Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

Масштабы приватизации вышли далеко за пределы предвыборных обещаний Ширака. Закон 1986 года предусматривал денационализацию 65 предприятий в течение ближайших пяти лет. Но половину из них Шираку удалось приватизировать буквально в одночасье. «Если бы этот темп сохранился, – пишет Шмидт, – правительству удалось бы сделать за три года то, на что изначалы о отводилось пять». По его словам, лишь кризис фондовой биржи 1987 года сбил волну приватизации. Но обретшие свободу компании процветали. Число акционеров во Франции быстро выросло более чем в пять раз, от полутора миллионов до восьми, мощный рост экономики позволил Шираку провести закон о сокращении налогов для корпораций и физических лиц – что еще нужно политику?

Почему же Миттеран позволил Шираку разрушить свой социалистический карточный домик? Он что, умом тронулся? Ну да – как лиса. Сунув противнику голову в пасть, Миттеран лишил его козырного туза. Подобно тому как Бобу Доулу оказалось нечего сказать после того, как администрация Клинтона реформировала систему пособий, понизила уровень преступности и свела бездефицитный бюджет, Ширак, осуществив приватизацию, оказался ни с чем. Если уже все сделано, чем он собирается заняться на президентском посту?

Решение Миттерана отдать Шираку правительство и принять свою программу окупилось с лихвой: у правых вышел весь пар. Что же касается Ширака, то использовать растерянность противника для удовлетворения жажды власти он смог – и не сумел справиться с собственным успехом. Утратив путеводную звезду, он сбился с пути. После впечатляющих достижений первых нескольких месяцев премьерства он захромал и все никак не мог выровнять шаг.

В своих мемуарах «Годы перемен» Генри Киссинджер прекрасно описывает качества, необходимые политическому лидеру. «Долг государственного деятеля, – замечает он, – состоит в том, чтобы объединить опыт народа и собственные представления о жизни. Если он забежит слишком далеко вперед, потеряет свой мандат; если подчинится обстоятельствам, – потеряет контроль над происходящим». Если Миттеран «забежал слишком далеко вперед», то Ширак просто ощутил себя в вакууме. Утратив привлекательные для публики вопросы, решением которых определялось бы его руководство, Ширак оказался жертвой обстоятельств. Когда иранская канонерка атаковала французское судно, а затем во время попытки угона самолета в Женеве были убиты французские граждане, Ширак порвал с Ираном дипломатические отношения. В Ливане приверженцы иранского режима захватили в заложники французов, и Ширак, подобно Картеру и Рейгану, увяз в тяжбе с Тегераном. Понукаемый правым крылом своей партии очистить «Францию для французов», Ширак пытался ограничить иммиграцию, но пошел по этому пути слишком далеко и в непродолжительном времени столкнулся с 30 тысячами разъяренных демонстрантов, вышедших на улицы Парижа под лозунгами протеста против мер, ограничивавших право иммигрантов на получение французского гражданства. Беспомощно плывя по течению, Ширак даже в собственном лагере начал сталкиваться с трудностями, когда его министр культуры выступил против плана премьера усилить государственный контроль над средствами массовой информации и художественным творчеством.

Пока Ширак мучительно стремился обрести почву под ногами, Франсуа Миттеран сосредоточился на сфере, где можно было увеличить свою популярность, – внешней политике. Уделяя много внимания обороне и разоружению, Миттеран предпринимал меры, направленные на укрепление отношений, с одной стороны, с Советским Союзом, с другой – с франкистской Испанией. «Он упрямо твердил о необходимости построить сильную Европу и улучшить экономическое положение во Франции, – пишет биограф Миттерана. – …В одной телепередаче он заявил, что желал бы видеть «Европу, наделенную единой политической властью», что обеспечит ей подлинную безопасность. Вскоре после того Миттеран встретился с канцлером Колем, и… впоследствии два лидера сошлись на идее создания франко-германского союза».

