Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)

ПРИМЕР ВТОРОЙ – НЕУДАЧА
ПРОВАЛ КРЕСТОВОГО ПОХОДА ГОЛДУОТЕРА

Рональд Рейган походил на Барри Голдуотера как две капли воды – и в то же время абсолютно от него отличался.

У обоих практически не было разногласий, они соглашались буквально во всем – достаточно прочитать их заявления. И тот, и другой в основу своей политической программы положили противостояние коммунизму и Советскому Союзу.

Задолго до Рейгана, еще в 1964 году, Голдуотер так озвучил свою позицию: «Я совершенно убежден, что наше положение в «холодной войне» изменится к лучшему в тот самый момент, когда мы со всей определенностью заявим, что Соединенные Штаты не считают бандитскую клику Хрущева законным правителем русского, да и любого иного народа… Признав Советский Союз, мы в огромной степени сыграли ему на руку».

Точно так же и Голдуотер, и Рейган большое внимание уделяли федеральным расходам и разбуханию правительственного аппарата. Замечания Голдуотера касательно федерального правительства звучат как предвестие рейганов-ских времен. «Правительство должно начать отход от целого ряда программ, находящихся за пределами его конституционных прерогатив, – писал Голдуотер в своем знаменитом манифесте «Сознание консерватора». – Я имею в виду программы социального обеспечения, образовательные программы, сельское хозяйство, муниципальные структуры власти, общественное строительство, городское строительство и иные виды деятельности, которые могут более эффективно осуществляться на уровне местного руководства либо частными организациями, а также отдельными лицами».

Оба рассматривали правительство как проблему, а не как решение проблемы, резко отходя от Нового курса – справедливого курса – новых границ – великого общества, словом, от политики, основанной на активизации правительственной деятельности. «Что нам нужно, – писал Голдуо-тер, – так это решительная атака на Санта-Клаусов, разносящих бесплатные завтраки и правительственные подачки, на Санта-Клаусов, всегда готовых дать что-то ни за что, и при этом каждому». Со всей определенностью, в черно-белой стилистике идеолога Голдуотер предупреждал об опасности превращения правительства в собес, что чревато утратой индивидуальных свобод. «Результаты воздействия программы социальной помощи, – писал он, – скажутся позднее, после того, как ее баловни сделаются ее жертвами, а зависимость от правительства превратится в оковы, и выбираться из неволи будет слишком поздно».

Но если Рейган и Голдуотер такие уж близнецы, то отчего так радикально разнятся результаты их политической деятельности?

Частично, разумеется, поработало время. В 1964 году Соединенные Штаты были на коне, они лидировали в экономической и военной областях, в идеологии и культуре. А к 1980 году Вьетнам, Уотергейт, энергетический кризис, заложники в Иране и инфаркт «стагфляции» успели собрать свою дань, сильно поколебав уверенность американцев в собственных силах. Америка 1964 года – дело совсем иное: потрясенная, разумеется, убийством Джона Кеннеди, она тем не менее сохраняла энергию и надежду, которые, как многим казалось, он воплощал.

Барри Голдуотер и сам принадлежал этому времени. Правда, всегда создавалось впечатление, что у него есть скрытая цель – восстановить людей против себя. Если Рейгану нравилось привлекать людей на свою сторону, то Голдуотер, казалось, с удовольствием играл роль грубияна, который своими бестактными замечаниями только портит приятную компанию. Он говорил, что для блага Америки было бы лучше просто отпилить ее восточную оконечность и пустить в свободное плавание. Почитаемый всеми экс-президент Дуайт Эйзенхауэр, по его определению, управлял «мерной лавкой под названием Новый курс». Республиканцы в конгрессе не сумели добиться сокращения расходов. Республиканец из Аризоны не обходил своим пристальным вниманием никого.

Рональд Рейган излучал бодрость и оптимизм, и это находило отклик у американцев всех мастей. А в груди Барри Голдуотера полыхала ярость, вулканические взрывы которой обрушивались не только на врагов, но и на друзей.

Если Рейган, оказавшись в политической тени, перекрасил свой консерватизм в американизм и возродил в нации надежду, то Голдуотер как был, так и остался разгневанным идеологом, швырявшим бомбы в либералов и возбуждавшимся от их взрывов.

Но дело не только в том, что времена переменились.

