Текст книги "Игры политиков"

Автор книги: Дик Моррис

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Никсон победил, хотя и с незначительным преимуществом – 43,3 процента голосов против 42,66, поданных за Хамфри. Уоллес набрал 13,5 процента. Тем не менее, не сумей Никсон использовать разногласия в стане противника, вообще никакой победы не было бы. В 1860 году Авраам Линкольн затянул своего оппонента налево, вбив клин между ним и рабовладельческим Югом. В 1968-м Ричард Никсон расколол демократов и, якобы переместившись в центр, спокойно выжидал, наблюдая затем, как правая рука борется с левой. Чем определеннее Линкольн выражал свою ненависть к рабству и приверженность Союзу, тем левее вынужден был перемещаться Дуглас в погоне за голосами северян, но это делало его кандидатуру неприемлемой для Юга. Ну а Никсон, напротив, построил свою предвыборную стратегию на неопределенности. На самом-то деле он был преисполнен решимости продолжать бомбардировки и вести войну до победного конца. Но чтобы переманить на свою сторону вконец запутавшихся либералов из демократического лагеря, он почел за благо не обнародовать свои истинные намерения.

Поведение Никсона на выборах 1968 года обнаруживает темные стороны политики, а именно: манипуляция и обман становятся порой эффективным инструментом в игре «разделяй и побеждай».

ПРИМЕР ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ – НЕУДАЧА
ДЬЮИ РАСКАЛЫВАЕТ ДЕМОКРАТОВ, НО ТРУМЭН ВСЕ РАВНО ПОБЕЖДАЕТ

Не было еще в американской истории претендента на место в Белом доме, который бы столкнулся с таким же серьезным расколом в своей партии, как Гарри Трумэн в 1948 году. Сам же он об этом впоследствии и поведал. Наследник коалиции, сложившейся на идеях рузвельтовского Нового курса, Трумэн, однако же, уже в самом начале президентской гонки обнаружил, что партия его разделилась на три фракции. Слева – либералы. Они его бросили и выступили в поддержку Генри Уоллеса, бывшего вице-президента в правительстве Рузвельта. Справа – расисты с Юга. Они его тоже бросили – в пользу молодого губернатора Южной Каролины Строма Тер-монда. А в центре оставался один Гарри Трумэн.

И тем не менее он удержался, умудрившись обернуть раскол в партийных рядах преимуществом. Лишенный флангов, он на все сто процентов использовал центр – и победил на выборах 1948 года, оторвавшись от соперника на два миллиона голосов.

Как ему это удалось? Этот раскол стал результатом продуманной политики республиканцев. Вознамерившись подорвать коалицию, не пускавшую их в Белый дом на протяжении последних 16 лет, они выработали стратегию, чем-то напоминавшую стратегию Авраама Линкольна в его борьбе с Дугласом. Кандидат республиканцев Томас Е. Дыои и его партия пытались использовать свою непримиримую борьбу с коммунистами, окопавшимися дома, в Америке, для того чтобы загнать Трумэна настолько далеко вправо, чтобы он потерял поддержку левого крыла своей же партии.

Левые действительно повернулись к Трумэну спиной и встали под знамена Генри Уоллеса; в этих условиях Трумэну, чтобы привлечь на свою сторону либералов, пришлось занять во внутренних делах, особенно по вопросу о гражданских правах, откровенно популистскую позицию. Но против него, бедняги, оборачивалось буквально все. Выступления в защиту гражданских прав нравились афроамерикан-цам и либералам, но настолько отталкивали демократов с Юга, что они также, подводя мину под партийное единство, встали на сторону диксикратов во главе с Термондом.

Таким образом, все было, кажется, подготовлено для торжества республиканцев. И тем не менее Трумэн, ко всеобщему удивлению, победил. Его ряды были расколоты не меньше, чем у Стивена Дугласа или Хьюберта Хамфри, и все же ему удалось добиться переизбрания. Он не только пережил раскол, он вырос на его дрожжах.

