Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 38 страниц)

– Генералу, – сказала она, не сводя с него глаз, – подавать то же, что людям, которых я не собираюсь хоронить раньше срока. Меньше жира. Больше горячего бульона. Никакого вина на пустой желудок. И, если он опять забудет, что ранен, кормить вдвое сильнее – чтобы было чем злиться.

Дара открыто ухмыльнулась.

Угольщик кашлянул в кулак.

Тарр очень разумно не дрогнул лицом.

А Рейнар… сделал шаг ближе.

Всего один.

Но от этого кухня вдруг стала намного меньше.

– Это приказ, миледи? – тихо спросил он.

– Медицинское распоряжение.

– А если я откажусь?

– Тогда я начну вмешиваться в ваш обед лично.

Тишина после этих слов легла густо, как пар над котлом.

Нельзя было так говорить.

Особенно тут.

Особенно при них.

Особенно с этим мужчиной, который и без того уже стоял слишком близко к её нервам.

Она поняла это сразу.

Слишком поздно.

Потому что в золотых глазах мелькнуло что-то тёмное и опасно живое.

Не насмешка.

Хуже.

Интерес.

– Учту, – сказал Рейнар.

И именно в этот момент в кухню ворвался молодой солдат из восточного крыла, взмокший, с распахнутым воротом и выражением лица, у которого хорошие новости даже не пытаются притворяться.

– Милорд! – выдохнул он. – Миледи! В восточной зимней спальне нашли люльку. Новую. И на столе – письмо. Оно адресовано… – он сглотнул, переводя взгляд на Алину, – “матери наследника дома Вэрн”.

Глава 23. Тайный склад

Люлька.

Слово ударило по кухне тише крика, но сильнее ножа.

На короткий миг никто не шелохнулся. Даже пар над котлами будто завис неподвижно, а потом медленно поплыл к потолку, как дым над местом, где только что подписали чей-то приговор.

– Повтори, – сказал Рейнар.

Молодой солдат сглотнул. Лицо у него было мокрым от бега и страха.

– В восточной зимней спальне, милорд. Люлька новая. И письмо на столе. Мы ничего не трогали. Только увидели имя и сразу послали за вами.

Алина уже шла к двери.

Не быстро. Резко. С тем внутренним холодом, который приходил к ней всякий раз, когда чужая подлость становилась слишком тщательно устроенной, чтобы быть случайной.

Новая люлька.

Письмо “матери наследника”.

После повитухи, пелёнок, малины, свечей и двусмысленных хозяйственных запросов это уже не было просто шепотом.

Это была сцена.

Подготовленная. Обставленная. Задуманная для того, чтобы её увидели.

И если так – в ней должно было быть больше одного предмета.

– Тарр, – сказала Алина на ходу. – Никого туда не пускать. Ни одной служанки. Ни одной благородной крысы. Ни одной истеричной родственницы, которая вдруг решит упасть в обморок от чувств.

– Уже, миледи.

Он даже не удивился этому “миледи” в её голосе. И это было приятно ровно настолько, насколько неприятно приятно бывает подтверждение новой привычки.

Дара окликнула из-за спины:

– А бульоны?

Алина обернулась на полшага.

– Варить. По моим правилам. И если кто-то снова сунет жирную ложку в лазаретный котёл, считайте, что я вернусь с очень плохим настроением.

– То есть как обычно, – пробормотала Грета откуда-то у печи.

Кухня нервно хохотнула.

Даже в этом было что-то живое.

Очень нужное.

Когда они вышли из кухонного тепла обратно в каменные коридоры, воздух сразу ударил холодом. Утро только начиналось, но крепость уже жила настороженно. На лестницах попадались солдаты, слишком быстро распрямлявшие спины при виде генерала. Служанки, увидев их, мгновенно прижимались к стенам. По дому шёл слух – она чувствовала его почти физически. Как сквозняк. Как запах сырости перед плесенью.

Наследник.

Новая хозяйка.

Повитуха.

И теперь – люлька.