Сенатор Барри Голдуотер исключил себя из серьезной борьбы за президентский пост даже до того, как выдвинул свою кандидатуру, уже тем, что выступил против двух знаковых завоеваний начала 1960-х годов – Договора о запрещении ядерных испытаний (1963) и Акта о гражданских правах (1964). Отказавшись поддержать эти популярные решения, Голдуотер, по сути, бросил вызов национальному общественному мнению. Рональд Рейган, даже выражая самые крайние из своих взглядов, никогда до такой степени не утрачивал контакта с общественным умонастроением.

Голдуотер голосовал в сенате против ратификации Договора, по которому США и СССР берут на себя обязательство не испытывать в атмосфере атомное и водородное оружие. Договор этот знаменовал наступление первой после кубинского кризиса 1962 года, который поставил мир на грань катастрофы, оттепели в «холодной войне». Найдя поддержку в самых разных слоях населения, договор вписывался в стратегию широкого распространения сведений об опасностях, которые несут здоровью людей радиоактивные осадки, выпадающие в результате ядерных испытаний в воздухе.

Тем не менее Голдуотер выступил против. Несколько месяцев спустя, уже в разгар президентской кампании, он еще более усугубил свое положение в телевизионном интервью 24 мая 1964 года, в котором на всю страну заявил о возможности применения атомных бомб малой мощности в джунглях Вьетнама. С помощью первого в Америке специалиста по освещению политических кампаний в средствах массовой информации Тони Шварца члены команды Джонсона инициировали создание ряда телевизионных роликов, направленных против партизанских наскоков Голдуотера; политическому здоровью кандидата они нанесли невосполнимый ущерб (подробнее об этом будет говориться в разделе 5).

Шокировал Голдуотер Америку и своим голосованием по Акту о гражданских правах (следует отметить, что к тому времени он уже включился в президентскую гонку). Венчая десятилетнюю борьбу против расовой сегрегации, акт надежно гарантировал черным избирательные права, совместное обучение, пользование общественным транспортом, поездами, самолетами, отелями, ресторанами и т.д. Голдуотер не впервые выступал против интеграции – так, десятью годами ранее он выразил резко отрицательное отношение к вердикту Верховного суда по делу «Браун против отдела народного образования» на том основании, что «федеральная конституция не обязывает штаты открывать школы совместного обучения»; более того, продолжал сенатор, «я твердо убежден, что… конституция не допускает ни малейшего вмешательства федерального правительства в сферу образования. Быть может, разрешить черным детям учиться вместе с белыми было бы и справедливо, и разумно, и целесообразно, но гражданских прав на это, гарантированных федеральной конституцией и вводимых в действие федеральным правительством, у них нет…»

Мало того что Голдуотер упрямо не желал считаться с национальным консенсусом в отношении ядерного оружия и сохранения мира, так он еще стал первым в ряду нынешних претендентов на власть, кто отважился пошатнуть «третий столп» американской политики – систему социального страхования. Он заявил, что участие в этой программе должно быть добровольным. «Если человек может сам себя содержать… надо предоставить ему такое право. А если желает, чтобы за него это сделало правительство, так тому и быть». Ответный удар прессы последовал незамедлительно. Например, конкордская газета «Дейли монитор» приветствовала избирателей Нью-Хэмпшира первополосной шапкой: «Гол-дуотер намечает цели: положить конец социальному страхованию». Помощники Джонсона тоже сразу ухватились за эту возможность – появился рекламный ролик, который должен был только подогреть страхи престарелых по поводу планов республиканцев лишить их средств к существованию: карточку социального страхования рвут на мелкие клочки.

Взяв на вооружение три ложных шага своего оппонента – гражданские права, ядерные испытания и социальное страхование, организаторы избирательной кампании Джонсона получили возможность изобразить Барри Голдуотера в виде завзятого экстремиста. «Что конкуренты-республиканцы на первичных выборах, что Джонсон на выборах президентских сделали из меня карикатуру», – жаловался впоследствии сам Голдуотер. Карикатура изображала «ковбоя, всегда готового нажать на курок», и человека, уничтожавшего карточки социального страхования. Конечно, все это чистая ложь. Но ее начали распространять уже в ходе первичных выборов, так что старайся не старайся, а сделать ничего было нельзя… Это была кампания, полностью построенная на страхе.

Кто такой Голдуотер – незадачливый идеолог или жертва собственного ослиного упрямства? Отказывался ли он считаться с общественным мнением из принципа или потому, что закрывал глаза на политическую реальность?