Каким же образом?

Говоря коротко, раскол способствовал очищению партии, и это сыграло на руку претенденту. Свободный от необходимости считаться с расистами с Юга, Трумэн мог открыто и эффективно апеллировать к чернокожим, живущим на Севере. Свободный от необходимости считаться с прокомму-нистически в большинстве своем настроенными левыми, он мог нападать на Сталина и противостоять Советам, что лишало республиканцев их старших козырей. Раскол, с которым столкнулись Дуглас и Хамфри, расстроил их ряды и подорвал решимость. Раскол, с которым столкнулся Трумэн, лишь укрепил его позиции.

Принося в 1945 году президентскую присягу, Трумэн не мог, разумеется, в полной мере считаться преемником колосса Рузвельта. Ведь даже на посту вице-президента этот практически неизвестный стране политик пробыл лишь немногим более месяца, который осталось прожить Рузвельту после последнего избрания.

Невысокий, неприметный, необразованный – он даже колледж не окончил, – Трумэн, ко всему прочему, был наделен резким и скрипучим голосом, остро контрастировавшим с глубоким баритоном Рузвельта. По радио он звучал отвратительно, а ведь именно радио стало техническим средством, обеспечившим Рузвельту живой контакт со страной. Первые годы трумэновского президентства оказались чистой катастрофой.

В целом конец Второй мировой войны породил экономический бум, однако на первых порах и ненадолго в стране воцарился хаос. С отменой военных ограничений на зарплаты и контроля над ценами вырвались на свободу сдерживавшиеся до того силы инфляции, и Трумэн, по его собственным словам, оказался «в самой продолжительной и самой дорогостоящей в американской истории профсоюзной осаде». Забастовки подрывали ключевые отрасли промышленности: угольную, сталелитейную, автомобильную. В 1946 году забастовали скотопромышленники, требуя повышения цен на продукцию, и в стране начал ощущаться дефицит мяса. Уступая давлению домохозяек, Трумэн в октябре 1946 года отпустил цены на мясо, и это вызвало новый виток инфляции.

Последним ударом стала майская (1946) забастовка железнодорожников, парализовавшая всю страну. Гнили зерно и продукты. Люди оказались лишены средств передвижения. Даже дочь Трумэна, поехавшая на спектакль в Нью-Йорке, «вынуждена была одолжить машину», чтобы вернуться в Вашингтон.

Растерявшийся президент обратился к конгрессу с просьбой разрешить призвать бастующих железнодорожников в армию. А когда профсоюз в конце концов поддался давлению власти, его лидеры – а вместе с ними сама Элеонора Рузвельт – заклеймили Трумэна как штрейкбрехера. Поклявшись отомстить, А.Ф. Уитни, руководитель Братства машинистов, выразил господствующее в Америке убеждение в неспособности Трумэна руководить страной. «Из продавца в магазине президента не вылепишь», – бросил он в лицо бывшему галантерейщику.

За границей дела обстояли еще хуже – Сталин одну за другой прибирал страны Восточной Европы – Польщу, Румынию, Венгрию, Болгарию, Чехословакию, Югославию и Албанию. Американцы всерьез начали опасаться угрозы со стороны заморского коммунизма, да и левой заразы дома. Республиканцы сообразили, что на призраке домашнего коммунизма, если им с толком распорядиться, можно нажить неплохой политический капитал.

По правде говоря, в демократической партии Франклина Рузвельта было немало поклонников коммунизма, что, в общем, неудивительно. Великая депрессия 1930-х годов изрядно подпортила облик капитализма. Экономика Советской России, как представлялось издали, развивалась стремительно, особенно на фоне застоя на Западе. О «фабрике смерти», которую Сталин устроил у себя дома и которая поглотила 20 миллионов человеческих жизней, слухи eщe не просачивались. Ну а героическое сопротивление Советского Союза гитлеровским армиям только добавило ему симпатий в США.

