Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 38 страниц)

Глава 8. Генерал с лихорадкой

Колыбель.

Слово ударило по Алине не умилением и не тоской – яростью. Холодной, почти чистой, как лезвие. Потому что колыбель в северной гостевой была уже не намёком. Не двусмысленностью. Не сплетней про будущую хозяйку.

Это было место, приготовленное не просто для женщины.

Для женщины с ребёнком.

Или для женщины, которая должна была занять место рядом с мужчиной, у которого ребёнок уже однажды был отнят.

Алина почувствовала, как внутри всё мгновенно стягивается в тугой узел.

Рейнар сделал шаг к двери первым.

Она – сразу за ним.

На этот раз он не остановил. Не сказал «нет». Не попытался спрятать её в комнате, запереть за спиной, оставить в безопасности, в которой она всё равно не выжила бы. И это было самым страшным и самым правильным знаком за весь день: он понял, что теперь отстранять её уже поздно.

Тарр ждал в коридоре, вытянутый, как клинок.

– Комната заперта, милорд, – отрывисто сказал он. – Никто не входил после Ивоны.

– Кто нашёл? – спросила Алина.

– Одна из прачек, что таскала бельё по вашему приказу, миледи. В северной гостевой ещё не успели убрать часть сундуков. Она открыла смежную кладовку и увидела.

Смежную кладовку.

Значит, колыбель не выставляли напоказ. Её прятали. Или хранили до нужного часа.

Ещё лучше.

И ещё хуже.

Они прошли северной галереей быстро. Камень под ногами отдавал холодом даже сквозь подошвы. В окнах стояла зимняя ночь – густая, синяя, неподвижная. Факелы шипели от сквозняка. Дом как будто затаился, прислушиваясь к собственным тайнам.

Северная гостевая встретила их тишиной и запахом свежего льна.

Это сразу бросилось в глаза.

Нет – в нос.

Комната была приведена в порядок слишком тщательно. Новые шторы. Чисто заправленная постель. На туалетном столике – кувшин, ещё даже без следов использования. В камине – подготовленные поленья, но не разожжённые. Здесь ждали кого-то важного. Того, кому должны были показать не крепость, а уют.

Женщину.

Алина прошла через комнату, не задерживаясь, и остановилась у приоткрытой двери в маленькое смежное помещение.

Кладовая.

Нет. Уже почти детская.

Колыбель стояла у стены.

Тёмное дерево, тонкая резьба по краям, мягкая светлая подкладка внутри. Не новая, но слишком хорошо сохранившаяся. Не случайный хлам, вытащенный со склада. Предмет, который берегли.

Алина замерла на пороге.

На один короткий миг чужая память так сильно полоснула изнутри, что ей пришлось стиснуть зубы. Не образ даже – ощущение. Пустые руки. Вес ребёнка, которого никогда не дали подержать дольше необходимого. Комната, в которой слишком тихо. И чужие голоса за дверью: «Убрать это отсюда. Немедленно».

Она медленно подошла ближе.

Рейнар остановился за её плечом.

Не касался.

Но она уже слишком хорошо знала его присутствие.

– Не трогайте, – тихо сказала Алина.

– Я и не собирался.

– Это вы сейчас мне или себе?

Он не ответил.

Колыбель была вытерта недавно. На спинке – ни пылинки. Внутри – свёрнутый шерстяной плед цвета тёмного вина. И вот это уже было интересно. Ткань не детская. Богатая. Дорогая. Такая, какой обычно накрывают не младенца, а подарок.

Алина двумя пальцами подняла край.

Под пледом лежала не только подкладка.

Там была ещё вещь.

Маленькая рубашечка. Крошечная. С тонкой ручной вышивкой по вороту – серебряная нить и едва заметный герб, почти стёртый временем.

У Алины похолодели пальцы.

– Это старое, – сказал Рейнар за спиной.

Она не обернулась.

– Вы узнали?

После короткой паузы он ответил:

– Да.

