Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 38 страниц)

И это уже само по себе было дурным знаком.

– Миледи, – сказала она резко. – Та роженица не главное. У меня хуже.

Алина сразу выпрямилась.

– Что?

Марта шагнула ближе.

Понизила голос.

– В старом северном крыле, которое тут все называют “запечатанным”, есть ещё одна комната. Закрытая не на замок – на знак. И за дверью кто-то дышит.

Глава 33. Аптека при старой часовне

За дверью действительно кто-то дышал.

Не шорохом. Не сквозняком. Не старым домом, который осел на зимнем фундаменте и жалуется досками на каждый шаг.

Живым, рваным, слишком тихим человеческим дыханием.

Алина стояла в узком коридоре северного крыла Бранного, чувствуя, как под кожей поднимается тот особый холод, который никогда не бывает от мороза. Только от узнавания. Здесь тоже. Здесь тоже кого-то прятали, держали, дожимали до полутени, пока сверху в большой зале кипели котлы и новая хозяйка ещё только входила в дом.

Северное крыло и правда выглядело запечатанным. Пыль по полу, выбитое окно в дальнем торце, затянутые чехлами стулья, портреты в темноте, от которых человек с уставшей фантазией мог решить, будто за ним следят мёртвые. И одна дверь – тёмная, узкая, с выжженным на дереве знаком.

Не замок.

Не печать канцелярии.

Чёрный круг, перечёркнутый тремя косыми чертами, будто кто-то не просто закрыл проход, а запретил к нему приближаться страхом.

Марта стояла сбоку, щурясь на знак.

– Видишь? – тихо сказала она. – Не для красоты.

Рейнар подошёл ближе. Тарр уже выставил двоих людей в начале коридора и никого не подпускал дальше.

– Магия? – спросил он.

– Остаток, – ответила Марта. – Не убьёт, если не дурак. Но ударить может. На испуг, на боль, на слабую кровь.

Алина, не спрашивая разрешения, шагнула к двери.

– Не трогайте, – одновременно сказали Марта и Рейнар.

Она даже не обернулась.

– Тогда скажите мне что-нибудь новое.

Знак на дереве был не свежий. Чёрная краска или гарь легли давно, потом потускнели. Но по краям шла тонкая, почти невидимая золотистая пыльца. Драконья? Магическая? Не важно. Важно другое: кто-то хотел, чтобы сюда не лезли не ключом, а ужасом.

И за дверью всё ещё дышали.

– Там женщина, – тихо сказала Алина.

Тарр нахмурился:

– Откуда вы знаете?

– По ритму. И потому что мужчина, если бы даже был связан, дышал бы иначе. Шире. Грубее. А там слабость и поверхностный вдох. Долгая. Измотанная.

Рейнар смотрел на дверь так, будто уже видел за ней прошлое.

Плохой знак.

Очень.

– Открываем, – сказал он.

Марта тут же мотнула головой:

– Если грубо – знак дёрнется. Не смертельно, но того, кто за дверью, может добить. Или кинет в сон.

– Прекрасно, – отрезала Алина. – Значит, делаем не грубо.

Она присела на корточки у порога. Пыль была тронута недавно. Совсем слегка. Не проходом толпы. Одной парой ног. И ещё – тарелкой или подносом, который ставили у двери.

Кормят, подумала она. Значит, не забытый труп. Значит, кому-то там ещё зачем-то нужна жизнь.

– Кто носит еду в это крыло? – спросила она, не поднимая головы.

Шевьен, которого Тарр предусмотрительно притащил с собой и теперь держал за плечом так, будто управитель мог либо солгать, либо упасть, сглотнул:

– Я… я не знаю, миледи. Северное крыло после смерти старой госпожи считалось…

– Запечатанным, – сухо закончила Алина. – Да. И, разумеется, хлеб туда носили ангелы.

Лайм, сунувшийся за спины охраны, мрачно буркнул:

– Мальчишка Пирс два раза бегал сюда с миской, миледи. Я думал, для кошек. Тут раньше дикие шастали.

Вот и всё.

Всегда есть мальчишка с миской.