Тем не менее постоянно возрастало и количество людей, всерьез опасавшихся коммунистической экспансии. Республиканцы почти сразу же начали размахивать жупелом угрозы слева, заявляя, что поклонники коммунизма занимают руководящие позиции в правительстве США и Трумэн даже не пытается от них избавиться. Не прошло и нескольких месяцев после его инаугурации, как американский посол в Китае Патрик Херли подал в отставку – это было в ноябре 1945 года, – мотивируя свой шаг тем, что госдепартамент благоволит китайским коммунистам.

По словам Дэвида Маккалоу, автора биографии Трумэна, страну охватила красная паранойя. Республиканцы обвиняли Трумэна в «проведении политики умиротворения русских за рубежом и насаждении коммунизма дома». Сенатор-республиканец Роберт Тафт заявил, что «демократическая партия мечется между коммунизмом и американизмом, потому ее внешняя политика не может не быть слабой и противоречивой, что превращает США в посмешище перед лицом всего мира».

Рейтинг Трумэна стремительно катился вниз и упал до 32 процентов, после того как демократы потерпели на выборах в конгресс 1946 года самое сокрушительное за последние двадцать лет поражение. Республиканцы теперь контролировали обе палаты законодательного органа, не говоря уже о большинстве губернаторских постов. Их вероятный претендент на президентский пост Томас Дьюи был переизбран губернатором штата Нью-Йорк беспрецедентно большим числом голосов.

Воодушевленные успехом в использовании красного призрака, республиканцы продолжали наступление. Комитет по антиамериканской деятельности, которым теперь энергично руководил вновь избранный конгрессмен Ричард Никсон, не давал ни минуты покоя ни себе, ни другим, всячески подогревая страхи перед коммунизмом внутри и снаружи. По словам биографа Никсона Нортона Смита, Дьюи призывал соотечественников вести себя перед лицом сталинской агрессии в Восточной Европе «подобно трезвомыслящим американцам, а не мягкосердечным олухам».

Его любимой мишенью сделался Трумэн, которого Дьюи обвинял в пассивности перед лицом советского экспансионизма. Коммунисты, говорил он, наступают по всем фронтам; трагический факт заключается в том, что слишком часто наше правительство ведет себя так, будто утратило веру в саму нашу систему равных возможностей для всех, и вместо того, чтобы остановить коммунизм, поощряет его». Предупреждая об угрозе коммунизма изнутри, Дьюи говорил, что «коммунисты и их попутчики заняли в нашем правительстве видные места».

А ведь Дьюи был умеренным. Лидер правого крыла республиканцев сенатор Тафт представлял фракцию изоляционистов. Журнал «Форчун» точно охарактеризовал его как «одного из тех многочисленных американцев, в глазах которых другие страны выглядят просто диковинными краями со скверным водоснабжением, разноцветными фантиками – денежными купюрами – и людьми, которые говорят на непонятных языках».

После того как Трумэн согласился с одним журналистом, который охарактеризовал работу комитета по антиамериканской деятельности как отлов «красной сельди», республиканцы набросились на него с новой силой. И не без успеха. Популярность Трумэна начала падать, и многие объясняли поражение демократов на выборах 1946 года эффективной кампанией республиканцев, которые всячески обвиняли своих оппонентов в мягкотелости перед лицом мировой коммунистической угрозы.

Парируя эти упреки, Трумэн двинулся вправо и в марте 1947 года издал указ о лояльности государственных служащих и учредил так называемую Программу безопасности; согласно этим установлениям, служащие, не прошедшие проверку на «лояльность», могут быть уволены. Оправдывая принятие такой программы, Трумэн никак не связывал ее с обвинительными речами республиканцев. «Я совершенно не беспокоюсь по поводу возможного проникновения коммунистов во власть, – говорил он, – но мне не нравятся люди, которые, работая на правительство Соединенных Штатов, выказывают лояльность кому-то еще».

