в 1954 году попал в больницу, где ему сделали операцию на спинном мозге. В ту пору он дважды оказывался в критическом состоянии, даже священника приглашали. К концу 1950-х Кеннеди вроде поправился, и, по воспоминаниям близкого ему Теодора Соренсена, поездки в Палм-Бич и кварцевая лампа помогли ему скрыть болезнь. Страдал Кеннеди и от хронической болезни Аддисона, когда адреналиновые железы плохо выделяют кортизон. Даже его брат Бобби шутил, что, кусая Джона, комар подвергает себя большому риску. Но к выборам 1960 года бледная немочь превратилась в настоящего греческого бога. Как ему это удалось? С помощью кортизона. Лекарственное средство «преобразило» лицо Кеннеди – а вместе с ним и его политическое будущее.

Хотя клан Кеннеди формировался в традиционной политической среде Бостона, представители его раньше многих других поняли, что современных политиков делают средства массовой информации, и прежде всего телевидение. Папаша Джо, некогда и сам крупный голливудский продюсер, сохранил тесные связи в печати, на радио и телевидении, и сын его унаследовал веру старика в возможности СМИ и людей СМИ. По словам историка Дэвида Бернера, телевидение «позволило Кеннеди представить себя публике скорее не как политика, но независимую силу морального возрождения». Не испытывая недостатка в средствах, клан Кеннеди нанял лучших лоцманов, ведущих Джона по глубинам и мелководью СМИ.

Баллотируясь в 1952 году в сенат, Кеннеди стал одним из первых американских политиков, кто использовал в предвыборной кампании телевизионную картинку. Сочетая незатейливые песенки с клипами, в которых кандидат пожимает руки избирателям, посещает заводы, разговаривает с молодежью, команда Кеннеди создала прообраз современной политической рекламы.

Кеннеди проходил экранные тесты, снимаясь на различном фоне и в разных костюмах. Всячески демонстрируя молодость и энергию, он бессчетно фотографировался на яхтах, футбольных площадках и т.д. Даже не оправившись еще от болезней, Джон Кеннеди всегда строго следил за тем, чтобы выглядеть человеком отменного здоровья.

После неудачной попытки добиться вице-президентской номинации на безнадежно проваленных демократами выборах 1956 года он взял на себя роль посла партии, представив делегатам общенационального съезда Эдлая Стивенсона в качестве соискателя президентского кресла. Речь – как и сам оратор – получила восторженные отзывы. Именно тогда «Нью-Йорк таймс» назвала его кинозвездой. Молодой сенатор Джон Кеннеди начал превращаться в ДФК, фигуру общенационального масштаба, любимца партии и явного кандидата на будущих президентских выборах.

Наводя на себя дополнительный лоск, Кеннеди написал – или за него написали – книгу, ставшую бестселлером, – «Профили мужества», в которой изобразил самые яркие в американской истории проявления политической отваги. Рекламируя свое сочинение по телевидению, автор сделал очередной шаг в гостиные американских домов. Режиссер из Голливуда Дор Шари даже попросил его прочитать закадровый текст в фильме о демократической партии. «Да и найдешь ли на эту роль, – пишет Дэвид Бернер, – кого-то лучшего, нежели автор бестселлера о политической стойкости, чей телевизионный облик становился все более и более привычным?»

Заявив о своем намерении участвовать в президентских выборах 1960 года, Кеннеди также ясно дал понять, что собирается пройти горнило первичных выборов – шаг рискованный и по тем временам необычный. Преисполненный решимости доказать, что католик способен привлечь симпатии избирателей даже в протестантских штатах вроде Западной Виргинии, Кеннеди вел кампании агрессивно и продуманно, с использованием телевидения, представлявшего его избирателям в нужном образе. Снова с экрана звучали песенки, но на сей раз их исполнял не кто иной, как Фрэнк Синатра, на мотив своих знаменитых «Великих ожиданий».