– Пирса сюда, – приказал Рейнар.

– После двери, – перебила Алина. – Сначала та, кто внутри.

Она провела пальцем вдоль нижнего края. Под ногтем осталась сероватая пыль и тонкий след чего-то горького. Не кухонного. Не плесени. Трава. Снотворная или слабящая линия. Опять.

Марта уже вытаскивала из кармана маленький мешочек.

– Отойди, – сказала она. – Попробую сбить без шума.

– А если не выйдет? – спросил Тарр.

– Тогда будет весело.

Рейнар посмотрел на неё так, что даже Марта на секунду перестала бурчать.

– Без веселья.

– Ну, тогда скучно, – отозвалась она и посыпала знак тонкой белой пылью.

Запахло палёной полынью, железом и чем-то сладким, как от перегретого сиропа. На мгновение чёрный круг на двери будто вздохнул – нет, конечно, не вздохнул, но воздух вокруг него дрогнул, как над камнем в жару.

За дверью резко, болезненно закашлялись.

Женщина.

Живая.

– Быстро, – сказала Алина.

Тарр уже сунул плечо в створку. Дерево поддалось не сразу. Потом хрустнуло, и дверь распахнулась внутрь на полтора локтя.

Запах ударил в лицо мгновенно.

Застойная моча, холод, старые тряпки, кровь, лекарственная сладость и человек, которого держали в маленьком пространстве слишком долго.

Алина вошла первой.

Комната была крошечной. Бывшая кладовая или монашеская келья – низкий потолок, узкая койка, ведро в углу, столик, на котором стояла миска с жидкой кашей и кружка воды, ледяной даже на вид. И женщина.

Худая до страшного. Волосы тёмные, давно не расчёсанные, свалялись по плечам. На лице – синяки не свежие, но многослойные. На правом запястье – след от долгого ремня или верёвки. Губы сухие, лопнувшие. Глаза – огромные, полубезумные от страха, с тем особым блеском, который появляется у людей после долгой изоляции, смеси и ожидания боли.

Она дёрнулась, когда в комнату ворвался свет.

Закрыла лицо локтем.

– Не надо, – выдохнула хрипло. – Не надо… я молчала…

Алина опустилась рядом на колени раньше, чем Марта успела буркнуть что-нибудь про сквозняк и дурные полы.

– Тихо, – сказала она. – Я не за молчанием. Я за тем, чтобы вы дышали.

Женщина не сразу поняла слова. Взгляд метался между лицами, светом, Рейнаром в дверях.

Потом, увидев его, она сжалась ещё сильнее.

Плохо.

Очень.

Не потому, что боялась его как мужчину.

Потому, что, видимо, имя Вэрн для неё уже давно было частью клетки.

– Как вас зовут? – спросила Алина.

Губы у женщины дрогнули.

– Нора.

Не Илара.

Ладно.

Но живая нитка всё равно.

Алина коснулась её лба. Горячка слабая, но есть. Кожа сухая. Пульс на шее быстрый, неровный. Недоедание, обезвоживание, седативные смеси, возможно, побои. И ещё – запущенный кашель в груди. Если держали в холоде, неудивительно.

– Когда вы ели? – спросила она.

Нора моргнула.

Вопрос, похоже, удивил больше, чем сам факт спасения.

– Не знаю…

– Пили?

Женщина качнула головой в сторону кружки:

– Когда дают…

– Что дают кроме воды?

Марта уже нюхала миску на столике.

– И сюда ту же дрянь носили, – сказала она мрачно. – Слабую. Чтоб не орала, не бежала и руки дрожали.

Нора вздрогнула от её голоса.

– Я не кричала, – прошептала она сразу. – Я правда не кричала…

Алина повернула голову к Рейнару:

– Тёплый бульон. Одеяла. И никого лишнего.

Он уже отдавал приказ Тарру без повторов.

Хорошо.

Очень.

– Нора, – снова тихо сказала Алина, – вы давно здесь?

Женщина долго молчала. Потом губы её задрожали сильнее.

– С осени… нет… раньше… как снег ещё не лёг… я не знаю…

Осень.