За четыре ближайших года проверке подверглись три миллиона государственных служащих, тысячи были вынуждены уйти, хотя формально уволили всего 212 человек. Кларк Клиффорд, один из помощников Трумэна, говорил впоследствии, что, с точки зрения его босса, страх перед коммунистическим заговором – это «чушь собачья», но «политическое давление достигло такой силы, что с ним приходилось считаться». Шаги, предпринятые Трумэном, возымели желаемый эффект, оказав на правых умиротворяющее воздействие; автор журнала «Тайм» Фрэнк Макнотон писал, что «республиканцы теперь воспринимают Трумэна всерьез… указание очистить государственную службу от подрывных элементов встретило отклик в конгрессе и лишило его политических противников крупного козыря… Республиканцы начинают понимать, что Трумэн – это далеко не слабак».

Но с другой стороны, действия Трумэна оттолкнули от него либералов – на что республиканцы, несомненно, и рассчитывали. Левые отнеслись к его крену вправо с большой подозрительностью. И без того недовольные жесткими мерами Трумэна в отношении забастовщиков, они начали сомневаться, заслуживает ли этот человек их поддержки.

Тем временем Трумэн стал испытывать все большую настороженность и вести себя более агрессивно по отношению к подлинному носителю коммунистической угрозы – самому Сталину. После краткого – по следам закончившейся войны – потепления Трумэн, подобно большинству американцев, разочаровался в Сталине. Видя, что Советы хотят еще больше расширить свою империю за счет Ирана, Греции и Турции, Трумэн решил проявить твердость. «Мне надоело нянчиться с Советами, – взорвался он однажды. – Они понимают только один язык: «а сколько у вас дивизий?»

Его биограф отмечает, что отношения с Россией пошли под откос буквально «в одночасье». Трумэн понимал, что остановить сталинскую агрессию можно, только стукнув кулаком по столу. Оказия представилась в Греции, где бушевала спровоцированная Советами гражданская война. По воспоминаниям Трумэна, «Югославия, Албания и Болгария – северные соседи Греции, ведомые Советами, подталкивали ее к формированию коммунистического правительства».

Чтобы остановить дальнейшее продвижение коммунизма, Трумэн принял решение оказать Греции и Турции крупную военно-экономическую помощь. Выступая 12 марта 1947 года перед обеими палатами конгресса, Трумэн сказал: «Тоталитарные режимы питаютс…. бедами и нуждой… свободный мир с надеждой смотрит на нас в ожидании поддержки своей свободы».

Остановленные в Греции Советы усилили давление на союзников в Берлине. Этот город – бывшая столица Германии, разделенная после войны на демократическую западную часть и коммунистическую восточную, расположен в самом сердце Восточной Германии. В его западную часть продовольствие приходилось перебрасывать из Западной Германии через Восточную.

Теперь же, явно пытаясь поставить Западный Берлин на колени и для того уморить его голодом, Сталин запретил эти переброски. Трумэн решительно заменил наземный транспорт воздушным. Самолеты с предназначенным для жителей Западного Берлина продовольствием, топливом и другими предметами первой необходимости взлетали каждые пять минут. Как ни странно, но авиалифт заработал, и Советы вновь оказались посрамлены.

Но жесткая линия Трумэна в отношениях со Сталиным – в придачу к программам лояльности и безопасности – оказалась слишком тяжелой пищей для левого крыла партии. Из ее рядов вскоре выделился деятель, способный бросить вызов Трумэну, – Генри Уоллес.

С самых первых шагов в политике он связал себя с Новым курсом. В 1930-е годы Уоллес был министром сельского хозяйства и принимал самое активное участие в разработке программ, которые путем сокращения производства и поддержки ценового уровня фактически спасли американских фермеров от банкротства. Убежденный либерал, Уоллес был одним из самых популярных членов рузвельтовского кабинета.