Только одно слово. Но в нём было достаточно, чтобы Алина всё поняла.

Не куплено недавно.

Не приготовлено для будущей гостьи.

Это принадлежало тому ребёнку.

Тому, о котором в доме предпочитали говорить ложью или не говорить вообще.

Она медленно положила ткань обратно.

– Кто мог это сюда перенести?

– Кто-то, кто знал, что это значит, – тихо сказал Тарр от двери. – И хотел, чтобы вы увидели.

Или он, вдруг подумала Алина, хотел, чтобы увидел Рейнар.

Увидел именно это: след не только измены дому, но личного, почти ритуального надругательства над памятью.

Очень тонкий удар.

Очень женский.

– Ищите следы, – сказала она. – Не на полу. На ткани, шкафах, ручках. Пыль, запахи, нитки, волосы – всё. И пусть никто не уносит колыбель.

Один из стражей за дверью кашлянул, явно пытаясь скрыть удивление. Видимо, благородные дамы здесь обычно не командовали обыском детских вещей.

Алина не обратила внимания.

Она уже смотрела на полку в углу.

Там стояла коробка.

Не новая. Потёртая, обтянутая когда-то голубой тканью, теперь выцветшей почти до серого. Как будто её вытащили из старых вещей вместе с колыбелью.

– Эту тоже не трогали? – спросила она.

– Нет, миледи, – ответил Тарр. – Ждали вас.

Хорошо.

Она опустилась перед коробкой на корточки и подняла крышку.

Внутри лежали детские вещи. Ещё один плед. Крошечные пинетки. Пара чепчиков. И небольшой деревянный погремок в форме драконьей головы.

Слишком много.

Слишком бережно.

Это не случайный мусор из забытого шкафа. Это собранное. Сложенное. Сохранённое.

– Их не выбросили, – тихо сказала Алина, больше себе, чем кому-то.

– Нет, – ответил Рейнар.

Вот теперь она всё-таки повернулась к нему.

Он стоял у порога кладовой, высокий, неподвижный, слишком большой для этой тесной комнаты. Лицо было холодным, почти чужим. Только глаза выдавали больше. Намного больше.

Не просто злость.

Боль, которую человек много месяцев – или лет – держал под слоем привычного льда и не позволял даже себе на неё смотреть.

– Почему? – спросила Алина.

Он не понял или сделал вид.

– Почему что?

– Почему вы не приказали это убрать? Сжечь? Унести подальше?

Рейнар очень медленно перевёл взгляд на колыбель.

– Потому что однажды велел, – сказал он. – А потом нашёл всё это в старом сундуке, куда служанки свалили детские вещи вместе с траурными лентами. И… – он замолчал.

Тарр у двери отвернулся к коридору. Очень вовремя.

– И? – тихо спросила Алина.

Рейнар посмотрел ей прямо в лицо.

– И не смог.

Воздух в маленькой комнате вдруг стал слишком тяжёлым.

Она не ожидала от него этого.

Не оправдания. Не признания. Не такого.

Просто честного, короткого “не смог”.

Алина медленно поднялась.

Под ногой скрипнула доска. И этот звук будто сдёрнул с комнаты тонкую плёнку чужой памяти.

Она снова посмотрела на коробку, на колыбель, на вышивку. Потом – на стену за ней.

Слишком чисто.

Одна полка в кладовке пылилась ровно, как и должна. А участок стены за колыбелью – чуть меньше.

Её или двигали недавно, или туда кто-то лазил.

– Отодвиньте, – сказала она.

Тарр уже шагнул вперёд, но Рейнар остановил его движением руки и сам взялся за край колыбели.

Мгновение – и Алина заметила, как напряглась его челюсть. Не от тяжести даже. От самого касания.

Она неожиданно остро поняла: для него это не просто улика. Это собственная могила, только деревянная.

Вместе они отодвинули колыбель от стены.

На камне за ней обнаружилось то, что она и ожидала.