Значит, очень давно.

Проклятье.

– Кто вас тут держал?

Нора судорожно сглотнула. Посмотрела не на неё – на дверь. На тёмный коридор за спинами мужчин.

Страх не уходил даже сейчас.

– Женщина… – выдохнула она. – Не хозяйка. Но все слушались. А потом уже её люди.

Слишком знакомо.

– В вуали? – спросила Алина.

Женщина зажмурилась. Из-под век тут же выдавились слёзы.

– Иногда… да…

– Илара Арден была здесь?

Вот это сработало.

Нора открыла глаза резко. Уставилась на Алину так, будто только сейчас поняла, что с ней говорят не о ней самой.

– Леди Илара… – шёпотом произнесла она. – Была. Недолго. Потом её увезли.

Сердце Алины ударило сильнее.

– Куда?

– Не знаю… клянусь… слышала только… “ниже по реке”… “пока милорд не начал искать”… – Нора задохнулась кашлем. – Я ничего не видела, мне завязывали глаза…

Рейнар шагнул в комнату так резко, что Тарр повернул голову сразу, готовый, кажется, хватать неведомого врага за горло прямо из воздуха.

– Кто сказал про меня? – спросил он.

Плохой вопрос.

Слишком мужской. Слишком прямой.

Нора зажалась обратно в угол, будто от одного его голоса стены снова стали тюрьмой.

Алина вскинула руку, не оборачиваясь:

– Назад.

В комнате стало тихо.

Очень.

Она сама поняла только через секунду, что только что остановила генерала этим тоном.

Опасная привычка.

Но Рейнар, к её удивлению, действительно остановился.

Всего в одном шаге.

Не ушёл.

Но дал ей говорить первой.

Вот это – ещё опаснее.

Алина снова повернулась к Норе.

– Меня слушайте. Только меня. Кто приносил вам еду?

– Пирс… иногда Аста… из швейных… иногда тот, седой, с ключами…

Шевьен побледнел за дверью так сильно, что даже Лайм перестал скрывать к нему презрение.

– А кто бил? – тихо спросила Алина.

Нора замолчала.

Надолго.

Потом выдохнула так тихо, что слышно было лишь потому, что в комнате все перестали дышать:

– Та, что носила кольцо с чёрным камнем.

Вот и ещё один круг.

Слишком плотный.

Слишком один и тот же.

Бульон принесли быстро. Одеяла – тоже. Марта сама проверила первую кружку и только потом дала Норе. Женщина пила так жадно и при этом испуганно, будто вода могла в любую секунду опять стать приказом.

Когда её вынесли из северного крыла в малую комнату рядом с большой залой, жизнь Бранного будто резко перестроилась вокруг нового центра.

Уже не только голод и больные дети.

Тюрьма в доме.

Живая свидетельница.

Илара, которую держали здесь и увезли дальше по реке.

Алина стояла в бывшей малой гостиной, которую за полчаса превратили в смотровую: стол, лавка, котёл с горячей водой, две лампы, Мартины мешочки, Дарин мат с кухни, Мира с вытаращенными глазами и совершенно собранными руками.

– Полотно, – сказала Алина.

Мира подала.

– Ножницы.

Подала.

– Соль в тёплую воду. И если кто-то сунется с вопросом “может, потом”, я его убью раньше, чем Нора успеет кашлянуть.

Дара из угла уважительно кивнула:

– Вот теперь уже похоже на настоящую хозяйку.

Алина не ответила. Потому что была права. Потому что руки уже делали своё – снимали грязные тряпки, проверяли синяки, слушали грудь, ощупывали запястья, считали следы старых уколов и совсем новые следы голода.

Нору держали грамотно.

Не так, чтобы она умерла быстро.

Так, чтобы она не была годна к бегству, ясной речи и сопротивлению.

Седативные смеси малыми дозами. Холод. Недоедание. Иногда побои. Иногда запугивание. И, судя по следам на внутренней стороне локтя, ей периодически пускали что-то через иглу или тонкий шип.

Медицинская линия опять переплеталась с магической.

Очень не нравилось Алине это всё больше.