После того как Джеймс Гарнер, рузвельтовский вице-президент, начиная с 1933 года выступил с критикой некоторых шагов Рузвельта, тот исключил его из предвыборного списка, заменив на Уоллеса, который, в свою очередь, четыре года спустя уступил место Трумэну. То есть, не уступи Рузвельт давлению умеренных демократов, оставь он в правительстве Уоллеса, именно он, а не Трумэн стал бы по смерти Рузвельта президентом США, и послевоенный мировой порядок выглядел бы, вне всяких сомнений, иначе.

Уоллес был настолько раздосадован отставкой, что постепенно и чем дальше, тем больше начал подпадать под влияние коммунистов. По мере того как Трумэн все решительнее противостоял Сталину в Европе, Уоллес выказывал все больше признаков недовольства такой политикой.

Вскоре он заявил об этом в открытую. В 1946 году Уоллес, все еще остававшийся министром торговли в администрации Трумэна, выступил на митинге в Мэдисон-Сквер-Гарден с критикой жесткой политики президента в отношении Советов. «Чем неуступчивее мы будем с русскими, – говорил Уоллес, – тем неуступчивее они будут с нами». Став мишенью нападок со стороны других членов правительства, Уоллес подал в отставку.

Его разногласия с Трумэном все усиливались. На призыв президента к конгрессу оказать помощь Турции и Греции и остановить тем самым расползание коммунизма, Уоллес ответил острокритическим выступлением по радио, которое финансировалось группой людей, называвших себя прогрессивными гражданами Америки. «В мире голодно и ненадежно, – говорил Уоллес, – и люди всех стран требуют перемен. Американские военные займы их не остановят… Америка сделается самой ненавистной державой во всем мире».

В апреле 1947 года Уоллес был в европейской поездке, в ходе которой продолжал критиковать трумэновский план оказания помощи Греции и Турции. Вернувшись в Соединенные Штаты, он назвал политику президента, известную как доктрина Трумэна, «причудливым сочетанием политики силы и международного саквояжничества» и добавил: «Я не боюсь коммунизма».

«Холодная война» набирала обороты, и, выступая в Лос-Анджелесе, Уоллес намекнул на возможный разрыв с Трумэном. «Если демократическая партия отступит от идеалов Франклина Рузвельта, – заявил он, – я без колебаний выйду из партии». И вот настал его миг: на собрании, состоявшемся 18 октября 1947 года, группа профсоюзных лидеров приняла решение выдвинуть Генри Уоллеса наряду с генеральным секретарем американской компартии Юджином Деннисом кандидатом в президенты США от третьей партии.

Помощники Трумэна, на которого нападали и республиканцы, и левые, обдумывали ответные ходы. Консервативно настроенные элементы вроде министра финансов Джона Снайдера рекомендовали сдвинуться вправо и уже оттуда атаковать республиканцев. А либералы во главе с Кларком Клиффордом, напротив, подталкивали Трумэна влево, дабы вернуть симпатии тех, кто в противном случае переметнется к Уоллесу.

Трумэн колебался. «Оказавшись чем-то вроде каната, который все постоянно перетягивают на свою сторону, – пишет Ирвин Росс, – он позволял увлекать себя то в одном, то в другом направлении, в зависимости от меры прилагаемого усилия, целесообразности и дружеских отношений». А Клиффорд вспоминает, что «большинство членов кабинета и лидеры палат советовали Трумэну торопиться медленно, склоняясь при этом чуть вправо. Они ориентировались на Боба Тафта. Мы же толкали Трумэна в противоположную сторону».

Президент начал поглядывать налево. Собственно это соответствовало его естественным либеральным устремлениям, а тут еще рядом оказался земляк Клиффорд – энергичный толкач. К этому времени он уже набрал изрядный политический вес, сделавшись самым доверенным советником Трумэна. Клиффорд всячески рекомендовал президенту либерализовать экономику, провести реформу в области гражданских прав и назначить людей с передовыми взглядами на высокие посты в правительстве.

