Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 38 страниц)

Глава 5. Ужин с врагом

Платок.

Слово ударило сильнее, чем кровь, чем труп лекаря, чем даже новость о северной гостевой для другой женщины.

Алина не сразу поняла, что перестала дышать.

Лазарет будто отодвинулся. Стон раненого у окна, запах горячего железа, мокрой шерсти и вскрытого гноя – всё стало глуше. Осталось только лицо Миры, белое, взволнованное, и её слова, застрявшие в воздухе, как заноза под кожей.

У Лиссы в руке был её платок.

Не чей-то. Не похожий.

Её.

Первая мысль оказалась такой холодной и ясной, что самой от неё стало противно: подстава.

Вторая – хуже.

А если не только подстава?

Если Лисса пыталась что-то сказать перед смертью?

Рейнар шагнул первым.

Не к Мире. К Алине.

Так быстро, что она не успела даже отшатнуться, да и не стала бы. Его ладонь легла ей на поясницу – всего на миг, ровно настолько, чтобы удержать, если подведут ноги. И тут же исчезла, словно прикосновения и не было.

Но она почувствовала.

Очень ясно.

Слишком ясно.

– Где? – спросил он.

Мира сглотнула.

– У старой прачечной, милорд. За хозяйственным двором. Её уже накрыли… я велела никому не трогать руки, как миледи учила.

Алина медленно повернула к ней голову.

Не от слов про прачечную. От другого.

Как миледи учила.

Совсем недавно они познакомились. Полдня назад Мира была просто неглупой служанкой, старающейся дожить до зимы. А теперь уже запоминала, что нельзя трогать тело, если хочешь понять, что произошло.

Полезность.

Это работало быстрее титула.

– Хорошо, – сказала Алина, и собственный голос показался ей спокойнее, чем она чувствовала себя на самом деле. – Очень хорошо, Мира.

Рейнар уже обернулся к капитану Тарру, который, как выяснилось, оказался в дверях лазарета ещё до того, как она успела его заметить. Похоже, этот человек появлялся там, где воздух начинал пахнуть бедой.

– Запереть двор, – коротко приказал генерал. – Никого не выпускать из прачечной, кухни и хозяйственного крыла. Бригитту под стражу, но без шума. Если попробует открыть рот раньше времени – заткните.

Капитан склонил голову.

– Да, милорд.

– И никому ни слова о платке.

– Поздно, – сказала Алина.

Оба мужчины посмотрели на неё.

Она медленно стянула запачканные перчатки.

– Если тело нашли у прачечной, то его уже видели. Если видели – будут говорить. Если будут говорить, то через час по крепости разойдётся ровно одна версия: я убираю свидетелей. – Она подняла взгляд на Рейнара. – Вопрос только в том, кто начнёт шептать первым.

Его лицо не изменилось, но в глазах появилось то тяжёлое внимание, от которого хотелось то ли спорить, то ли уйти подальше и больше никогда не оказываться рядом.

– Тогда не дадим им времени, – сказал он.

– Это как?

– Ужином.

Алина моргнула.

– Простите?

– Сегодня вечером в большом зале офицерский стол. Обычно вы там не бываете.

– Какая потеря для военного духа.

– Сегодня будете.

Вот теперь она поняла.

И почти восхитилась.

Не ею. Им.

Ход был жёсткий, рискованный и правильный. Если крепость уже готова обсасывать её имя, её надо показать самой. Не запертой в покоях подозрительной женщиной, а хозяйкой дома, которая сидит за столом генерала, говорит при всех и не выглядит ни виноватой, ни сломленной.

Проблема была одна.

– Вы хотите вывести меня к людям в тот же день, когда у меня в спальне нашли следы удушья, а служанку, связанную с покушением, – мёртвой? – спокойно уточнила Алина.

– Я хочу, чтобы те, кто решил испачкать вас её кровью, увидели: вы не прячетесь.

– И если они попробуют ещё раз?