На Кеннеди работали пять ведущих медийных специалистов. Трое из них – Чарлз Гуггенхайм, Тони Шварц и Дэвид Сойер – станут на ближайшие два десятилетия крупнейшими телеархитекторами американского политического мира.

Озирая политический пейзаж в начале президентской кампании 1960 года, приходишь к четкому выводу, что уже в самом начале гонки Кеннеди получил бесспорное преимущество человека, осознавшего роль телевизионного экрана. Когда еще Маршалл Маклюэн отметил, что телевидение будет неизменно подогревать «истинно нарциссическое чувство человека, загипнотизированного увеличением или уменьшением собственного образа при помощи новой техники», и Кеннеди, этот творец собственного мифа, был счастлив возможностью передать на всю страну блеск семьи и имени. Он, пишет Маршалл Маклюэн, «использовал телевидение столь же умело, сколь Рузвельт использовал радио. С помощью телевидения Кеннеди сумел утеплить самый институт президентства – в функциональном, и в чисто образном его виде».

Ирония ситуации, однако, заключалась в том, что Кеннеди бросил вызов человеку, который, по мнению многих, и сам вполне овладел медийной техникой, – вице-президенту Ричарду Милхаузу Никсону. С какой стороны ни посмотри, Никсон просто не мог проиграть выборы 1960 года. Потребовались мастерское использование своей природной харизмы одним кандидатом и целая серия поразительных промахов со стороны другого, чтобы чаша весов все же склонилась в сторону Кеннеди.

За спиной у Никсона было восемь лет совместной работы с самым, быть может, популярным из всех американских президентов. Повсеместно признанный герой Второй мировой войны Дуайт Эйзенхауэр своей неотразимой улыбкой держал всю Америку в плену два срока подряд. Он был переизбран подавляющим большинством голосов даже после того, как едва не умер от инфаркта. Несмотря на то что на годы его правления пришлось три экономических спада, покинул он Белый дом в ореоле такой славы, которая не снилась никому из американских президентов послевоенного периода.

Ну а Джон Кеннеди с самого начала дал своему сопернику большую фору: всего лишь во второй раз за всю историю Америки в президентскую гонку включился католик. Первого, любителя пожевать сигару губернатора штата Нью-Йорк Альфреда Смита сокрушил в 1928 году Герберт Гувер. С учетом антикатолических предрассудков, распространенных в южных и пограничных штатах, без поддержки которых демократу президентских выборов не выиграть, шансы Кеннеди выглядели ничтожными.

Но тут Никсон неожиданно дал согласие на участие в четырех телевизионных дебатах – новинке того времени – со своим телегеничным соперником. Это был смелый шаг, против которого Никсона остерегал Эйзенхауэр. Но Никсон верил в свои силы. И для этого были основания – если кто из американских политиков и мог – по крайней мере до 1960 года – сказать: на телевидении я как дома, то это был Никсон.

Репутация охотника на коммунистов и шпионов побудила республиканских партбоссов выбрать его в 1952 году партнером Эйзенхауэра. Получилось отлично сбалансированное сочетание. Никсон был молод, Эйзенхауэр стар. Никсон – из Калифорнии, Эйзенхауэр – из Пенсильвании. Никсон – консерватор, Эйзенхауэр – умеренный. Никсон давно уже считался боевым конем партии, бывший же генерал – инженю на политической сцене.

Однако вскоре после съезда разгорелся скандал, в результате которого Никсон вполне мог стать первым номи-нантом на вице-президентский пост, который вынужден сойти с дистанции еще до выборов. Кампания только набирала ход, когда на первой полосе «Нью-Йорк пост» появилась шапка: «ТАЙНЫЙ ФОНД НИКСОНА! ТАЙНЫЙ ФОНД БОГАЧЕЙ ПОЗВОЛЯЕТ НИКСОНУ ВЕСТИ ОБРАЗ ЖИЗНИ, НЕСОВМЕСТИМЫЙ С ЕГО ЗАРПЛАТОЙ!» Эта история стала настоящей головной болью для всей партии, а особенно для самого Эйзенхауэра. Гордый своей репутацией человека честного и неподкупного, он дал понять, что подумывает о том, как бы избавиться от Никсона. Попросил Томаса Дьюи, человека, известного в партии своей кристальной честностью, связаться с Никсоном и убедить его самого снять свою кандидатуру.