И вновь оказывается поучительным сравнение с Рональдом Рейганом. У него было достоинство, которого так и не смог воспитать в себе Голдуотер: он осознавал преимущества молчания в тех случаях, когда сказанное слово могло угрожать политическому здоровью. Например, после того, как лидер демократического большинства в конгрессе Тип О'Нил в пух и прах разбил его план, касавшийся упорядочивания стоимости жизни, Рейган уже никогда не пытался заигрывать с проблемой социального страхования. Он понимал различие между последовательностью и самоубийством – различие, с которым не желал считаться Барри Голдуотер.

Если искать какую-то одну причину столь тяжелого поражения Голдуотера в 1964 году, то это сам стиль его избирательной кампании, которому не хватало того объединяющего, позитивного духа, которым насытил свой поход на Белый дом Рейган. Сравните только публичные выступления Голдуотера и Рейгана, и вам немедленно бросится в глаза контраст между негативизмом и фракционностью предшественника и вдохновенным патриотизмом последователя. Буквально все стали жертвами того, что «Нью-Йорк таймс» деликатно назвала «несдержанным порой нравом» Голдуотера. Он не удержался даже от того, чтобы не обрушиться в ходе кампании на культовые фигуры своей партии. Генри Кэботу Лоджу и Нельсону Рокфеллеру он поставил в вину поражение республиканцев на выборах 1960 года, заявив, что «если хотя бы один из них – а лучше оба – работали хоть наполовину с тем же усердием, что остальные из нас, то сегодня в Белом доме был бы Ричард Никсон».

Он свирепо нападал на многолетнего руководителя аппарата Белого дома при Эйзенхауэре, заявляя, что в случае избрания первейшей его задачей будет «возрождение силы Национального комитета республиканской партии, разрушенного Шерманом Адамсом».

Братьев-республиканцев, Роберта Тафта и Дуайта Эйзенхауэра, он обвинял в том, что они нарушили свое обещание сократить правительственные расходы. «Мало того, что мы не выполнили обещание сократить федеральные расходы, так они за годы правления республиканцев еще и выросли». И разумеется, Голдуотер не выбирал выражений в своих нападках на Линдона Джонсона, называя его «крупнейшим мошенником в Соединенных Штатах» и «самым большим лжецом, которого только свет видывал».

Иных собратьев по партии такая риторика отталкивала. Нельсон Рокфеллер называл высказывания Голдуотера опасными и пугающими. Мэр Нью-Йорка Джон Линдзи в интервью «Нью-Йорк таймс» сказал, что ему придется «основательно покопаться в душе», прежде чем принять решение поддержать Голдуотера. И даже экс-президент Эйзенхауэр испытывал немалое смущение; он говорил, что в своих речах Голдуотер «похлопывает по плечу хулиганов, а всем остальным раздает тумаки».

Простое сравнение съездовских речей Рейгана и Голдуотера позволяет услышать грозные обертоны последнего. Голдуотер говорил по преимуществу о партии и об идеологии; в речи, состоявшей из 3100 слов, слово «республиканец» он употребил 32 раза, а Рейган – всего четырежды в речи из 4900 слов (включая цитату из Линкольна и призыв к «республиканцам, демократам и независимым»).

Голдуотер уделил идеологическим проблемам 37 процентов своего выступления, Рейган – 22; с другой стороны, на протяжении почти половины речи он говорил о национальной гордости американцев, Голдуотер же апеллировал к такого рода чувствам в лучшем случае попутно.

Рейган протянул демократам оливковую ветвь мира, он даже Рузвельта цитировал, а республиканцев назвал «партией, готовой объединить всех в стране, кому дороги ценности, воплощенные в следующих словах: семья, работа, добрососедство, мир и свобода». Моя цель, просто сказал он, заключается в том, чтобы «объединить страну, обновить американский дух и чувство цели».

Напротив, выступление Голдуотера стало сугубо партийным манифестом консерватизма. Он заклеймил философию правительства, которая «возвышает государство и принижает гражданина». Он заявил, что равенство, «если его правильно понимать… ведет к свободе», но «если его толковать превратно, что трагически характерно для нашего времени, оно ведет сначала к конформизму, а затем к деспотии». Он поклялся «противостоять концентрации власти, личной или общественной, которая укрепляет подобный конформизм или насаждает подобную деспотию».

Его речь представляла собой панегирик частной собственности и призыв к правительству всячески ее поощрять. «Лишь в святости частной собственности, – говорил он, – видим мы единственно прочное основание конституционного правительства в свободном обществе».