Поворотным моментом стало 19 ноября 1947 года, когда Клиффорд подготовил для Трумэна сорокатрехстраничный меморандум, содержавший призыв занять твердую позицию левого толка. Высказывая предположение, что Генри Уоллес станет кандидатом от третьей партии, Клиффорд писал, что «с точки зрения коммунистов, особенно в отдаленной перспективе, им нечего терять и, напротив, можно много приобрести, если очередным президентом США станет республиканец. Лучший способ достичь этого – распылить голоса, контролируемые независимыми и профсоюзами, между президентом Трумэном и Уоллесом, обеспечив таким образом избрание кандидата-республиканца».

Учитывая участие в гонке Уоллеса, предсказывал Клиффорд, «независимый и прогрессивный избиратель поддержит баланс сил». Однако же, продолжал он, либералы, «если не приложить крупных усилий, горой за Трумэна не станут».

Центральным пунктом президентской программы, считал Клиффорд, должны стать гражданские права. Черный электорат сосредоточен в ключевых северных штатах, и потому, заключает Клиффорд, «если что и удерживает баланс сил, то именно голоса негров».

Начиная с 1860-х годов откровенно расистская позиция демократов на Юге, а также память об Аврааме Линкольне заставляли черных отдавать свои голоса республиканцам; однако же энергичные заигрывания Рузвельта с афроамери-канцами (хотя жесты его носили по преимуществу символический характер) изменили соотношение сил, многие чернокожие перешли на сторону демократов.

Тем не менее, предупреждал Клиффорд, республиканцы во главе с Дьюи вполне могут вернуть маятник в прежнее положение, особенно учитывая «неутомимую работу последнего в штате Нью-Йорк, где он всячески обхаживает черных… а также настойчивые попытки провести через местное законодательство антидискриминационный акт». Клиффорд обращал внимание и на то, что в частной беседе босс демократов в Нью-Йорке Эд Флинн уверенно заявил, что штат – с его наибольшим во всей стране количеством голосов выборщиков – отдаст свои симпатии Дьюи. И это не просто слова, ведь Флинн контролирует черный итальянский электорат в штате.

«Черные на Севере, – продолжал Клиффорд, – готовы сегодня вернуться в привычную гавань – к республиканцам, и если администрация не предпримет энергичных мер для улучшения их нынешнего положения, с голосами черных можно проститься».

Но в своих расчетах Клиффорд допустил крупную ошибку, возымевшую немалые последствия. Он не учел, что либеральная позиция по вопросу о гражданских правах может вызвать дополнительное брожение в демократической партии, оттолкнув от нее южан. «Невозможно представить, – писал он, – что какие бы то ни было сколь угодно «либеральные» шаги, предпринятые администрацией Трумэна, возмутят южан настолько, что они затеют бунт. Юг традиционно может считаться вотчиной демократов».

Знаменитые последние слова!

Следуя совету Клиффорда, Трумэн занялся гражданскими правами. В памятном обращении к конгрессу (2 февраля 1948 года) он настаивал на принятии «всеобъемлющего пакета законов в области гражданских прав, отвечающих нуждам сегодняшнего дня». Трумэн считал необходимым законодательно положить конец судам Линча и сегрегации на транспорте, учредить государственные комиссии по гражданским правам и по выработке справедливых правил найма на работу, реально обеспечить право граждан на голосование и многое другое.

Реакция Юга была мгновенной и чрезвычайно нервной. Губернатор Южной Каролины (он и поныне является сенатором США) Стром Термонд назвал выступление Трумэна «самой скандальной президентской речью во всей политической истории Америки» и заверил, Что она породит движение «за права штатов».