Свежая царапина. Не старая, не случайная. Узкий, почти незаметный разрез в щели между камнями, как будто кто-то вставлял туда тонкий ключ или нож.

– Тут тайник, – тихо сказала Алина.

– Или был, – мрачно заметил Тарр.

Рейнар коснулся камня пальцами. Плотно. Потом надавил чуть сильнее.

Ничего.

Алина присела. Посмотрела снизу. И увидела тёмный край воска, застывший в углублении.

– Свеча, – сказала она. – Тут что-то запечатывали воском.

– Бумаги? – предположил Тарр.

– Или украшение. Или ключ. Или яд. В этом доме, капитан, выбор почему-то всегда богатый.

Она провела ногтем по щели. Подцепила.

Изнутри выпал узкий свёрток, завернутый в вощёную ткань.

Все трое замерли.

Алина первой взяла находку.

Свёрток был сухим. Недавним. И внутри лежало не письмо.

Лента.

Широкая, винного цвета, с чёрной каймой.

Траурная.

Такая же, какими перевязывают детские вещи после смерти младенца или украшают колыбель перед выносом из комнаты.

На внутренней стороне, почти на сгибе, виднелась вышивка.

Одна буква.

«С».

Тарр тихо втянул воздух.

Алина медленно подняла голову.

– Очень тонко, – сказала она. – Настолько тонко, что уже похоже на оскорбление.

Рейнар смотрел на букву так, будто она могла загореться у него в пальцах.

– Это может быть подброшено, – произнёс он.

– Конечно, – согласилась Алина. – Как и мой платок у Лиссы. Как и покои, приготовленные “не по вашему приказу”. Как и всё в этом доме. Вопрос не в том, подброшено ли это. Вопрос – кому нужно, чтобы мы подумали именно о Селине.

И, главное, кому нужно, чтобы это увидел ты, добавила она про себя.

Но вслух не сказала.

Не сейчас.

– Милорд, – осторожно начал Тарр. – Что делать с леди Арден?

– Ничего, – отрезал Рейнар слишком быстро.

Алина повернула к нему голову.

Вот.

Вот это ей не понравилось.

Не сама защита – скорость.

– Ничего? – переспросила она.

– Пока нет.

– Потому что вы уверены в ней или потому что не хотите быть не уверены?

Тарр застыл.

Даже стража за дверью, кажется, перестала дышать.

Рейнар медленно повернулся к ней.

Очень медленно.

– Вы выбираете интересный момент для этого разговора.

– Нет. – Она подняла траурную ленту выше. – Этот момент выбрали не мы.

Их взгляды сцепились.

Виноцветная лента качнулась между ними, как тонкая полоска чужой крови.

Рейнар шагнул ближе.

– Я уже говорил вам, – произнёс он низко, – не делайте выводы раньше времени.

– А я уже говорила вам: в этом доме слишком многое пахнет заранее приготовленной могилой.

– И вы решили, что я снова ничего не вижу?

– Я решила, что вам больно смотреть туда, где может оказаться правда.

Сказано.

Слишком прямо. Слишком глубоко.

На скуле у него дёрнулся мускул.

– Вы мало знаете о моей боли.

– Зато хорошо вижу, что вы с ней делаете.

Воздух в кладовой стал почти невыносимо тесным. Тарр отступил ещё на шаг в коридор, хотя места и так почти не оставалось.

Правильно.

Потому что сейчас здесь было не про колыбель.

Не только про неё.

Рейнар смотрел на Алину так, словно перед ним стоял человек, который не просто перечит ему, а методично разбирает то, что он годами держал незыблемым. И самое отвратительное заключалось в том, что часть его уже понимала: она права.

– Вы забываетесь, – сказал он наконец.

– Нет. – Алина шагнула ближе сама. – Я как раз очень хорошо помню, что в этом доме убили ребёнка, сломали женщину, а теперь кто-то трясёт перед вашим лицом колыбелью, как вызовом. И вы всё ещё просите меня быть осторожной в выводах.