Связывая свободу с «децентрализацией власти», Голдуотер клеймил тех, «кто стремится прожить вашу жизнь за вас», как предшественников тех, кто «божественную волю» подменяет «земной властью». Нападая на Джонсона столь же яростно, сколь Рейган на Картера, он не удовлетворялся простой критикой деятельности оппонента. «Мы, республиканцы, видим не просто политические различия и отмечаем не просто политические просчеты. Эти последние мы рассматриваем как результат абсолютно превратного представления о человеке, его природе и его предназначении». То есть спор, по убеждению Голдуотера, имел мировоззренческий характер.

В то время как Рейган призывал всех под свои национальные знамена, Голдуотер делал оговорки: «Всем, кто искренне готов присоединиться к нам, мы протягиваем руку. Но тех, кто к нашему делу равнодушен, мы в своих рядах не ожидаем видеть ни при каких обстоятельствах. И пусть наш республиканизм будет последователен и неколебим, так чтобы не могли его ослабить или размыть никакие бездумные и глупые ярлыки».

Ну и наконец, можно только поразиться сколь незабываемому, столь и самоубийственному заявлению, сделанному Голдуотером на съезде: «Экстремизм, направленный на защиту свободы, не является пороком. И позвольте мне также заметить, что умиротворение как инструмент достижения справедливости не является добродетелью». Одним-един-ственным жестом Барри Голдуотер вполне успешно лишил себя практически всяких шансов на избрание.

«Оба они, и Рейган, и Голдуотер, – отмечает историк Майкл Герсон, – воплощают дух Запада, но в отличие от чужака и диссидента Голдуотера Рейган был своим парнем. У одного был талант к откровенности, у другого, как бы сказать, талант быть счастливым. Ясно, кому достанется награда Америки. Голдуотер покорил партию. Рейган покорил страну, главным образом за счет того, что сумел сгладить острые углы 1964 года».

Голдуотер дорого заплатил за свое отступничество в нападках на своих же союзников-республиканцев, из которых никто не оценил его острый язык и сарказм. Губернатор Пенсильвании Уильям Скрэнтон, бросивший Голдуотеру запоздалый вызов за право представлять партию на президентских выборах, назвал философию выходца из Аризоны «безумной пестрой смесью абсурда и опасных взглядов», добавив, что Голдуотер «слишком легко предлагает ядерную войну как способ разрешения конфликта». Когда Нельсон Рокфеллер и другие попытались сгладить нанесенный ущерб призывом к формальному осуждению экстремизма, возникший в результате этого скандал среди делегатов стал настоящим телевизионным спектаклем, напугавшим всю Америку и возродившим мрачные воспоминания о фашистах-коричневорубашечниках (на съезде республиканцев эта инициатива не прошла, и ее в конце концов осуществили демократы).

Будущий президент Джордж Х.У. Буш в поминальном слове по несбывшемуся президентству Голдуотера, обнародованному в журнале «Нэшнл ревью», набросал необычный психологический портрет его сторонников. «Негативный образ» Голдуотера Буш объясняет тем, что он, как говорится, «немного чокнутый». «Колеблющегося избирателя, – пишет Буш, – запросто может прихватить какой-нибудь сильно нервный тип с антиджонсоновской брошюрой или подстрекательским памфлетом под мышкой. Колеблющийся избиратель не получит сколько-нибудь ясного представления о позиции Голдуотера, вместо него он получит какого-нибудь фанатика, готового растерзать Линдона. Голдуотер не хотел отменять социальное страхование, но некоторые из его наиболее решительных сторонников хотели. Он не хотел бомбить здание ООН, но они хотели. Они пропагандировали свои взгляды от имени Голдуотера и до смерти напугали рядового беспартийного совестливого обывателя».

В свое время поражение Голдуотера представлялось результатом экстремизма – как его собственного, так и – что отмечает Буш – его приверженцев. В большой степени это верно. Проголосуй Голдуотер за ратификацию Договора о запрещении ядерных испытаний и за Акт о гражданских правах, не рассуждай он публично о добровольной страховке и тактическом ядерном оружии, шансы его на избрание сделались бы гораздо выше.