Трумэн предпочел не обращать внимания на выпад Термонда. «Трубадуры «белого превосходства», – писал он впоследствии, – сразу же пустились в демагогию». Южный бунт распространялся стремительно. Через несколько дней после выступления Трумэна во Флориде состоялась конференция губернаторов южных штатов, на которой Филдинг Райт, губернатор Миссисипи, предложил сформировать «политическую конференцию Юга» – нечто вроде альтернативы общенациональной демократической партии. На обеде демократов в Литтл-Рок, штат Арканзас, сотни участников, услышав в репродукторах голос Трумэна, встали и покинули зал приемов. Четыре дня спустя, 23 февраля 1948 года, члены оргкомитета конференции губернаторов Юга во главе с Термондом единодушно пришли к выводу, что предложения президента носят антиконституционный характер и нарушают права штатов.

В ответ на замечание одного журналиста, что «Трумэн всего лишь следует платформе, которую поддерживал Рузвельт», Термонд ответил: «Да, но Трумэн относится к ней всерьез».

Термонд обратился к председателю демократической партии Макграту с призывом использовать все свое влияние, чтобы не допустить рассмотрения в конгрессе «чрезвычайно противоречивого законодательства в области гражданских прав, которое чревато расколом страны». Макграт отказался. Губернаторы южных штатов пришли в совершенную ярость и дали понять Трумэну, чтобы на них он отныне не рассчитывал. Некогда монолитный Юг покинул «лавку».

Когда же Трумэн потребовал, чтобы в платформе демократической партии его предложения по гражданским правам нашли четкую поддержку, раскол стал неизбежен. «Я отдавал себе отчет, – вспоминает Трумэн, – что утрата «монолитного Юга» чревата большими неприятностями… Я понимал также, что стоит мне отказаться от своей программы в области гражданских прав, как все встанет на свои места, но я никогда не обменивал принципы на голоса и изменять себе не собирался… независимо от того, какое воздействие это может оказать на исход выборов».

По воспоминаниям руководителя избирательного штаба Дьюи Херба Браунелла, впереди была гонка с четырьмя участниками – республиканец против трех демократов.

Раскол в стане соперника случайным не бывает. Это всегда результат твоей собственной стратегии и твоих собственных действий. Любое действие встречает равное по силе противодействие. Своими нападками на коммунизм домашнего разлива республиканцы вынудили Трумэна сдвинуться вправо, что оттолкнуло от него Генри Уоллеса и других либералов. Затем, чтобы вернуть симпатии левых, Трумэн занялся гражданскими правами. Это, в свою очередь, привело к разрыву с южанами. Демократическая партия напоминала снаряд, взорвавшийся от точного попадания республиканской ракеты.

Повторилась ситуация, возникшая в середине XIX века, когда Линкольн боролся с Дугласом.

Но урок президентской кампании Гарри Трумэна заключается в том, что раскол в собственных рядах можно обратить себе на пользу.

Большинство политических обозревателей поставило на Трумэне крест. Но сам он понимал, в чем состоит ошибка его оппонентов: они не учитывают, что возникшие разногласия делают его сильнее, очищая ряды сторонников. Не пользуясь компрометирующей поддержкой коммунистов, с одной стороны, расистов – с другой, Трумэн получил полную возможность безоговорочно высказываться в пользу свободы и справедливости как дома, так и за рубежом.

«Победа, добытая без опоры на крайних радикалов в партии и монолитного Юга, была особенно ценна, – вспоминает Трумэн. – У политиков вошло в привычку говорить, что они дорожат каждым голосом, но я был счастлив стать избранником демократов, не зависящих ни от леваков, ни от южного блока».

С помощью Клиффорда Трумэн выработал новую стратегию, которая помогла ему залатать дыры в партии. Даже не пытаясь переманить на свою сторону поклонников Уоллеса, что потребовало бы смягчения антикоммунистических мер, или найти общий язык с Югом, что означало бы отступление от позиции по гражданским правам, Трумэн двинулся средним путем, поглядывая то в одну, то в другую сторону. Законодательство в области гражданских прав он использовал, чтобы привлечь либералов, антикоммунистические меры – чтобы задобрить консерваторов.