Проклятье.

Кто-то очень хотел превратить её жизнь в тщательно оформленный капкан.

Рейнар шёл рядом теперь уже без полшага позади. Почти плечом к плечу. И от этого коридор казался уже, а тишина – плотнее.

– Вы думаете о письме, – сказал он негромко.

Не вопрос. Замечание.

– Я думаю о том, что никто не ставит новую люльку посреди пустой спальни просто так, – отозвалась Алина. – Если её выставили, значит, хотели, чтобы мы увидели именно её первой.

– Или чтобы увидели не только её.

Она повернула голову.

Да.

Вот это было ближе к её мысли.

Слишком многое в доме уже строилось не вокруг одного предмета, а вокруг нужного впечатления.

Поднос с запиской.

Гостиная с нужными травами.

Шкатулка Хельмы.

Запрос повитухи.

Восточное крыло.

Всё было не просто скрыто.

Всё было расположено так, чтобы однажды правильно “вскрыться”.

И вот это делало происходящее особенно мерзким.

– Вы тоже начали думать как врач, – сказала она.

Уголок его рта дрогнул.

– Не льстите себе.

– Я не льщу. Я жалуюсь.

На этот раз он не ответил.

Только посмотрел на неё так, что по спине снова прошёл тот самый предательский жар, который в последние дни появлялся всё чаще именно тогда, когда следовало бы думать совсем о другом.

К счастью, восточное крыло оказалось уже близко.

Стража у зимней спальни стояла плотно. Двое у двери, один у окна на наружной галерее, ещё один на повороте коридора. Хорошо. Очень.

Тарр первым толкнул тяжёлую створку.

Комната встретила их теплом, дорогим воском и неправдой.

Сразу.

Не по одному предмету.

По сочетанию.

Зимняя спальня была подготовлена слишком старательно. Новые шторы. Свежие подушки. Постель – не просто застеленная, а обжитая в той театральной мере, в какой её обживают комнаты, где никто не спит, но очень хочет показать обратное. На столике – кувшин с водой, две чашки, блюдо с засахаренными фруктами, настой в маленьком фарфоровом чайнике. У стены – ширма. У камина – грелка. На сундуке – сложенное тонкое бельё.

И люлька.

Новая. Светлая. С кружевным краем, слишком дорогая для случайной покупки, слишком броская для тайны. Она стояла не у стены, не в углу, а почти в центре комнаты, наискось к окну, как ставят вещи, которыми хотят любоваться.

А на маленьком столике рядом и правда лежало письмо.

Алина подошла первой.

Не к письму.

К люльке.

Провела пальцами по отполированному борту. Дерево тёплое. Лак свежий. Металлические крепления новые, без пыли. На ручке – едва уловимый след муки или мела. Значит, тащили недавно. И, возможно, через склад или мастерскую, где это белое легко липнет к коже.

Внутри лежала вышитая пелёнка.

Тоже новая.

Слишком белая для дома, где всё остальное давно живёт в сером.

– Они не просто готовили комнату, – тихо сказала Алина. – Они репетировали будущее.

– Для кого? – мрачно спросил Тарр.

– Вот это мы и выясним.

Она взяла письмо.

Развернула.

Почерк был женский. Аккуратный. Слишком старательный, будто автор не писал от сердца, а выписывал чужую роль.

“Матери наследника дома Вэрн.

Комнаты готовы. Повитуха предупреждена. Всё будет устроено достойно вашего положения, когда дом наконец получит то, чего был лишён слишком долго. Не бойтесь: слабые уходят, чтобы сильные дали дому продолжение.”

Алина дочитала до конца.

Не сразу поняла, что держит бумагу слишком крепко.

Слабые уходят.

Какая прелесть.

И какая прозрачная мерзость.

Не письмо даже.

Тост над чужой могилой.

Рейнар взял лист из её пальцев, прочёл, и лицо у него стало таким, каким оно бывало только в двух случаях: либо перед боем, либо перед казнью.