Пока Миттеран собирал жатву со своих достижений во внешней политике, Ширак ломал голову над тем, как справиться с постоянно растущей безработицей дома. Но это и была, как неустанно подчеркивал Миттеран, его, Ширака, проблема. В конце концов, разве он не дал своему премьеру карт-бланш в осуществлении экономической политики? И если она буксует, приходится ли в том винить Миттерана – государственного деятеля?

Подобно тому как триангуляция позволила Клинтону составить программу, основанную на системе социально-нравственных ценностей, и тем самым, поднявшись над партийными разногласиями, обратиться ко всей Америке, Миттеран прибег к той же политике, и на месте партийного лидера и идеолога появился лидер нации. «Стратегия, основанная на разделении власти, которой Миттеран следовал в 1986 – 1988 годах, – отмечает Норткат, – предоставила ему уникальную возможность существенно откорректировать свой имидж. Теперь он вел себя как президент, не имеющий более партийных привязанностей, как третейский судья всего народа».

Были и другие совпадения. В 1996 году Клинтон сознательно изменил свой образ: на месте любителя гамбургеров, похожего на сотни тысяч таких же, как он, появился человек в строгом темном костюме – почтенный лидер нации; и таким он оставался по крайней мере до появления Моники Левински. Равным образом, отмечает Норткат, «сожительство способствовало росту популярности Миттерана. Он сделался отцом нации, беспристрастным арбитром, архитектором промышленной модернизации, защитником стабильности». При этом Миттеран продуманно создал себе образ человека – объединителя, преисполненного решимости защищать конституцию, ставящего ее выше любых партийных интересов.

Вновь обретенную уверенность в себе Миттеран подчеркивал еще и тем, что держал соотечественников в напряжении относительно своих будущих президентских амбиций. Пока Ширак метался из стороны в сторону, Миттеран твердо представлял себя миру бесспорным лидером Франции, а дома всячески избегал участия в политических сварах.

Рейтинг его популярности, упавший с 48 процентов в 1981 году до 33 в 1985-м, подскочил через три года до отметки 56. Согласно исследованию, проведенному к шестилетней годовщине его избрания, 58 процентов французов считали, что это был правильный выбор. Согласно тем же опросам, его президентский рейтинг уступал только деголлев-скому.

С приближением даты выборов Миттеран начал вялую кампанию, охотно предоставляя Шираку рыть могилу самому себе. Президент, отмечает Жюль Френд, «не озаботился составлением списка новых предложений для Франции. Он вел кампанию как кандидат, которому люди просто должны верить… От социалистического прошлого Миттеран не отрекался, однако более всего упирал на стремление объединить французов, заразить их трезвой решимостью достойно встретить экономические вызовы 1990-х годов… построить сильную Францию в объединенной Европе».

В результате пришел политический триумф. За Миттерана проголосовали не только левые, но и умеренные, и даже часть правых, которые предпочли его заметавшемуся Шираку. Не прошло и двух лет после тяжелого удара, пережитого в 1986 году, как Миттеран вновь праздновал победу, опередив соперника на 14 пунктов.

Отчасти Миттеран выиграл, потому что перестроил свою деятельность. Передав повседневные дела премьер-министру, он сумел вырасти как политическая фигура. Занимаясь возвышенным и отдавая мирское на откуп союзнику, он укрепил свой авторитет и расширил популярность. Поучительнейший урок для любого, кто имеет дело с корпоративными структурами – абсолютная власть может привести к абсолютной катастрофе, и случаются времена, когда лучше всего отступить в сторону, и пусть выкручивается кто-нибудь другой.

Тем не менее, отмечая успешное применение триангуляционной стратегии, важно подчеркнуть, что все трое – и Клинтон, и Миттеран, и Буш – сохранили верность своей политической базе. По-настоящему никто из них свой электорат от себя не оттолкнул. Просто они нашли способ переиграть политических оппонентов, используя их собственное оружие.