Он резко выдохнул.

И тут же едва заметно повёл правым плечом.

Движение было слишком коротким, почти незаметным для обычного глаза. Но Алина уже видела его не раз: за столом, в коридоре, в лазарете, в кладовой.

Боль.

Сильнее, чем утром.

Гораздо сильнее.

Она замолчала на полуслове.

Только теперь заметив остальное.

Чуть более тёмный, чем должен быть, румянец на скулах. Суховатую линию губ. И то, как при вдохе грудь расширяется неполно, будто не только плечо, но и бок отдаёт болью.

Лихорадка.

Чёрт.

Она шагнула ещё ближе, не думая.

– Вы горите, – сказала тихо.

Тарр вскинул голову.

Рейнар сощурился.

– Что?

– Вы горите, милорд. И не надо делать вид, будто речь о драконьей природе, – отрезала Алина. – У вас жар.

– Это не…

Он не договорил.

Потому что она уже подняла руку и коснулась его шеи под воротом мундира.

Кожа была горячей.

Не просто тёплой. Плохо горячей.

У него на миг потемнел взгляд.

От прикосновения? От злости? От того, что она оказалась права? Всё сразу.

Алина убрала руку не сразу.

И слишком ясно почувствовала, как напряжены мышцы у основания шеи, как под кожей быстро бьётся пульс и как жар от него, чёрт возьми, отдаётся уже не только в ладонь.

Проклятье.

– Вы в бреду? – холодно спросил Рейнар.

– Пока нет. Но, если продолжите играть в несокрушимого генерала, обязательно проверим.

Тарр кашлянул. На этот раз не чтобы спрятать смех.

– Милорд, вы и правда бледны.

Рейнар медленно перевёл на него взгляд.

– Капитан, вы хотите умереть?

– Нет, милорд. Но, если леди Вэрн говорит о жаре, я бы предпочёл, чтобы вы сначала её выслушали, а потом уже казнили меня.

Очень умно.

Очень.

Потому что спорить с ней напрямую сейчас значило спорить уже не только с женщиной, но и с фактом, который виден всем.

Алина смотрела на Рейнара и собирала в голове то, что уже видела раньше.

Осторожность правого плеча. Скованность при движении. Лихорадочный блеск глаз. Сухость губ. Раздражительность выше обычной. Недостаточно глубокое дыхание. И усталость, которую он списывал на ночь, дом, мёртвых и заговор – всё, что угодно, лишь бы не на собственное тело.

– Когда вас в последний раз нормально осматривали? – спросила она.

– Не начинайте.

– Уже начала.

– Это старая рана.

– Которая сейчас вас убивает.

Тарр закрыл рот раньше, чем успел что-то вставить.

Рейнар смотрел на неё с тем опасным спокойствием, за которым у него обычно следовал приказ, удар или ледяная стена.

Но на этот раз Алина уже увидела слишком много.

И отступать не собиралась.

– Расстёгивайте мундир, – сказала она.

– Здесь?

– А вы предпочитаете рухнуть в коридоре, чтобы потом все с большим уважением говорили о вашей мужественной глупости?

– Аделаида.

– Рейнар.

Она произнесла его имя намеренно. Тихо. Ровно. Без титула.

И ударило это, кажется, не только по нему.

Потому что в следующую секунду молчание стало другим.

Тарр очень медленно отвернулся к двери.

Правильно.

Совсем правильно.

– Вы переходите все мыслимые границы, – сказал Рейнар низко.

– А вы уже, похоже, переходите в горячечный бред. Так что сегодня я выиграю.

Он не двигался.

Она смотрела на него, стараясь не думать о том, как близко стоит, как чувствует его жар почти лицом, как взгляд у него становится всё темнее с каждой секундой спора.

Потом он очень медленно расстегнул верхнюю застёжку мундира.

Вторую.

Третью.