– У неё лёгкие уже пошли вниз, – тихо сказала она Марте. – Если не прогреть и не вытянуть кашель, схватит воспаление.

– И кишки пустые, – буркнула та. – На одном страхе и воде тут даже ведьма не выстоит.

– Значит, сначала бульон, потом овсянка, потом отвар на грудь. И никакого молока, если вы тут в деревнях так любите пихать его во всё подряд.

Из-за ширмы донёсся низкий голос Рейнара:

– Можно?

Она обернулась. Он стоял в дверях. Уже без плаща. С тем самым лицом, на котором ничего лишнего, кроме слишком внимательного взгляда.

– Если не начнёте рычать на полудохлую женщину, – ответила Алина.

Он зашёл.

Тихо. Для такого большого мужчины почти противоестественно тихо.

Нора уже не шарахнулась, как в северном крыле. Хорошо. Значит, горячая вода, свет и отсутствие стены за спиной иногда делают чудеса быстрее магии.

Рейнар остановился у стола.

Посмотрел на неё. На открытый короб с инструментами. На Нору. На Миру, которая уже подавала так, будто годами жила в такой лечебнице.

– Вы быстро разворачиваетесь, – сказал он.

– Я же говорила, что везу с собой не платья.

Уголок его рта дрогнул.

Очень кратко.

– И где вы собираетесь держать это всё дальше? В моей гостиной?

Вот оно.

Микроповорот, которого она не ждала так рано, но который уже успел дозреть.

Алина выпрямилась, оглядела комнату, коридор, лестницу к часовне через боковое окно и вдруг увидела решение настолько ясно, что даже усталость на секунду отступила.

– Нет, – сказала она. – У старой часовни.

Марта подняла голову от ступки.

– Что?

– Аптека. Лечебница. Травная лавка. Не для торговли лентами, а для того, чтобы у меня был узел здесь, в доме, рядом с деревнями и подальше от шевьеновских ключей. Часовня пустая?

Лайм, маячивший в дверях, ответил первым:

– Малую давно не служат, миледи. Старая. Камень крепкий, крыша цела. Сбоку пристройка для свечей да кладовая.

Дара сразу фыркнула:

– Идеально. Будет где сушить травы и ставить котёл, чтоб благородным нос не морщило в жилых покоях.

Марта уже кивала.

– А часовня – место, куда люди идут сами. Даже дуры. Даже гордые. Даже те, кто к госпоже в дом боится.

Вот так.

Сошлось.

– Завтра утром, – сказала Алина. – Часовню открыть, вычистить, лавки вынести, столы втащить, пристройку под сушку и запасы. Над входом – не молитву, а доску с часами приёма. И ещё одну – что воду надо кипятить, а детей с кашлем тащить раньше, чем они синеют.

Рейнар смотрел на неё так, будто в этой минуте окончательно понял что-то, что и сам уже давно подозревал.

Что она не просто выживает в новом месте.

Она переделывает его под себя быстрее, чем другие успевают дать ему имя.

– Вы только приехали, – тихо сказал он.

– Именно. Значит, и объяснять, почему здесь теперь не тухлая тишина, а аптека, будет проще сразу.

Нора закашлялась за ширмой, и разговор оборвался работой.

Ещё два часа Бранное кипело.

Женщины шли в дом одна за другой. Сначала “только показать ребёнка”. Потом “спросить про кашель”. Потом “раз уж тут миледи смотрит, не взглянет ли на старика”. Староста приволок список дворов. Марушка привела ту самую роженицу после плохой крови. Дара вывернула кухню наизнанку и устроила такой порядок в котлах, что две местные поварихи чуть не плакали от оскорбления и уважения одновременно.

К полуночи старая малая часовня уже стояла открытой.

Не чистой – до чистоты там было ещё далеко. Но живой.

Каменный пол промели. Лавки вынесли. Старый алтарный стол отодвинули к стене и накрыли полотном под бинты и травы. В нишах поставили лампы. В боковой пристройке Марта уже развесила первые пучки. В углу Дара приказала сложить мешки с крупой и солью, чтобы всё нужное было рядом. Лайм притащил из конюшни две добротные доски и соорудил широкую скамью под осмотры.