– Достойно, – тихо сказал он. – Очень.

– Не рвите, – резко предупредила Алина. – Мне нужен почерк. Чернила. Бумага. И всё, что на ней останется, кроме вашей ярости.

Он поднял на неё глаза.

В них на секунду мелькнуло что-то опасно похожее на удовлетворение.

Не от письма. Конечно нет.

От того, что она в такой момент всё ещё думает не как жертва, а как тот, кто ищет след.

– Хорошо, – сказал он.

Тарр уже обходил комнату по периметру.

– Окно не вскрывали. Следов борьбы нет. На кровати не лежали. В камине жгли мало. Только для вида.

– Именно, – отозвалась Алина.

Она подошла к столу с фруктами и настоем. Понюхала чайник. Малиновый лист. Анис. Лёгкая сладость. Безвредно на первый взгляд. Но уже одно то, что его приготовили как будто для беременной женщины, было само по себе частью спектакля.

– Это делали не для уюта, – сказала она. – Это делали для истории. Чтобы любой, кто войдёт, сразу понял: здесь ждут ребёнка. Не просто женщину.

– И чтобы потом можно было сказать, будто всё давно готовилось именно для вас, – добавил Рейнар.

Она посмотрела на него.

Да.

И это тоже.

Если бы кто-то захотел в нужный момент представить её истеричной, скрытной, тайно мечтающей о наследнике, окружившей себя повитухой и женскими приготовлениями, – вот готовая сцена. Хоть сейчас веди свидетелей.

Алина медленно обернулась, ещё раз оглядывая комнату.

Люлька.

Пелёнка.

Настой.

Грелка.

Две чашки.

Две.

Она замерла.

Не одна.

Две.

Потом резко подошла к столику, подняла одну чашку, вторую. На ободке первой – едва заметный след губной помады? Нет, не помады – розоватого настоя или ягодного сока. На второй – ничего. Только тонкая пыльца муки на ручке, как у люльки.

– Что? – сразу спросил Рейнар.

– Здесь не просто готовили комнату. Сюда кто-то заходил недавно. Женщина – пила из этой чашки. Мужчина или слуга – брал вторую, но не пил. И ещё… – она наклонилась к подоконнику, – пыль сметена неравномерно. Смотрите.

Тарр подошёл ближе.

На белёсой полосе у окна ясно читались два движения: одно – лёгкое, как от пальцев или рукава, другое – тяжёлое, оставленное коробом или ящиком.

– Люльку ставили уже после уборки, – сказала Алина. – И письмо положили последним. Чтобы не успело припылиться.

– То есть нас сюда привели почти по горячему следу, – тихо произнёс Рейнар.

– Да.

И вот это ей не нравилось сильнее всего.

Слишком вовремя.

Слишком аккуратно.

Слишком как будто кто-то наверху уже ждал именно их и именно сейчас.

Она прошла к ширме.

За ней нашёлся небольшой сундук. Пустой.

Не совсем.

На дне лежал кусок плотной промасленной ткани и маленькая стеклянная бутылка.

Пустая.

Но пахнущая слишком хорошо знакомо.

Алина открыла, вдохнула и тут же выпрямилась.

– Спирт.

Тарр нахмурился:

– Обычный?

– Почти. – Она потрясла бутылку над светом. На дне ещё блеснула прозрачная капля. – Очень чистый. Не кухонный. Не для вина. Почти лекарский.

Рейнар подошёл ближе.

– Это важно?

Алина медленно повернулась к нему.

– Для крепости, в которой мне всё время не хватает спирта на перевязки, а раны мыть приходится почти водой с молитвой? Да, милорд. Это очень важно.

И вот тут комната изменилась ещё раз.

Линия наследника, восточного крыла и новой хозяйки вдруг срослась с другой.

С бинтами.

Травами.

Лазаретом.

Отсутствием нужного.

– Тайный склад, – сказала Алина почти шёпотом.

– Что? – спросил Тарр.