И остановился.

Как будто этим уже сделал ей одолжение на полжизни.

Алина шагнула ещё ближе и, не спрашивая, сама отвела тяжёлую ткань в сторону у правого плеча.

Рубаха под мундиром была тёмной – и это маскировало беду ровно до тех пор, пока не касаешься ткани пальцами.

Под ладонью она оказалась влажной.

Не от пота.

От сукровицы.

– О боги, – тихо выдохнул Тарр.

Рейнар дёрнул плечом, явно собираясь снова закрыться, но Алина уже схватила край рубахи.

– Не двигайтесь.

– Вы приказываете мне в моём доме?

– Я запрещаю вам умереть в моём кабинете. Не портите первое впечатление.

Тарр тихо выдохнул в сторону – на сей раз точно скрывая не смех, а ужас.

Алина отодвинула ткань ещё сильнее.

Под правой ключицей, уходя на плечо и чуть к спине, шёл старый шрам – широкий, неровный, как от когтя или рваного лезвия. Но проблема была не в нём.

В одном месте рубец покраснел, вздулся и по краю темнел нехорошей воспалённой линией. Кожа вокруг была горячей, натянутой. А у нижнего края уже проступала мутная влага.

– Как давно? – спросила она.

Рейнар молчал.

– Милорд, – очень спокойно сказал Тарр. – Леди Вэрн задала вопрос.

– Неделю, – процедил Рейнар.

Алина медленно подняла голову.

– Неделю? Вы ходите с этим неделю?

– Это старая драконья рана. Иногда она…

– Иногда? – переспросила она. – Иногда что? Вспоминает, что ей не понравилось, как вы живёте?

Он сжал челюсть.

Тарр тихо сказал:

– После последнего вылета над перевалом рубец разошёлся, миледи. Милорд запретил поднимать шум.

– Конечно, запретил, – отрезала Алина. – Он же бессмертен.

Рейнар шагнул бы назад, если бы это не отозвалось болью. Она увидела это слишком ясно. И в ту же секунду поняла главное.

Если воспаление уйдёт глубже, если там гнойный карман или заражение уже пошло по ткани, он либо свалится с горячкой через сутки, либо потеряет руку. А в худшем случае – начнётся то, от чего в этом мире, вероятно, просто молятся и ждут конца.

– Вы сейчас же идёте в мой кабинет, – сказала она.

– Я уже в нём.

– Тогда садитесь. И снимайте всё лишнее.

На этот раз Тарр издал звук, очень похожий на подавленный кашель в приступе паники.

Рейнар посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом.

– Вы командуете мной как новобранцем.

– Вы ведёте себя хуже новобранца. Те хотя бы честно боятся боли.

– Я не боюсь боли.

– Вот это и есть главная проблема.

Она развернулась к Тарру.

– Горячая вода. Чистый лён. Мыло. Щёлок не надо. Ножницы. Иглу, если найдёте тонкую. И кого-нибудь пошлите в лазарет за крепким обезболивающим отваром, который Освин не прятал для особых случаев. Быстро.

– Да, миледи.

Капитан исчез.

Они остались вдвоём в тесной кладовке, передвинутой колыбелью, коробкой детских вещей и траурной лентой с буквой «С» в руке у Алины.

Нелепее быть уже не могло.

И, конечно, стало.

Потому что теперь она стояла слишком близко к мужчине, которого только что обвиняла в слепоте, держала в одной руке улику против его мира, а другой уже тянулась к его мундиру, чтобы разобрать по швам гордость вместе с тканью.

– Вы должны были сказать раньше, – тихо произнесла она.

– Вам?

– Хоть кому-нибудь, кто не считает температуру проявлением воинской доблести.

Его взгляд медленно скользнул по её лицу.

– У вас странная манера заботиться.

– А у вас – странная манера выживать.

Он вдруг усмехнулся. Очень коротко. Усталой, тёмной усмешкой человека, которому действительно плохо, но он всё ещё слишком упрям, чтобы признать это словами.