Алина вошла туда уже под утро.

И на секунду просто остановилась.

Часовня пахла камнем, полынью, горячей водой, свежим деревом и будущим.

Не роскошью.

Не безопасностью.

Своим делом.

На стене ещё темнел старый, стёртый символ какого-то местного святого. Под ним уже стояли её склянки, Мартин нож, Дарин медный половник и две миски для отваров.

Смешно.

Нелепо.

И очень правильно.

– Ну? – спросила Марта, отряхивая руки. – Похожа на твою аптека?

Алина улыбнулась.

По-настоящему. Впервые за длинный, выматывающий день.

– Пока похожа на место, где нормальные люди будут спотыкаться о котлы и лечиться вопреки всему.

– Значит, удачно.

Мира поставила на подоконник последнюю банку и сказала почти шёпотом, будто боялась сглазить:

– Люди уже спрашивали, можно ли утром прийти не только за осмотром, но и купить травы в запас. Для детей. Для кашля. Для живота.

Вот и всё.

Лавка родилась ещё до вывески.

Потому что беда всегда быстрее понимает, где есть шанс.

– Можно, – ответила Алина. – Но не просто “травы”. По записи. Кто, от чего, кому, как давать. Если кто-нибудь здесь у меня угробит младенца тройной дозой только потому, что “так соседка сказала”, я их всех лично прокляну.

Дара от души расхохоталась.

– Вот теперь уже точно наша.

И именно в эту минуту в дверях часовни появился Рейнар.

Не шумно.

Как всегда.

Но пространство тут же стало другим.

Он оглядел часовню – пустые лавки, столы, лампы, пучки трав, котлы, людей, работавших так, словно это место существовало давно и только ждало, когда его назовут правильным именем.

Потом посмотрел на Алину.

Долго.

Слишком.

И в этом взгляде было уже не просто уважение.

Не просто интерес.

Почти гордость.

Опасное мужское чувство, когда сильный мужчина видит силу, к которой начинает внутренне приписывать себя.

Очень, очень плохо.

– Милорд, – сухо сказала Марта, спасая всех от лишней тишины. – Если пришли запрещать, опоздали. Мы уже развернулись.

Уголок его рта дрогнул.

– Вижу.

Он прошёл внутрь, остановился возле старого алтарного стола, на котором теперь лежали её записи.

– Значит, это и будет ваше место? – спросил он.

– Одно из, – ответила Алина. – Домом я тоже собираюсь заняться. Если ваши люди перестанут воровать амбары быстрее, чем я их считаю.

– Мои?

– Ваши по имени, мои по головной боли.

Его взгляд скользнул по её лицу. Усталость, синяк, прилипшая к виску прядь, пятно травяного настоя на рукаве. И почему-то именно от этого взгляда вдруг стало жарко сильнее, чем от всех печей Бранного.

Проклятье.

– Люди уже идут к вам, – сказал он.

– Да.

– Быстро.

– Им плохо. Плохо всегда ускоряет доверие.

– Или зависимость.

Вот.

Не просто наблюдение.

Проверка.

Алина подняла подбородок.

– Если вы сейчас собираетесь ревновать меня к местным детям, кашлю и полынной мази, то это будет самый странный разговор в моей жизни.

Марта поперхнулась смешком.

Мира уткнулась в банку.

Дара вообще отвернулась к котлу, но плечи у неё дрогнули.

Рейнар молчал секунду дольше, чем нужно.

Потом подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы его голос, когда он заговорил, услышала только она.

– Я не ревную, – сказал он тихо.

Ложь.

Очень аккуратная.

Очень мужская.

И оттого почти смешная.

– Тогда что? – так же тихо спросила Алина.

Он посмотрел не на людей, не на часовню, не на банки.

Прямо ей в глаза.

– Я вижу, как легко они начнут считать вас своей.

У неё на секунду перехватило дыхание.

Потому что ответ тоже был не про аптеку.

Совсем не про аптеку.

– Это проблема? – спросила она.

Пауза.