– Не здесь. Но рядом. Или это перевалочная комната. Смотрите сами: если в восточное крыло тайно носят повитушечные вещи, бельё, спирт и травы, значит, кто-то держит запас вне официальных книг. Не для одной люльки. Для чего-то большего. – Она огляделась ещё раз. – И этот кто-то уже давно вредил лечению в крепости, потому что всё, чего мне не хватало для лазарета, где-то оседало.

Рейнар молчал.

Но взгляд стал таким тяжёлым, что даже камину, кажется, стоило бы пригнуться.

– Вы уверены? – спросил он.

– Нет, я просто люблю драму перед завтраком. – Алина встряхнула пустую бутылку. – Разумеется, уверена. Спирт не исчезает из лекарской сам собой. Бинты не худеют. Ледяница и чистые смеси не растворяются в воздухе. Кто-то целенаправленно вынимал из лечения всё, что могло спасать, и прятал там, где это служило не людям, а плану.

Тарр уже смотрел на восточную стену комнаты.

– Значит, ищем тайник.

– Нет, – сказала Алина. – Ищем привычку. Склад не устроят посреди спальни. Но к спальне могли вести через удобное место: бельевую, старую кладовую, дровяник, нишу за лестницей. Что здесь рядом?

– За стеной бывшая детская гардеробная, – сразу ответил Тарр. – Ниже – коридор к старому прачечному подъёму. Ещё дальше – закрытая комната под зимние запасы. Её давно не открывали.

Алина резко повернула голову.

– Кто сказал “давно”?

– По книгам – никому не нужна уже два года.

Она коротко усмехнулась.

– Тогда туда и пойдём.

Потому что ничего нет живее в доме, чем то, что годами числится ненужным.

Они вышли из спальни уже иначе.

Не как люди, увидевшие люльку.

Как охотники, которые, наконец, нашли тропу к логову.

Коридор за восточной спальней был уже. Холоднее. Здесь не горели все свечи. Пыль на камнях лежала нетронутее. Но не везде. У поворота к старому прачечному подъёму Алина сразу увидела: по серому полу проходила свежая, почти незаметная дорожка от мокрой подошвы или волочёного мешка.

– Здесь таскали тяжёлое, – сказала она.

Тарр присел, коснулся следа.

– Не солдатский сапог. Уже. И не один раз.

– Кто ходит сюда с мешками? – спросила Алина.

– Либо бельевая, либо кладовщики.

– Либо те, кто хочет, чтобы мы так думали.

Они дошли до двери в закрытую комнату под зимние запасы.

Старая. Обитая железом. На первый взгляд – запертая давно и прочно.

Но Алина сразу увидела то, что выдало бы любой холодильник, любую операционную, любой аптечный шкаф в её прежнем мире: пыль вокруг скважины была темнее, словно её трогали чаще. И металл на ручке бликовал неравномерно.

– Открывали, – сказала она.

Тарр уже подал связку ключей, снятых у Дорны и из северной канцелярии. Первый не подошёл. Второй тоже. Третий вошёл мягко, почти ласково.

Щелчок.

Рейнар сам взялся за ручку.

– Отойдите, – сказал он.

Алина не отступила достаточно далеко. И он, конечно, заметил.

– Это относится и к вам.

– Я поняла. Просто не подчинилась.

Уголок его рта дёрнулся. Совсем неуместно.

Потом он рывком открыл дверь.

Запах ударил мгновенно.

Сухой. Травяной. Лекарский. Спиртовой.

Не подвала с картошкой.

Не кладовой с гнилью.

Склада.

Тайного, но ухоженного.

Тарр выругался первым.

Алина – только мысленно. Потому что увиденное было даже лучше, чем она ожидала. А значит – хуже.

Полки вдоль трёх стен. На них рядами стояли бутылки со спиртом и настойками, мешки с чистым льном, свёртки бинтов, корзины с сушёными травами, коробки с иглами, промасленные полотна, мыло, свечи, чистые тряпицы для перевязок, стеклянные банки, пустые флаконы, медные ковши, мешочки с солью, даже две ступки – одна большая, одна малая.