При всем при том триангуляция – это вовсе не стопроцентная гарантия успеха. Возьмем для примера случай Нельсона Рокфеллера, бывшего губернатора штата Нью-Йорк и вечного кандидата на президентский пост, – ему предстояло убедиться, что сдвиг влево от основного течения означает политическое забвение.

ПРИМЕР ОДИННАДЦАТЫЙ – НЕУДАЧА
НЕЛЬСОН РОКФЕЛЛЕР ПОПАДАЕТ В МЕЖПАРТИЙНУЮ РАСЩЕЛИНУ

Вполне могло бы показаться, что неограниченные финансовые возможности, громкое имя, шестнадцатилетний стаж работы на посту губернатора самого крупного в ту пору по населению штата, харизма, отличный аппарат, наконец относительная симпатия со стороны прессы – всего этого вполне достаточно для избрания президентом, особенно при неоднократных попытках. Тем не менее Нельсон Олдрич Рокфеллер, этот аристократ до кончиков ногтей, трижды (в 1960, 1964 и 1968 годах) боролся за право представлять республиканскую партию на общенациональных выборах и трижды проигрывал. И даже когда после вынужденных отставок Ричарда Никсона и Спиро Агню Джералд Форд назначил его вице-президентом, Рокфеллер продержался всего два года и на первом же съезде был забаллотирован.

В чем же дело? Ведь Рокфеллер триангулировал. Но именно его стремление стереть идеологические различия – то самое стремление, что столь удачно осуществили Миттеран, Клинтон и Буш, – сыграло с ним злую штуку, положив конец политической карьере. В чем же, повторяю, состояла его ошибка? Какой урок можно извлечь из его падения? В чем сила и в чем ограниченность триангуляции как политической стратегии? И чему может научить его поражение тех, кто сомневается в самой идее?

По нынешним меркам Рокфеллер далек, очень далек от типичного республиканца. Но в 1950 – начале 1960-х годов крыло Голдуотера – Рейгана еще составляло в республиканской партии явное меньшинство. Господствовало старое наследие либерализма, в этом смысле рядом с Рокфеллером стояли такие деятели, как губернаторы Пенсильвании и Массачусетса Билл Скрэнтон и Фрэнк Сарджент. Сенатор от той же Пенсильвании Хью Скотт координировал силы республиканцев-либералов в верхней палате парламента, а сенаторы Джейкоб Джавитс (Нью-Йорк), Мак Мэтиас (Мэриленд) и Клиффорд Кейс (Нью-Джерси), как правило, голосовали по гражданским правам и иным щекотливым для республиканцев вопросам одинаково с либералами из другого лагеря вроде Хьюберта Хамфри (демократ от Миннесоты). Партия сдвигалась влево, отвергая консерватизм, исповедовавшийся в 1920—1930-е годы, когда Франклин Делано Рузвельт и Гарри Трумэн наносили республиканцам одно за другим болезненные поражения. Пять раз подряд они проиграли – такого еще не было в американской истории. Претенденты, поднявшиеся на поверхность в 1940– 1950-е годы, Уэнделл Уилки, Томас Дьюи и Дуайт Эйзенхауэр – все они уже были умеренными, все интернационалисты, отстаивавшие гражданские права и большинство социальных программ. Они тяготели к центру и всячески стремились замазать межпартийные различия. Такого же разлива республиканцем был и Нельсон Рокфеллер.

В ту пору географический центр партии находился на северо-востоке, в Нью-Йорке, точнее говоря – на Уоллстрит. Так что, когда Нельсон Рокфеллер впервые задумался о карьере публичного политика, он обратил свои взоры к традиционной твердыне демократов – креслу губернатора штата Нью-Йорк. Именно из Капитолия в Олбани катапультировался в Белый дом Франклин Рузвельт, и именно там губернаторы новых призывов Эл Смит и Херберт Леман ковали либеральный образ своей партии. Губернатор штата Нью-Йорк, которому Рокфеллер собирался бросить вызов, такой же мультимиллионер, как и он, живший в соседнем особняке на Гудзоне, Аверелл Гарриман также намеревался использовать свое положение в президентской гонке 1956 года.