– И всё же, – сказал Рейнар, – вы не отошли.

– От чего?

– От меня. Даже когда решили, что я вру. Даже когда нашли дневник. Даже теперь.

Вопрос не был задан прямо.

Но повис между ними слишком ясно.

Алина стиснула зубы. Потому что ответ тоже был ясен – и от этого ей самой становилось не по себе.

Потому что он нужен живым.

Потому что она врач.

Потому что… не только.

– Не воображайте лишнего, – сказала она холоднее, чем чувствовала. – Я просто не люблю, когда полезные мужчины умирают от собственной тупости.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то очень тёмное и очень горячее.

– Полезные?

– Очень.

Он сделал вдох. Слишком неглубокий. И этого хватило, чтобы лицо на миг стало белее.

Хорошо.

Значит, спор закончен. Началось лечение.

Алина шагнула к столу, положила траурную ленту и коробку с детскими вещами обратно в кладовку, накрыла всё полотном.

– Ничего здесь не трогать, – бросила она в сторону двери, хотя Тарра ещё не было. – Ни колыбель, ни коробку, ни стену. Завтра вернусь.

Потом обернулась к Рейнару.

Он всё ещё стоял. Упрямый, горячий, тяжёлый, как сама эта проклятая крепость.

– Сядьте, – сказала она снова.

И, к её удивлению, на этот раз он подчинился сразу.

Просто взял единственный стул у стены и опустился на него. Медленнее, чем хотел показать. Тяжелее. С тем едва заметным выдохом, который вырывается у людей, долго державших боль на одной силе воли.

Вот теперь Алина испугалась по-настоящему.

Не паникой.

Той самой ясной врачебной тревогой, которая приходит, когда видишь: упрямство закончилось, началась физиология.

Тарр вернулся быстро. С горячей водой, полотнами, ножницами, бутылочкой резкого отвара и собственным очень нехорошим выражением лица.

– Освин божится, что это снимает боль и жар, – сказал он.

– Прекрасно. Если врёт, я волью это в него самого.

Она взяла бутылочку, понюхала. Терпко. Горько. На спиртовой основе. Не яд. Уже подарок.

– Пейте, – протянула она Рейнару.

Он взял. Выпил без спора. И это убедило её окончательно: ему действительно хуже, чем он показывает.

Когда он вернул пустую бутылочку, пальцы чуть дрогнули.

Совсем чуть-чуть.

Никто бы не заметил.

Она – да.

– Расстёгивайте до конца, – сказала Алина.

Тарр сделал ещё один шаг к двери.

– Я подожду снаружи.

– Нет, – отозвался Рейнар, не глядя на него. – Останьтесь.

Алина подняла бровь.

Он медленно перевёл на неё взгляд.

– Чтобы вы не решили, будто я упал в обморок от одного вашего приказа.

Она фыркнула.

– Поверьте, милорд, если вы упадёте в обморок, я это переживу.

– А я – вряд ли.

На один короткий миг в комнате стало легче.

Ровно до тех пор, пока она не разрезала рубаху у плеча.

Под тканью всё выглядело хуже, чем несколько секунд назад.

Потому что теперь стало видно глубже.

Рубец шёл от старой раны – широкой, почти звериной – и в одном месте уходил вниз в плотное воспалённое уплотнение. При нажатии Рейнар едва заметно сжал зубы.

Хорошо.

Значит, боль сильная. Значит, ещё не потерял чувствительность и не ушёл в опасную стадию окончательно.

– Здесь карман, – тихо сказала она Тарру. – Или уже собирается. Если не вскрыть, к утру будет хуже.

Капитан побледнел.

– Насколько хуже?

– Настолько, что ваш генерал перестанет быть вашим генералом, если продолжит геройствовать.

Рейнар поднял голову.

– Вы всегда так утешаете?

– Только тех, кто особенно старается умереть достойно.