И всё это – не в лазарете.

Не у неё под рукой.

Не у больных.

Здесь.

Спрятанное.

Прибережённое.

Откуда-то из глубины памяти чужого тела поднялась волна той старой, безнадёжной ярости, которая, наверное, жила в Аделаиде, когда ей не давали даже простых средств для выживания. Но Алине было хуже. Она слишком хорошо знала цену каждому рулону бинта, каждой бутылке чистого спирта, каждой банке обеззараживающей дряни, когда рядом идут гной, жар и люди, которых можно вытащить, если успеть.

– Ублюдки, – тихо сказала она.

Именно так. Без красивости.

Рейнар вошёл первым. Оглядел полки так, будто каждая баночка была личным оскорблением.

– Это всё должно было быть в лекарской? – спросил Тарр.

– И в лазарете, – ответила Алина. – И на перевязках. И на столе у тех, кто рвал солдат с того света, пока кто-то тут копил спирт для тайных люлек и новой хозяйки.

Она пошла вдоль полок быстро, почти жадно.

Проверяла печати. Даты. Запахи. Качество ткани.

Бинты хорошие. Не праздничный лён – именно перевязочный. Плотно свернуты, чистые. Спирт почти идеальный. Ледяница – три мешка. Каменная рябь. Горькая мята. Корень от горячки. Даже порошок для остановки крови.

– Здесь не просто прятали лишнее, – сказала она. – Это система. Они знали, что нужно лечению. И вынимали именно это.

Тарр мрачно выдохнул:

– Чтобы в крепости всё время чего-то не хватало.

– Чтобы люди умирали чаще, – поправила Алина. – Или выздоравливали медленнее. Или зависели от милости тех, у кого есть доступ. – Она обернулась к Рейнару. – Это не воровство ради наживы. Это управление через дефицит.

Вот теперь он посмотрел на неё так, что даже в холодной кладовой стало тесно.

Потому что понял.

Не только о траве и бинтах.

О власти.

О том, как долго его домом управляли не открытым приказом, а нехваткой – в еде, в лечении, в уходе, в правде.

Алина остановилась у дальнего угла.

Там стоял низкий шкафчик, запертый отдельно. Меньше, аккуратнее, с новой латунной скважиной.

– Здесь, – тихо сказала она.

Тарр уже подал очередной ключ. Не подошёл.

Второй – тоже.

Третий щёлкнул.

Дверца открылась.

Внутри лежали не бинты.

Письма.

Небольшая тетрадь.

И кожаный мешочек с монетами.

– Конечно, – пробормотала Алина. – Если уж устраивать тайный склад, то с бухгалтерией.

Рейнар взял тетрадь.

Перелистнул.

Лицо у него не изменилось.

Значит, там очень плохо.

– Что? – спросила она.

Он протянул тетрадь.

Страницы были исписаны аккуратной рукой. Не Хельмы. Не Дорны. Другой. Более округлой. Женской. И каждая запись была страшна именно своей будничностью.

“Из лекарской взять четыре рулона льна – списать как испорченные мышами.”

“Спирт перевести через буфетную утрату.”

“Три мешка ледяницы – не отдавать в лазарет без особого приказа.”

“Чистый бинт оставить на восточное, раненым выдать грубый.”

“Мыло лекарское – половину в склад, половину в хозяйство через бельевую.”

А ниже – имена. Даты. И отметки об оплате.

Деньги получали за то, что не давали раненым бинты.

За то, что прятали мыло.

За то, что оставляли чистый спирт на стороне.

Алина почувствовала, как её начинает почти трясти.

Не от страха.

От того особого, чёрного врачебного бешенства, которое приходит, когда понимаешь: чья-то смерть была не случайностью и не войной. Просто кому-то было выгоднее держать лекарство за замком.

– Поэтому у Лорна всё так гнило, – тихо сказала она. – Поэтому в лазарете серые тряпки. Поэтому мне всё время не хватало элементарного. Они не просто вредили мне. Они вредили всем.