Это была не такая уж хитрая политика, просто вынужденные шаги Трумэн превратил в преимущество. Занимаясь проблемами, которые поставила перед ним судьба, Трумэн одновременно начал формировать и новый электорат взамен ушедшего. Если Дуглас пытался успокоить южан, возмущенных перспективой отмены рабовладения, если Хамфри пытался каким-то образом договориться с либералами, маневрируя вокруг вьетнамских дел, то Трумэн понял, что ни с Уоллесом, ни с Термондом договориться не удастся.

Чтобы вернуть себе левых, Трумэн во внутренней политике стал на сторону либералов, что и советовал ему в своем меморандуме Клиффорд. В июне 1947 года Трумэн наложил вето на принятый республиканским конгрессом закон Тафта – Хартли, дававший президенту право приостанавливать забастовки на так называемый примирительный период. Конгресс преодолел президентское вето, однако на стороне Трумэна остались симпатии профсоюзов. А они-то и стали в конце концов решающими в преодолении либерального недовольства, вызванного антикоммунистическими программами и установлениями Трумэна.

Не оставлял он своим вниманием и фермеров. Аграрный блок, составляющий важную часть демократической коалиции, твердо поддерживал политику Рузвельта в годы депрессии, но в 1937 году начал склоняться в сторону республиканцев. К ноябрю 1946 года этот процесс, по свидетельству одного историка, завершился, и господствовало твердое убеждение, что на ближайших президентских выборах фермеры Среднего Запада будут голосовать за кандидата-республиканца.

Но Трумэн знал, как достучаться до их сердец, – надо лишь погрозить пальцем старому пугалу – Уолл-стрит. «Реакционеры с Уолл-стрит, – говорил Трумэн, – не довольствуются деньгами… Они хотят власти… они жадны до привилегий… стратегия республиканцев состоит в том, чтобы поссорить фермера и индустриального рабочего, втянуть их в междоусобицу, так, чтобы большой бизнес захватил власть, подчинил себе страну, запер на амбарный замок, превратил в большую биржу… Это чистое жульничество. Это старый политический фокус: не можешь убедить – сбей с толка. Но на сей раз такая шутка не пройдет».

Таким образом, не мудрствуя лукаво, Трумэн заполучил голоса фермеров. «Можно анализировать цифры до скончания века, – говорил впоследствии Дьюи, – но результат будет один: мы потеряли голоса фермеров, которые были у нас в 1944 году, и потому проиграли выборы».

И все же никакие голоса фермеров не помогут, если Трумэн не победит в Нью-Йорке. «Начиная с 1876 года, – писал в своем меморандуме Клиффорд, – ни один кандидат, за вычетом Вудро Вильсона, не выигрывал общенациональные выборы без поддержки Нью-Йорка». Между тем кандидат-республиканец был губернатором штата Нью-Йорк, губернатором популярным, и это еще больше осложняло положение. А когда стало ясно, что приверженцы Уоллеса не поддержат Трумэна, шансы на победу в этом ключевом (и либеральном) штате сделались и вовсе призрачными.

Клиффорд подчеркивал, что дело решат голоса черных. И тут вновь выяснилось, что именно перебежчики, которые, казалось, пробили брешь в трумэновском корабле и едва не пустили его на дно, сыграли ему на руку. Свободный ввиду отступничества Термонда от необходимости умиротворять расистов с Юга Трумэн получил возможность в полный голос говорить о гражданских правах.

Едва ли не все местные отделения демократической партии в Южной Каролине, Миссисипи, Алабаме и Джорджии стояли на стороне Термонда, и Трумэну больше не было никакой нужды заигрывать с правым крылом своей партии, по крайней мере по расовому вопросу. Блок распался, его уже не восстановишь, и можно было начинать борьбу за голоса черных на Севере.