В борьбе за губернаторский пост Рокфеллер рассчитывал на триангуляцию. Он присвоит проблемы демократов, их электорат и даже их стилистику.

Нельсон Рокфеллер был прирожденным либералом. У его деда, Джона Д. Рокфеллера, была репутация жулика, грабителя с большой дороги, но семья всегда считалась прогрессивной. Во время Гражданской войны, еще не разбогатев, Рокфеллеры укрывали беглых рабов. По словам Теодора Кайта, автора книги о президентских выборах 1964 года, прадед Нельсона Спеллман был начальником железнодорожного вокзала в Огайо и, пользуясь этим положением, помогал рабам перебираться в Канаду. На деньги семьи был открыт первый в США женский колледж для черных. В общей сложности Рокфеллеры передали на нужды негров и разного рода институтов для черного населения Америки 80 миллионов долларов. Нельсон Рокфеллер дорожил этим наследием. «Я горжусь тем, что моя семья и я сделали для образования негров, – говорил он в 1958 году, – а также для таких негритянских организаций, как Городская лига и Национальная ассоциация содействия прогрессу цветного населения».

За пост губернатора штата Нью-Йорк Рокфеллер боролся в 1958 году, отстаивая «либерально-гуманитарные ценности». Не уступая Гарриману в либеральной риторике, Рокфеллер окрашивал свою кампанию признаниями такого рода: «…богатейший в стране штат сталкивается с многочисленными проблемами, включая расовые конфликты, недостаток жилья, загрязненность больших городов, рост преступности, правонарушения подростков». Триангуляция оправдалась – Рокфеллер опередил Гарримана более чем на полмиллиона голосов.

В инаугурационной речи Рокфеллер говорил о необходимости откорректировать демократический процесс: «Нельзя рассуждать о равенстве людей и народов, не поднимая одновременно над домами знамена с лозунгами социальной справедливости… Кто поверит нашей озабоченности положением людей в отдаленных краях, если нужду испытывают наши собственные граждане?»

Преисполненный решимости вернуть партии Линкольна симпатии черных избирателей, губернатор Рокфеллер щедро финансировал и посылал лучших людей в Бюро по гражданским правам при генеральном прокуроре штата и Комиссию штата по борьбе с дискриминацией. Более того, в борьбе за расовую интеграцию Рокфеллер поддерживал систему школьных автобусных перевозок – явная ересь правого толка. В 1972-м губернатор наложил вето на «антиавтобусный» закон, который грозил парализовать будущие попытки преодолеть расовый дисбаланс в школах.

Не ограничиваясь борьбой за черный электорат в штате Нью-Йорк, Рокфеллер начал заигрывать с растущей городской общиной пуэрториканцев, опередив таким образом Буша на целых сорок лет. Он не жалел сил и времени в попытках наладить связь с нью-йоркскими жителями латинского происхождения, даже посещал языковые классы Берлица, чтобы овладеть разговорным испанским.

Губернатор Рокфеллер сделался сущим кошмаром для консерваторов, он приватизировал один демократический лозунг за другим. Если вы либерал, то голосовать против него не имело никакого смысла.

Расходы на пособия в штате Рокфеллер увеличил с 400 миллионов до 4 миллиардов долларов и, соответственно, поднял налоги, собрав в общей сложности на 277 миллионов больше, чем раньше. Энергичнее, чем любое иное выборное лицо в Америке, Рокфеллер ратовал за свободу абортов. В 1970 году, за много лет до судебного разбирательства по делу «Ру против Уэйда», он, убедив законодателей штата легализовать аборты, взял верх над влиятельным епископатом Нью-Йорка и его агрессивным пресс-секретарем, кардиналом Куком. До самого конца политической карьеры Рокфеллера многие борцы за право на жизнь будут именовать его не иначе как «убийцей».