– Да, – сказал Рейнар.

Но на этот раз его “да” было совсем другим.

Не спокойным.

Хриплым от сдерживаемой ярости.

Тарр уже забрал мешочек с монетами.

Развязал.

Внутри помимо серебра лежали три кольца с печатями. Маленькие. Не для ношения – для бумаги.

На одном – знак северной канцелярии.

На втором – личная метка буфетной распорядительницы.

На третьем – едва заметный узор в виде волны и шипа, которого Алина не знала.

Рейнар знал.

Это было видно мгновенно.

– Чья? – спросила она.

Он не ответил сразу.

Сжал маленькую печать в пальцах так, что костяшки побелели.

– Столичный дом Лерран, – произнёс он наконец. – Люди, которые сидят близко к тем, кто сейчас роет под меня через Совет.

Вот.

И дом окончательно сложился.

Не только Хельма. Не только Селина. Не только северная родня.

Деньги, лекарства, повитуха, люлька, хозяйство, столица.

Всё в одной цепи.

Плохо.

Очень.

И всё же Алине стало легче именно от этой ясности.

Лучше враг с бухгалтерией, чем туман с призраками.

Она закрыла тетрадь.

– Значит, через этот склад они не просто готовили новую хозяйку. Они ещё и держали крепость в контролируемой слабости, чтобы при нужном ударе всё посыпалось сразу.

Рейнар посмотрел на неё.

– И мой брак. И лазарет. И хозяйство. И слухи о наследнике.

– Всё покупали из одного кошелька, – тихо сказала Алина.

Тарр выдохнул сквозь зубы:

– Я убью их.

– Нет, – резко ответила Алина. – Пока нет.

Оба мужчины обернулись к ней.

Она чувствовала, как усталость, недосып и злость делают её голос жёстче обычного.

– Вы убьёте их слишком рано – и мы останемся с мёртвыми дураками вместо живой схемы. Мне нужны руки, имена и путь. Кто выносил. Кто носил. Кто подписывал. Кто получал. Кто знал, что бинт в ящике – это чья-то неотмытой кровь на ране в лазарете.

Рейнар смотрел очень внимательно.

Почти так же, как тогда, когда впервые увидел её среди рвоты, судорог и ночной работы.

Опять.

Это уже становилось опасной привычкой.

– Хорошо, – сказал он.

И именно это было самым страшным.

Потому что теперь он не просто позволял ей командовать в лазарете или на кухне.

Он уже принимал её логику в самой сердцевине войны.

– Тарр, – продолжила Алина. – Склад опечатать. Но сначала – всё переписать поштучно. Ничего не выносить без двух свидетелей. Отдельно – чистый спирт, бинты и кровоостанавливающее. Это немедленно в лазарет. Я не позволю, чтобы люди дохли, пока мы красиво любуемся доказательствами.

– Сделаю.

– И ещё… – Она оглядела комнату ещё раз. – Проверьте стены.

Тарр нахмурился:

– Зачем?

Алина кивнула на пол.

Там, под дальним стеллажом, пыль лежала не сплошь. Полоса вдоль доски была чище, будто стеллаж иногда двигали.

– Потому что если они прятали здесь бинты, яды и письма, то самые мерзкие вещи держали не на первой полке.

Тарр коротко выругался и тут же позвал солдат.

Стеллаж отодвинули не сразу. За ним нашлась узкая ниша.

А в нише – маленький ящик.

Без письма. Без печатей.

Только обёрнутый в холст свёрток.

Алина развернула.

Внутри лежали три детских рубашечки. Совсем крошечных. Старых. Аккуратно заштопанных. И одна засохшая лента цвета выцветшего голубя.

Не новые.

Не для новой хозяйки.

Старые.

Спрятанные.

Из верхней детской. Или из утраченной жизни Аделаиды.

Она не сразу поняла, что больше не дышит.

Рейнар подошёл ближе.

Увидел.