Отчаянно стремясь хоть как-то смягчить удар, Никсон принялся лихорадочно искать способ заставить Эйзенхауэра изменить свое решение. В конце концов он сделал ставку на телевидение и радио.

Двадцать семь часов подряд сенатор Никсон работал над речью в своем люксе лос-анджелесского отеля «Амбассадор», оторвавшись лишь на часовую разминку в гостиничном бассейне. Это был Никсон во всей своей красе – одинокая рабочая лошадь, готовая загнать себя, лишь бы выбраться из ямы.

Так свои речи не репетировал, наверное, никто из американских политиков, а в студии Никсону помогал один из лучших знатоков своего дела, Тед Роджерс. «Члены телевизионной команды, – вспоминает свидетель, – усадили Никсона за стол, затем подняли на ноги, и это повторялось раз за разом… правая рука лежит на столе… Левая в кармане брюк… Патриции Никсон было строго велено расположиться как можно непринужденнее в кресле, повернув голову под определенным углом и слегка улыбаясь».

Никсон предстал перед 58-миллионной – самой большой в истории телевидения – аудиторией в строгом сером костюме и темном галстуке. Хотя на карту была поставлена вся политическая карьера, говорил он с силой и уверенностью. Никсон вспоминал свое скромное детство, защищал фонд, говорил Америке, что «у Пат нет норковой шубы. Но у нее есть достойное республиканское пальто. К тому же я не устаю повторять, что она отлично выглядит в любой одежде». Самый патетический момент наступил, когда Никсон, сознательно следуя примеру Рузвельта, использовавшего в президентской кампании 1944 года своего пса Фалу, заявил, что и у него завелся домашний любимец. Один приверженец из Техаса, поведал Никсон аудитории, подарил моим дочерям Трише и Джулии пятнистого кокер-спаниеля. Дети назвали его Чекерсом. «И что бы там кто ни говорил, – продолжал Никсон, глядя прямо в камеру, – мы от него не откажемся». Впоследствии Никсон отмечал, что, даже и не будучи еще уверен, что все кончится благополучно, в этот момент он «испытал ощущение, которое всегда бывает при хорошо сделанном деле».

Америка была тронута. Один никсоновский советник опасался, что речь покажется слишком тривиальной, но, «увидев плачущего лифтера», понял, что ошибался. Телезрителям Никсон показался «персонажем из фильма Фрэнка Кап-ры, неким «мистером Смитом», который отправился в Вашингтон и столкнулся с теми самыми проблемами, что преследуют мистеров смитов по всей Америке».

Во всех уголках страны надрывались телефоны – люди выражали поддержку бойцу-кандидату. Помощники так и говорили ему: «Телефоны словно с цепи сорвались, все – за вас!» Национальный комитет республиканской партии в одном только Вашингтоне зарегистрировал 300 тысяч писем и телеграмм в поддержку Никсона, подписанных более чем миллионом граждан. Другой историк, Герберт Пармет, пишет: «Речь «Чекере» укрепила политический авторитет Никсона ничуть не меньше, чем дело Олджера Хисса»..

Конец страданиям Никсона положил своей неотразимой улыбкой и протянутой рукой Эйзенхауэр – «ладно, парень, нам по пути».

Впоследствии Никсон говорил, что из всей этой истории он извлек один урок: «Когда разворачивается политическая кампания и ты оказываешься под огнем, важны не факты, но то, как они выглядят». Отныне телевидение стало для него трибуной эффективного и успешного общения с народом.