Загнанный в угол собственными высказываниями, Голдуотер на протяжении всей кампании вынужден был защищаться от обвинений в экстремизме. По его собственным словам, «стратегию борьбы со мной построили на страхе, который я вызываю». Но это, как ни взгляни, его собственная вина. Если умение Рейгана непринужденно посмеяться над оппонентом оживило дух политического сезона 1980 года, то скрипучий стиль Голдуотера, его способность наживать врагов и, напротив, неспособность донести до рядового американца суть своих идей легли тяжелым бременем на всю его кампанию. Голдуотер проиграл, и проиграл тяжело, получив всего 27 миллионов голосов против 43, поданных за Джонсона. Но он сам выписал себе рецепт поражения.

Каковы же уроки кампании Барри Голдуотера? Один, разумеется, – стиль. Мрачная манера, агрессивный тон – возникало чувство, словно за каждым углом притаился враг, – сыграли свою роль. Особенно опасна такая манера для человека принципа, призывающего к тому же к радикальной смене курса: чтобы достигнуть успеха, идеолог должен быть гибче, нежели соглашатель, и мягче, нежели шарлатан. Лишь ценой концентрации всего политического мастерства он может выковать из последовательности победу.

Вместо того чтобы переступить через идеологию и взять на вооружение символы национальной гордости, да еще сдобрить их изрядной долей оптимизма, как это сделал Рейган, Голдуотер двигался узким коридором, оставаясь в четырех стенах собственной идеологии – и в конце концов так там и испустил политический дух.

ПРИМЕР ТРЕТИЙ – УСПЕХ
ЧЕРЧИЛЛЬ ВЫХОДИТ ИЗ «ПУСТЫНИ», ЧТОБЫ ВОЗГЛАВИТЬ БРИТАНИЮ В ЕЕ ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

Больше тридцати лет пришлось ждать Уинстону Черчиллю, прежде чем мир упал к его ногам. Подобно Рейгану, он упрямо держался позиций, сформированных в годы изгнания. Мир сам пришел к нему. Правда, для этого понадобился определенный толчок.

Большинство биографов уделяют сравнительно мало внимания настойчивой борьбе Черчилля за власть после начала Второй мировой войны. В течение восьми месяцев мир лишь потешался, называя ее «игрушечной», ведь основные силы еще не вступили в сражение. Но Черчилль, в ту пору первый лорд адмиралтейства, был поглощен борьбой за пост премьер-министра. С редкой для политика, рвущегося к власти, энергией он рекрутировал силы поддержки, обращаясь к народу с зажигательными радиоречами, резко контрастировавшими с тусклым стилем высказываний тогдашнего усталого главы правительства Невилла Чемберлена.

Мобилизовав весь свой оптимизм, решимость, остроумие, бульдожий напор, Черчилль завоевал-таки наконец всенародную поддержку, которая ускользала от него на протяжении всей карьеры.

Без радио Черчилль, возможно, так и не стал бы премьер-министром. Голос, звучавший в английских домах – непринужденный и вместе с тем наставительный, вдохновлявший всех, чьих ушей он достигал, – вот что помогло ему достичь вершин. И именно радио позволило ему удержать на высоте английский дух и одержать победу в войне. Президент Кеннеди сказал как-то, что Черчилль «мобилизовал силы английского языка и послал их в бой». Пример Черчилля позволяет судить о той роли, которую играет в политике личность. Для того чтобы стать лидером, мало просто иметь позицию. Сегодня, когда об индивидуальности в политике говорят с таким пренебрежением, полезно оглянуться на глухие годы Второй мировой войны – станет понятно, какое значение имеет для исхода политического сражения характер, харизма или личность.

В десятилетия, предшествовавшие войне, Уинстон Черчилль казался большинству англичан живым анахронизмом, обломком имперских времен, империалистом, правда, без уничижительного оттенка, который это слово приобрело впоследствии.

Впервые Черчилль ворвался на английскую политическую сцену в 1901 году с подборкой газетных публикаций, живописующих его героическое избавление из лап противника во время англо-бурской войны. Стремительный юноша, он начал путь наверх.

Вскоре после начала Первой мировой войны Черчилль был назначен на престижный пост первого лорда адмиралтейства, где традиционно сосредоточивается военная власть. Потрясенный бессмысленной бойней на французском театре военных действий, где люди гибли сотнями тысяч за какие-то несколько квадратных ярдов территории, Черчилль инициировал глубокий фланговый обход окруженных войск и наступление на противника в Южной Европе со стороны Дарданелл.