Очень короткая.

Очень живая.

– Может стать, – ответил Рейнар.

И вот это уже было слишком.

Слишком близко к признанию.

Слишком неосторожно.

Слишком для них.

Алина отвела взгляд первой.

Потому что иначе либо ответила бы что-то ещё хуже, либо сделала бы глупость прямо в часовне, полной людей, трав и котлов.

Работа спасла снова.

Как всегда.

В часовню вошла Марушка с двумя женщинами и мальчиком лет десяти, у которого опухла щека так, что один глаз почти заплыл.

– Миледи, – сказала она быстро, – этот с зубом с ночи орёт. Мать уже думает, не сглазили ли.

Алина сразу шагнула к столу.

– Сюда. Сажайте.

Мальчик плакал сквозь злость и стыд. Щека горячая, десна распухшая, запах гнили изо рта – всё ясно. Не сглазили. Запустили.

– Мира, горячая вода. Дара, соль. Марта, у тебя есть гвоздичник или что-то похожее?

– Есть, – буркнула та уже на ходу.

Алина закатала рукава.

Часовня окончательно стала лечебницей.

Женщины за дверью уже перешёптывались не “жива ли новая хозяйка”, а “говорят, миледи сама смотрит зубы”, “и травы даёт”, “и за приём не требует монет с тех, у кого дети”.

Любимица местных, подумала бы столичная дура как что-то милое.

Нет.

Не любимица.

Нужный человек.

А это гораздо крепче.

Когда к середине утра толпа у старой часовни стала такой, что Тарр сам выставил двух стражей не для охраны от нападения, а чтобы люди не лезли внутрь разом, Алина поняла: линия уже пошла дальше неё.

Дом, который должен был стать ссылкой, начал собираться вокруг неё как вокруг новой опоры.

Больные шли. Женщины шли. Мужики сперва делали вид, будто привели “бабу с дитём”, а потом сами задерживались спросить про кашель, желудок, гнилой палец или сустав после падения.

К полудню часовню уже называли не часовней.

Аптекой у старого креста.

И это было почти смешно быстро.

Почти.

Если бы не то, что в каждой новой благодарности, в каждом взгляде, в каждом “спаси вас боги, миледи” было ещё и другое.

След.

По которому враг сможет найти её теперь ещё легче.

Она поняла это в тот момент, когда увидела на дальнем краю площади у часовни незнакомую женщину в тёмном платке.

Не местную.

Слишком прямая спина. Слишком чистые ботинки. Слишком пристальный взгляд.

Женщина не подошла ближе. Не попросила трав. Не привела ребёнка.

Просто постояла в толпе, посмотрела, как Алина принимает людей, записывает, приказывает, и так же тихо ушла.

Алина не показала, что заметила.

Только сказала Тарру, когда он подошёл к дверям часовни к обеду:

– У нас уже не просто очередь за травами.

Он проследил за её взглядом.

Опоздал на пару секунд.

Женщина исчезла.

– Видели? – спросил он.

– Да.

– Чья?

– Пока ничья. Но слишком чистая для этой грязи.

Тарр кивнул. Мрачно.

– Возьму след.

– Нет. Пока нет. Пусть думают, что мы здесь заняты кашлем и овсянкой.

Капитан усмехнулся без улыбки:

– А мы не заняты?

Алина посмотрела на толпу у часовни. На детские лица. На мешочки трав. На старуху, сжимающую монетку так, будто боится, что её выгонят, если не заплатит. На Миру, которая уже уверенно вела записи. На Дара, командующую котлами как малой армией. На Марту, сортирующую травы с видом ведьмы, давно примирившейся с миром, но не с идиотами.

Потом – на Бранное.

На дом, на землю, на беду, которая уже становилась её делом.

– Очень заняты, – тихо сказала она. – Поэтому и опасны.

И именно в этот момент за толпой у часовни, у самого старого креста, вдруг раздался детский крик.

Не плач.

Крик узнавания.

– Там! – звонко выкрикнула девочка лет шести, показывая в сторону реки. – Это та тётка, что ходила к запертой комнате! У неё опять чёрный камень!