В ассамблее голоса по этому вопросу разделились в соотношении 76 к 73, в сенате 31 к 26. Два года спустя Рокфеллер наложил вето на законопроект, отменявший легализацию абортов. «Не вижу, – говорил он, – никакого оправдания этому акту, который вернет в Средние века сотни тысяч женщин».

Отходил Рокфеллер от республиканской ортодоксии и в вопросе о смертной казни. Подписав законопроект, предполагавший высшую меру за убийство полицейского, он отказался расширить границы ее применения. Когда это ограничение в 1973 году было признано антиконституционным, Рокфеллер выступил и против нового закона о высшей мере.

Во внешнеполитических вопросах Рокфеллер выказывал себя убежденным интернационалистом во времена, когда изоляционистские тенденции в республиканской партии еще далеко не умерли. В конце Второй мировой войны он был самым активным из членов семейства, ратовавшим за передачу участка земли Организации Объединенных Наций, на котором и поныне стоит здание секретариата. Особенно его интересовали дела на латиноамериканском континенте – на протяжении всех 1940-х годов Рокфеллер настойчиво обращал взоры соотечественников на Латинскую Америку.

Казалось, его политика творила чудеса. На демократическом коньке он раз за разом въезжал в Капитолий штата и установил рекорд, будучи избранным на губернаторский пост четыре раза подряд. Демократы были совершенно беспомощны в борьбе с ним. За что бы они ни выступали, Рокфеллер уже был тут как тут и поддерживал идею, и финансировал ее, и осуществлял.

Но у него была своя проблема. Дело в том, что Рокфеллер хотел быть не просто губернатором штата Нью-Йорк, но и президентом Соединенных Штатов Америки. И ему предстояло с горечью убедиться в том, что то, что срабатывает в одном из самых либеральных штатов страны, не распространяется на всю Америку.

Расстелив красный ковер перед либералами – добро пожаловать к нам, республиканцам, – Рокфеллер совершил роковую ошибку: забыл предварительно укрепить базу. Пока он заигрывал с прогрессистами, консерваторы за его спиной свернули ковер, и Рокфеллер остался в изоляции.

Искусный мастер триангуляции вроде Буша мог отклониться от ортодоксии в вопросах образования и бедности, но в вопросах абортов и налогов он сохранял твердость. Клинтон двигался к центру, обращаясь к проблемам пособий и уменьшения бюджетного дефицита, но он никогда не предавал левых в делах образования, здравоохранения и экологии. Рокфеллер же рвал с республиканской ортодоксией где только мог. Он двигался налево тотально.

Любой руководитель, намеревающийся проводить в своей организации реформы, должен учитывать урок Нельсона Рокфеллера – чем больше меняешь, тем больше нужно оставлять неизменным. Это позволяет сохранить верность друзей, которые в обмен позволяют менять то, что необходимо.

Как мог Рокфеллер поддерживать аборты, выступать против смертной казни, увеличивать налогообложение, выказывать себя интернационалистом и бороться за школьные автобусы, оставаясь при этом республиканцем?

Такой вопрос неизбежно встал перед его товарищами по партии.

С истечением второго президентского срока Эйзенхауэра (1960) прогрессивное нью-йоркское крыло начало постепенно терять свои позиции. На разного рода собраниях все больше требований выдвигал правый фланг. Эти требования носили по преимуществу идеологический характер, но объяснялись в большой степени географией и экономикой. Население Америки, имея в виду его плотность, сдвигалось с Северо-Востока на Запад и Юг. Соответственно «мейн-стрит» – главная улица провинциального городка – в борьбе за господство в республиканской партии бросала вызов Уолл-стрит. Мелкие хозяева и консерваторы с религиозным уклоном начали огрызаться на большой бизнес и банкиров с Востока. Естественно, именно Нельсон Рокфеллер, учитывая его происхождение, положение и взгляды, сделался излюбленной мишенью.