План был одобрен, но разрешился катастрофой, в которой Черчилль был повинен лишь отчасти. Потеряв почти триста тысяч убитыми, англичане и их союзники вынуждены были расстаться с надеждой оседлать Дарданеллы.

Всю ответственность Черчилль принял на себя. «Во всем, что было сделано не так, виноват я, – заявил он. – Я сделал, что мог». Британские политики немедленно потребовали его скальп. После позорного увольнения жена Черчилля опасалась, что «он умрет от горя».

Черчилль выжил, но его политической карьере, казалось, пришел конец, тем более что приступ аппендицита не позволил ему принять участие в выборах 1922 года, и он потерял место в парламенте. «Ничего не осталось, – простонал он, – ни кабинета, ни места на парламентской скамье, ни партии, ни даже аппендикса».

Начались годы в «пустыне». Черчилль походил на человека войны, заброшенного во времена, жаждущие мира.

В 1920-е годы казалось, что люди наконец поняли, что война – это тупик и варварство. Практически все страны подписали вполне идеалистический пакт Келлога—Бриана, ставивший войну вне закона, морские державы согласились паритетно понизить численность своих флотов до определенного уровня, – на землю снизошел мир.

Черчилль явно не попадал в ногу со временем. Дж. Р. Клайнз так пишет об отставном руководителе в своих «Мемуарах» (1937): «Черчилль был и остается солдатом в штатском. Он обладает врожденными свойствами военного человека и до глубины души гордится своей родословной, идущей от герцога Мальборо. Он не может представить себе Англию вне империи, а империю вне завоеваний и их защиты». За какие-то два года до начала Второй мировой войны Клайнз писал, что «сто лет назад [Черчилль] мог бы сыграть огромную роль в формировании нашей национальной истории. Ну а нынешние ветры мира и интернационализма, образования и равных прав рабочего класса просто минуют его».

Другой соратник Черчилля, Кингсли Мартин, также считал, что его взгляды не соответствуют времени: «Это был славный и остроумный человек, которому доставляла удовольствие свободная беседа с молодыми учеными. Мне лично он тогда казался самым опасным из всех политиков. Яркие дарования сочетались в нем с дурацкими и отжившими свое взглядами, которые обрекают нас на немедленную войну между классами и нациями… Тем более знаменательно то, что в конце тридцатых мне предстояло стать его горячим поклонником, а в 1940-м пропеть ему панегирик как нашему бесспорному лидеру».

Империалистические воззрения Черчилля обнаруживались особенно остро, когда дело доходило до Индии, которую он во что бы то ни стало хотел сохранить в составе Британской империи. Тут проявлялась его слабость – снисходительное отношение к жителям субконтинента и всего Дальнего Востока. «Имея дело с народами Востока, – говорил он, – было бы ошибкой пытаться замолчать наши глубинные различия, пытаться укутать те или иные предложения в ненужно привлекательную оболочку, игнорировать, или скрывать, или отодвигать в сторону суровые, хотя и неприятные факты. Напротив, правильно было бы трезво и четко заявить британскую позицию, не бояться сказать: «Это нам не подходит»; «ничего хорошего из этого мы не извлечем»; «это не пройдет ни в коем случае»; «с этим мы не согласимся».

Однако при всех избытках и излишествах Черчилля всегда вдохновляло прежде всего видение великой Британской империи. Он призывал объявить «всему миру, что сердце Империи полнокровно, а рука справедлива и крепка». Опьяненный идеей имперского величия, Черчилль, естественно, утратил популярность в годы, когда, пожиная ужасный урожай Первой мировой войны, люди жаждали мира; аудитория его в театре британской политики была ограничена даже не фракцией а фракцией фракции. Но, подобно Рональду Рейгану, Уинстон Черчилль никогда не отступал от личных убеждений в угоду духу времени.

Вернувшись в парламент, Черчилль с растущим беспокойством наблюдал за подъемом нацизма в Германии, фашизма в Италии и милитаризма в Японии. Поддерживаемый лишь небольшой группой сторонников, он настойчиво говорил об угрозе растущей военной силы Германии, особенно о той опасности, которую представляет для Британской империи стремительно укрепляющаяся воздушная армада – «Люфтваффе».