Но решение принять вызов Кеннеди основывалось не только на вере в телевидение как таковое; помимо того, Никсон был чрезвычайно высокого мнения о себе как полемисте. Он начинал на этом поприще еще в средней школе, а как политик закрепил за собой репутацию умелого переговорщика после странной встречи с советским лидером Никитой Хрущевым, – она вошла в анналы под названием «кухонной дискуссии».

Показывая русскому диктатору американскую выставку в Москве, Никсон немало удивился, когда Хрущев в присутствии прессы вдруг затеял с ним теоретический спор о политике. Разглядывая устройство телевизионной студии, Хрущев захватил инициативу и какое-то время не выпускал ее, уверяя американского вице-президента в том, что про коммунизм тот знает только одно – его надо бояться.

Когда парочка оказалась в типичной американской кухне, Никсон опомнился и упрекнул Хрущева в обструкционизме: «Вы мне слова не даете сказать, только и знаете, что сами говорите!»

Читавшие стенограмму «дискуссии» были поражены, как это русскому сразу удалось захватить инициативу. И все же в конце концов победителем предстал Никсон благодаря фотографам, изобразившим его в «виде человека, возвышавшегося над Хрущевым».

Пребывая в эйфории от успешного использования телевидения и «победы», одержанной в дискуссии, Никсон буквально ухватился за предложение Кеннеди провести теледебаты. Гонка шла на равных, это было ясно всем. Сентябрьский опрос, проведенный институтом Гэллапа, показал, что Никсон опережает соперника всего лишь на один процент; таким образом, дебаты должны были сыграть решающую роль.

Ради чего Никсон, действующий вице-президент, согласился вступить в публичный спор с малоизвестным сенатором от Массачусетса? Даже Тед Соренсен не может найти внятного ответа на этот вопрос: «У Никсона не было никаких причин рекламировать Кеннеди».

Но историк Эрл Мазо считает, что Никсон был убежден в победе… В 1952 году он удержался в качестве кандидата в вице-президенты благодаря умелому использованию телевидения; пика популярности он достиг после «кухонной дискуссии» 1959 года с Хрущевым. И вот, сочетая полемику и телевидение, он решил, что победные аргументы в споре обернутся лишними голосами на выборах.

Не последнюю роль – для Никсона это характерно – играла и паранойя. Настороженно относившийся к либеральной прессе Восточного побережья Никсон был убежден, что от печатного слова беспристрастности ему не добиться. Телевидение и должно было ликвидировать эту фору. Он считал, что перед камерой сделает то, что ему удается лучше всего, – обратится к избирателям напрямую и завоюет их голоса.

Но Никсон лучше смотрелся на кукурузных полях Айовы, чем на телеэкране. «Его стиль, – пишет один политолог, – отличался простотой и приземленностью, что могли оценить лишь провинциальные городки». В личном общении, продолжает он же, 47-летний Никсон выглядел «привлекательным, худощавым… подвижным и здоровым американцем, с чисто выбритым, очень мужским лицом». Но телевидение – иное дело: «Глубокие глазницы и тяжелые брови отбрасывали на лицо густую тень, и на экране оно выглядело угрюмым. Когда же по ходу дискуссии Никсон раздражался, телевидение поднимало температуру этого раздражения до ярости».

Уже само решение участвовать в дебатах было спорным, но Никсон усугубил этот шаг, отказавшись работать со специалистами в ходе подготовке к встрече с соперником. Эйзенхауэр предложил ему в качестве консультанта телепродюсера Роберта Монтгомери, человека, как он выразился, знающего толк в освещении, гриме и иных аспектах телесъемки. Будучи уверен, что справится и так, Никсон отказался.

Кеннеди все делал правильно, Никсон же совершал ошибку за ошибкой.

Накануне дебатов Кеннеди постоянно консультировался со специалистами. Никсон же так толком и не подготовился.

Кеннеди подошел к встрече с соперником отдохнувшим и загоревшим; Никсон выглядел «бледным и изможденным».