Взрыв произошел в 1964 году. Нельсон Рокфеллер – представитель республиканского истеблишмента с Востока – схватился в борьбе за выдвижение на президентский пост с сенатором от Аризоны Барри Голдуотером.

Голдуотер играл на струнах «холодной войны» и паранойи, все еще преследовавшей крупные слои населения страны. Один обозреватель политической сцены писал, что «Нью-Йорк, эта штаб-квартира восточного истеблишмента, подвержен социалистическому и коммунистическому влиянию больше, чем. остальные 49 штатов». В глазах избирателей-республиканцев из этих штатов Нельсон Рокфеллер – глава народной республики Нью-Йорк никак не мог быть лидером партии – их партии.

А тут еще, словно его либерализма и без того недоставало, чтобы разъярить республиканских правых, Рокфеллер развелся с Мэри Тодхантер Кларк, матерью пятерых своих детей, на которой был женат 32 года, и по прошествии всего лишь 14 месяцев женился на 37-летней Маргарите «Хэппи» Фитлер Мэрфи. Случилось это меньше чем за год до начала первой президентской кампании, и худшего времени Рокфеллер выбрать не мог. В представлении верующих консерваторов с Запада и Юга, а также католиков с Северо-Востока развод означал жирную политическую «двойку». В таких делах американская невинность все еще была в полной силе. Доныне лишь одному из претендентов на Белый дом – Эдлаю Стивенсону – случалось разводиться, он дважды терпел неудачу.

«Говорить о политике республиканцев в 1964 году, – пишет Теодор Уайт, – умалчивая при этом о разводе и новой женитьбе Нельсона Рокфеллера, так же невозможно, как невозможно говорить о развитии конституционной системы в Англии, умалчивая о стремительном браке Генриха Второго и Элеоноры Аквитанской».

Когда Рокфеллер вступил во второй брак, продолжает Уайт, организация «Молодые чикагские совершеннолетние за Рокфеллера» с треском развалилась. Бывший сенатор от Коннектикута, многолетний друг Рокфеллера Прескотт Буш (глава клана, который даст Америке двух президентов) заклеймил его «разрушителем американских домов». Рокфеллер принимал на себя стрелы, направленные не только против него лично, но и против новой жены, которая оставила ради Нельсона прежнюю семью. Уайт отмечает, что среди американских избирательниц царило настроение, которое можно выразить так: «Я не пущу в Белый дом женщину, бросившую своих детей».

На республиканских первичных выборах в Калифорнии – главном поле битвы между Рокфеллером и Голдуотером – обнаружился куда больший интерес к матримониальным делам одного из претендентов, нежели к идеологическим расхождениям соперников. Рождение незадолго до начала этих выборов Нельсона Рокфеллера-младшего, первенца в новой семье, только подбросило поленьев в разгоревшийся костер.

Опрос общественного мнения, проведенный за месяц до начала первичных выборов, показал, какую беспощадную жатву собрал развод. Голдуотер, ранее отстававший от Рокфеллера на 17 пунктов, теперь опережал его на пять. Он продолжал наращивать преимущество и в конце концов, обеспечив себе голоса калифорнийских делегатов съезда, оставил соперника за бортом.

Зачем понадобился Рокфеллеру риск развода? Это был человек высокомерный и по большому счету в политике дилетант. Он полагался на удачу и был готов со всей энергией бороться за президентский пост. Но дисциплины, которой требует политика, Рокфеллер не признавал. В глубине души он не желал, чтобы избиратели навязывали ему свои взгляды, даже на протяжении тех года или двух, что уходят в целом на избирательную кампанию.

Подобно Биллу Клинтону, Нельсон Рокфеллер не желал подчинять свое поведение политическому интересу.