Но англичане не слушали его, во всяком случае, поначалу. Нацию, засунувшую, подобно страусу, голову в песок, громогласные призывы Черчилля попросту раздражали. Не способная взглянуть в лицо ужасам еще одной мировой войны, британская публика пропускала мимо ушей его мрачные прогнозы касательно военной мощи нацизма. Премьер-министр Стэнли Болдуин отмел требования перевооружить флот, назвав его «дорогой игрушкой». А Невилл Чемберлен, в ту пору канцлер казначейства, в ответ на заявление Черчилля о растущем дисбалансе английских и немецких вооружений и его потенциально катастрофических последствиях, «заблокировал все расходы по причине финансового положения», подвергая тем самым угрозе обороноспособность страны ради сведения бюджетного баланса.

Разоружение сделалось национальной страстью. Не обращая внимания на угрозу со стороны Гитлера, политики и широкая публика требовали не увеличения, а, напротив, сокращения расходов на вооружение. Черчилль высмеял всеобщие заклинания по поводу контроля над вооружениями, придумав детскую сказку, в которой медведи, носороги, львы и другие животные из зоопарка добровольно отказываются от своих зубов, рогов и когтей, сохраняя при этом взаимную враждебность. Но тут выясняется, что, даже и разоружившись, животные продолжают борьбу, используя все, что у них сохранилось.

Разоружение, естественно, влечет за собой умиротворение: в 1930-е годы в Британии было широко распространено убеждение, что, стоит бросить Гитлеру кость в виде Австрии и Чехословакии, он успокоится. Черчилль саркастически отзывался о политиках-примирителях, тех, кто «считает, будто у Англии не осталось надежды, будто она обречена» и кто в этой связи предлагает склонить голову перед Германией. «Дорогие немцы, добейте же нас в конце концов!» Черчилль разошелся не на шутку. «Я пытаюсь выработать более здравый подход». По мере того как англичан все больше охватывало благодушие и самодовольство, речи Черчилля звучали все резче и определеннее. Выступая в мае 1935 года в палате общин, он пытался разбудить своих коллег. «Сидя сегодня в этом зале, можно подумать, что угроза уменьшается. С моей точки зрения, как раз наоборот, она неуклонно подступает к нашим берегам, – мрачно заявил он. – Не отказывайтесь от надежды, но не закрывайте глаза на действительность».

Стороннему наблюдателю вполне могло показаться, что в 1930-е годы Черчилль пользовался не большим политическим влиянием, чем предыдущие пятнадцать лет. Власть-имущие его не любили, а общественное мнение по-прежнему не желало слушать.

. Однако же сам Черчилль по мере развития событий начал понимать, что на его стороне сильный союзник – правда. Да и мир благодаря политике Адольфа Гитлера двинулся в его сторону. Перевооружение, которое в 1920-е годы могло показаться безумием и паранойей, представлялось теперь разумным и, возможно, даже запоздалым шагом.

Наблюдая за тем, как Чемберлен ослабляет Англию, превращая ее во второстепенную в военном отношении державу, Черчилль, наверное, испытывал те же самые чувства, что сорок пять лет спустя Рейган, наблюдая за тем, как Картер ослабляет военную мощь Америки. Утешение же Черчилль – как и Рейган – находил в том, что у соотечественников наверняка скоро откроются глаза и они прислушаются к голосу разума.

Финальный шаг на пути примирения был, как известно, сделан в Мюнхене, куда Невилл Чемберлен отправился, чтобы хоть как-то договориться с Гитлером и избежать войны. Пацифист по натуре, он был потрясен демонстрацией военной мощи, которую устроил для него немецкий диктатор. Уступив требованиям Гитлера передать ему большую часть Чехословакии, Чемберлен вернулся домой с зонтиком под мышкой и заявил, что достигнутые в Мюнхене договоренности обеспечивают «мир нашему времени».

Лондон шумно, с облегчением вздохнул. Биограф Черчилля Мартин Гилберт описывает восторженный прием, который оказали премьер-министру соотечественники: «Целых пять дней после возвращения Чемберлена из Мюнхена люди не могли прийти в себя от радости. Газеты захлебывались в комплиментах».

Но Черчилль был далек от эйфории. Осудив Мюнхен как «полную и безоговорочную капитуляцию», а также «колоссальную катастрофу», он призвал к формированию правительства национального единства, которое будет противостоять нацистской угрозе. «Разделение Чехословакии под давлением Англии и Франции, – решительно заявил он, – граничит с полным смирением западных демократий перед лицом нацистской угрозы… Ни мира, ни безопасности [такая политика] Англии и Франции не принесет. Напротив, она поставит обе эти страны в еще более слабое и опасное положение».