И на секунду весь тот страшный, железный мужчина рядом с ней стал неподвижен так, как замирают только перед чем-то действительно личным.

– Это её, – тихо сказала Алина. – Не их подготовка. Её.

Одна из рубашечек была испачкана почти незаметным бурым пятном у воротника.

Кровь.

Старая.

Проклятье.

Тарр отвернулся первым.

Правильно.

Даже капитаны иногда должны оставлять мужу и жене воздух, когда в руках у них оказывается мёртвый ребёнок, зашитый в прошлое.

Алина подняла взгляд на Рейнара.

Он не шевелился.

Только смотрел на крошечные вещи так, будто все его прежние оправдания – про слабую жену, про неуместную любовь, про удобное неверие – вдруг окончательно потеряли право существовать.

– Они прятали даже это, – сказала она тихо.

Он очень медленно кивнул.

Потом взял одну рубашечку кончиками пальцев.

Бережно. Так, будто боялся разрушить уже не ткань, а самого себя.

Плохо.

Очень.

Потому что видеть его таким ей не следовало бы хотеться запоминать. А хотелось.

– Милорд… – начал Тарр сдержанно.

Рейнар не посмотрел на него.

– Вон.

Одно слово.

Капитан кивнул и вывел солдат.

Они остались в кладовой вдвоём.

Среди бинтов, спирта, спрятанных трав, бухгалтерии чужой подлости и детской рубашки, которая пережила всех, кроме памяти.

Алина стояла молча.

Не приближаясь.

Не пытаясь тронуть.

Иногда лучшая помощь – не лезть в чужую боль руками, пока тебя об этом не попросили.

Рейнар сам нарушил тишину:

– Я не знал, что вещи пропали.

Голос звучал хрипло.

Не от болезни.

От того, что некоторые признания царапают горло хуже стекла.

– Я знаю, – ответила Алина.

– Нет, – он поднял голову. – Вы не понимаете. Я даже не спросил, где они. После… после того, как всё случилось. Я позволил им убрать детскую. Убрать комнаты. Убрать её вещи. Потому что думал – так будет тише.

Вот.

Опять.

Не злодейство.

Хуже.

Усталое мужское решение не смотреть туда, где больно, – и тем самым отдать всю власть тем, кто только и ждал этой слепоты.

Алина почувствовала, как внутри сжимается нечто тёплое и горькое одновременно.

– Тише для кого? – спросила она совсем тихо.

Он не ответил.

И это было ответом.

Она сделала шаг ближе.

Потом ещё один.

Остановилась рядом, так, что их плечи не касались, но расстояние между ними уже не было чужим.

– Теперь вы смотрите, – сказала Алина.

Он перевёл на неё взгляд.

Слишком живой. Слишком открытый для такого человека.

И именно поэтому по её коже снова пошёл тот предательский жар, от которого хотелось выругаться вслух.

– Да, – ответил Рейнар. – Теперь смотрю.

Тишина между ними стала другой.

Более тихой.

Более опасной.

Не про склад.

Не про Хельму.

Не про столицу даже.

Про двоих людей, которые стояли среди чужой подлости и всё хуже понимали, где заканчивается общий бой и начинается что-то, к чему оба ещё не готовы.

Алина хотела сказать что-то разумное. Холодное. Рабочее.

Вместо этого услышала свой собственный голос:

– Вам нельзя теперь отворачиваться.

Он смотрел прямо на неё.

– Я и не хочу.

Слишком просто.

Слишком честно.

Проклятье.

Она первой отвела взгляд. Не потому что проиграла. Потому что иначе сделает что-нибудь совсем неуместное – вроде того, чтобы коснуться его руки рядом с детской рубашкой или поверить в это “не хочу” больше, чем позволительно.

И именно в этот момент из коридора донёсся оклик Тарра:

– Милорд! Миледи! Внизу поймали мальчишку из буфетной. Он пытался вынести ещё два рулона бинтов и бутылку спирта через печной ход. Говорит, это не впервые – и он знает, кому носил наверх.