Зализывая раны поражения, Рокфеллер убеждал подхватить антиголдуотеровское знамя губернатора Пенсильвании, умеренного республиканца Уильяма Скрэнтона, назвавшего как-то Голдуотера «опасной личностью». Скрэнтону удалось привлечь на свою сторону бывших сторонников Рокфеллера.

Как вспоминает Джозеф Персико, дабы не уйти окончательно в тень, Рокфеллер решил «донести до избирателя позицию меньшинства и тем самым противопоставить нечто политическому экстремизму Голдуотера».

Что его поезд не остановить, губернатор штата Нью-Йорк, конечно, понимал. Но в противостоянии Голдуотеру он рассчитывал завоевать сердца рядовых членов партии. Увы! Она менялась прямо у него на глазах, только понял он это слишком поздно.

Едва Рокфеллер в 1964 году поднялся на трибуну съезда республиканской партии, как на него обрушился оглушительный свист. В отчете «Нью-Йорк таймс» можно прочитать, что захлопывание и топот вынудили Рокфеллера огрызнуться: «Иным из вас, дамы и господа, мои слова могут не нравиться, но это правда». Прерывали его постоянно, но Рокфеллер покинул трибуну с улыбкой и под аплодисменты такого же Дон Кихота в рядах республиканцев, как и он сам, конгрессмена от Нью-Йорка и будущего мэра этого города Джона Линдзи.

Так отчего все-таки триангуляция подвела Рокфеллера? Почему он споткнулся там, где Буш, Клинтон и Миттеран успешно довели свои партии до центра?

Рокфеллер неверно оценил настроения в собственной партии. Джордж Буш видел, что республиканцам не нравится выглядеть бессердечными в отношении бедных, как видел он и то, что молодые родители хотели бы сделать что-нибудь для школ, в которых учатся их дети. Клинтон понимал, что страх перед преступностью и обеспокоенность тем, что на пособия тратятся огромные средства, глубоко проникли в сознание демократов самого разного толка, и потому по этим направлениям можно перемещаться в центр без риска потерять голоса. Миттеран отдавал себе отчет в том, что его собственная партия убедилась в провале социалистического эксперимента, и решил, что дело жизни можно отложить в долгий ящик, сохранив при этом партийную опору.

Но Рокфеллер упустил момент, когда контроль над партией захватил мелкий бизнес Юга и Запада с его консервативной психологией. Магнаты Уолл-стрит и их наследники, стоявшие в финансовом отношении столь прочно, что вполне могли позволить себе немного либерализма, уже не играли прежней роли. Очень богатые уступили власть в партии работяге среднему классу. А для среднего класса высокие налоги, увеличивающиеся расходы на пособия, школьные автобусы означали угрозу его и без того хрупкому благополучию.

В отличие от Буша, Клинтона и Миттерана Рокфеллер порвал идеологические связи с основной массой своей партии. Он отклонялся от магистрали, где только мог, ни в чем не сохраняя верность идее. А ведь между триангуляцией и простой сменой вех существует разница. Рокфеллер и сам это понимал. Когда один аргентинский журналист спросил его: «Сеньор Рокфеллер, почему вы так и не стали президентом?» – он ответил: «Я выбрал не ту партию». Он говорил даже, что президент Трумэн еще в 1945 году пытался убедить своего молодого помощника сменить партийную принадлежность, но Рокфеллер отказался, пояснив: «Предпочитаю вести людей вперед, нежели тащить их вспять».

Однако «роман» Нельсона Рокфеллера после поражения 1964 года далеко еще не закончился: он предпринял очередную попытку, особенно в свете сокрушительной победы Джонсона над Голдуотером, каковая стала для него чем-то вроде реванша. Многим американцам – и республиканцам в том числе – Рокфеллер казался теперь воплощением благоразумия, чей голос заглушила небольшая группа крикунов-экстремистов, захватившая контроль над партией и провалившая выборы. Многие считали, что ныне, когда флирт республиканской партии с консерватизмом завершился такой катастрофой, Рокфеллер вполне может стать фаворитом республиканцев на выборах 1968 года.