Она вымыла руки, насколько это было возможно, натёрла их мылом до скрипа, потом велела Тарру подать лампу ближе.

Свет лёг на плечо Рейнара, на старый шрам, на тёмный жар кожи.

Он сидел, облокотившись левым предплечьем о колено, и смотрел на неё снизу вверх.

Слишком спокойно.

Слишком прямо.

– Что? – не выдержала она.

– Вы красивы, когда злитесь.

Пальцы у неё на мгновение замерли.

Тарр кашлянул так, будто подавился собственной честью.

Алина очень медленно подняла на Рейнара глаза.

– Если вы сейчас решили бредить вслух, милорд, предупреждаю: я всё равно вырежу вам воспаление.

Уголок его рта дрогнул.

– Значит, мне стоит быть осторожнее в комплиментах.

– Вам стоит молчать и дышать.

– Даже это вы хотите контролировать?

– С радостью.

И только после того, как слова уже прозвучали, она поняла, как именно это могло прозвучать.

Слишком поздно.

Потому что в глазах у него вспыхнуло что-то тёмное, очень живое, несмотря на жар и усталость.

– Вот как, – тихо сказал он.

– Не начинайте.

– Вы первая начали командовать.

Она уже собиралась ответить что-нибудь резкое, привычное, спасительное, когда под пальцами почувствовала, как воспалённый край рубца стал мягче в одном месте.

Гной.

Плохо.

Очень.

– Проклятье, – выдохнула Алина. – Придётся вскрывать.

Тарр побледнел окончательно.

– Здесь?

– А вы хотите везти его на парадный плац?

Рейнар не шелохнулся.

Только спросил, всё тем же ровным голосом:

– Сейчас?

– Сейчас. Иначе ночью у вас начнётся такой жар, что вы уже не будете выбирать, кто и где вас лечит.

Он помолчал.

Потом кивнул.

Коротко. Без спора. И это почему-то оказалось страшнее, чем любой приказ.

Потому что значило: он понял.

Понял по её лицу, что выбора нет.

Алина взяла ножницы. Потом остановилась.

Нет.

Слишком грубо.

– Игла, – сказала она. – И вино. Крепкое. Если есть.

– Есть, – быстро отозвался Тарр.

– И кусок чистой кожи или ремень. Ему придётся это зажать.

– Я не собираюсь кричать, – холодно сказал Рейнар.

– Меня не волнует ваша репутация перед капитаном. Меня волнует, чтобы вы не прикусили себе язык.

Тарр исчез за дверью быстрее, чем солдат при тревоге.

Они остались вдвоём.

И вдруг тишина в маленьком бывшем чулане стала совсем иной.

Лампа шипела. За окном гудел ветер. Где-то далеко по коридору стучали шаги, но здесь, внутри, будто осталось только двое – она, он и боль, которая уже не пряталась.

Алина подошла ближе.

Поставила ладонь ему на здоровое плечо, чтобы развернуть к свету.

Он не двинулся.

Только поднял голову.

И оказался так близко, что ей пришлось напомнить себе, зачем вообще она здесь.

– Смотрите на меня, – тихо сказала она.

– Это приказ врача?

– Да.

– Тогда, может быть, вы перестанете дышать так, будто сами боитесь.

Она замерла.

Проклятье.

Он заметил и это.

– Я не боюсь, – солгала Алина.

– Лжёте.

– Вы тоже.

Он медленно, очень медленно накрыл своей горячей рукой её пальцы на плече.

Просто на секунду.

Не удерживая. Не требуя. Но так, что у неё по коже будто прошёл ток.

– Тогда не дрожите, – сказал Рейнар тихо. – Я не умру у вас на руках. Не сегодня.

И именно в эту секунду Тарр вернулся с вином, ремнём и тонкой длинной иглой.

Слишком вовремя.

И всё-таки недостаточно, чтобы Алина не слышала ещё несколько долгих ударов собственного сердца.