Но после того, как президент Джонсон вовлек США в полномасштабную войну во Вьетнаме, нарушив тем самым свое предвыборное обещание «не заставлять американских парней делать то, что ради себя же должны делать азиатские парни», события приняли неожиданный оборот. Призывные повестки получали сотни тысяч молодых людей, десятки тысяч погибли или пропали без вести, и в этой обстановке в политической жизни страны происходили буквально тектонические сдвиги, чреватые электоральным землетрясением. Джонсон стал живым воплощением бездумной эскалации войны, человеком, заставившим полмиллиона американских солдат сражаться с крепким и упорным противником. Пацифистское движение набирало силу с каждым месяцем.

Страна начала сдвигаться влево, и Рокфеллер снова пропустил этот момент. Он походил на штабных французских генералов, о которых говорят, что каждую новую войну они начинают, «будучи прекрасно готовы к предыдущей». Это был трагический и поучительный урок: куда проще неторопливо размышлять об итогах прошлого, нежели предвидеть и готовиться к будущему. Проморгав движение республиканской партии от Уолл-стрит к «мейн-стрит», Рокфеллер проморгал и полевение всей страны в связи с войной во Вьетнаме.

Ветры 1964 года слишком быстро меняли направление. В ту пору Рокфеллер был чересчур большим либералом, чтобы выиграть номинацию; окажись он тогда в центре, мог бы добиться успеха. Но четыре года спустя, когда всегдашние левые склонности могли принести ему поддержку студентов, выступавших против войны, Рокфеллер пошел не тем путем – его хотели бы видеть во главе движения за мир, а он поддержал войну. Рокфеллер всегда строил свою идеологию на антикоммунизме, что и понятно, учитывая его родословную. Много ли назовешь американцев, на которых персонально нападали Карл Маркс и Владимир Ильич Ленин? Так что антикоммунизм был у него в крови.

Легендарный либерализм этого человека понуждал его постоянно предъявлять свои верительные грамоты антикоммуниста, так чтобы общественное сознание не воспринимало его за слишком уж левого. Подобно Джонсону, он разделял общую позицию американского истеблишмента, сформулированную в инаугурационной речи Кеннеди: «…мы заплатим любую цену, вынесем любое бремя, справимся с любыми трудностями, встанем на защиту любого друга и выступим против любого врага, лишь бы сохранить и приумножить свободу».

В своей биографической книге «Великолепный Рокфеллер» Джозеф Персико называет своего героя «ястребом», который «видел в коммунизме угрозу системе, на которую молится его семья и его страна. Война во Вьетнаме была войной против коммунизма, следовательно, это справедливая война».

Выходя с протестом против войны на улицы, миллионы молодых людей тщетно пытались определить кандидата, который мог бы выступить с таких же позиций на выборах 1968 года. Демократы никак не могли определиться с Джонсоном. Естественным выбором казался Роберт Кеннеди, бывший генеральный прокурор и брат убитого президента-героя, но, несмотря на явное противодействие войне, которую тот же брат и начал, он поначалу колебался. В кругу республиканцев бровку в предвыборном забеге занял старый и испытанный антикоммунист Никсон.

Левые обратили свой печальный взор к Рокфеллеру. Но либерал-республиканец, отнюдь не утративший президентских амбиций, не обнаруживал никакого желания стать, коль скоро речь идет о войне во Вьетнаме, левее Джонсона. Более того, он готов был, кажется, пожурить его за недостаточно активные и успешные действия. Левые искали рыцаря мира, а в Рокфеллере нашли сторонника еще более решительных военных операций. В решающий момент либералы настолько в нем разочаровались, что Рокфеллер безнадежно отстал от маршевого хода истории…