– Пусть попробуют при мне.

Вот так.

Без обещаний. Без утешений. Без красивых слов.

И, что хуже всего, от этого становилось спокойнее.

Она ненавидела это чувство.

– Хорошо, – сказала Алина. – Тогда сначала тело Лиссы. Потом мои покои. Потом ужин. И если хоть кто-то попытается не пустить меня в хозяйственный двор, я лично…

– Уже любопытно, – сухо сказал Рейнар.

– Договорю по дороге.

Старую прачечную она почуяла раньше, чем увидела.

Тяжёлый запах мокрого льна, щёлока, сырого дерева и застоявшейся воды тянулся по коридору так густо, будто сами стены были пропитаны им за годы. За лазаретным духом он показался почти уютным – и именно поэтому особенно мерзким рядом со смертью.

Во дворе у прачечной уже стояла стража.

Две прачки, сбившись в комок у стены, крестились и плакали. Третья, напротив, смотрела в землю с тем упрямым выражением лица, которое бывает у людей, слишком часто видевших плохое, чтобы позволить себе обморок.

Тело лежало под грубым серым покрывалом возле низкой каменной арки, ведущей к сушильне.

Алина подошла ближе.

Страж отдёрнул ткань.

Лисса лежала на боку, будто просто неудачно присела отдохнуть. Только голова была вывернута под слишком острым углом, а на светлых волосах у виска запеклась тонкая тёмная корка.

Упала? Нет.

Уронили? Возможно.

Сломали шею после удара? Очень может быть.

Алина опустилась на корточки.

Краем глаза она заметила, как одна из прачек всхлипнула сильнее.

– Молчать, – тихо сказал Рейнар, даже не повернув головы.

И женщина действительно замолчала мгновенно.

Алина осторожно отогнула край рукава Лиссы, потом коснулась подбородка, осмотрела висок, шею. Кожа ещё не успела полностью остыть. Значит, смерть недавняя. Лицо искажено не страхом, а скорее болью и внезапностью. Сопротивления почти не было – ни разодранных ладоней, ни следов борьбы под ногтями.

Её застали врасплох.

– Перевернуть, – сказала Алина.

Тарр сам сделал шаг, но Рейнар уже был рядом. Они перевернули тело осторожно. На затылке, под волосами, нашлась припухлость. Удар тупым предметом. Не смертельный сам по себе, если бы дальше не свернули шею. Или не уронили после него с нужной силой.

Алина опустила взгляд на правую руку Лиссы.

Платок действительно был там.

Зажатый судорожно, из последних сил.

Серый, с тонкой вышивкой по краю. Её.

Тот самый из набора, что Мира показывала утром среди белья Аделаиды. Простая вещь для благородной дамы. Идеальная для подставы – заметная, узнаваемая, не слишком ценная, чтобы её пропажу сразу заметили.

Алина взяла край ткани двумя пальцами.

– Не вытаскивайте, – сказал Рейнар.

– Я и не собиралась. – Она наклонилась ближе. – Посмотрите.

На внутренней стороне манжеты Лиссы, почти скрытый складкой, темнел след сажи или копоти. А под ногтём большого пальца застряла красная нитка.

Не с её платья. Сегодня на ней был серый шёлк.

Не с платка. На её платках вышивка была тёмной.

– Где нашли? – спросила Алина, не поднимая головы.

– У самой двери в сушильню, миледи, – ответила та самая не плачущая прачка. Голос у неё был сиплый, но ровный. – Я пришла за утренним бельём и увидела ноги.

– Она была одна?

– Да.

– Никого не слышали ночью?

Женщина замялась.

И это Алина увидела сразу.

– Говори, – приказал Рейнар.

Прачка судорожно кивнула.

– Слышала, милорд. Шаги у старой лестницы. Женские. И будто спор. Но тихо, не разобрала слов.

– Когда?

– Ещё до рассвета. Когда котлы на кухне только ставили.

Алина медленно выпрямилась.

Женские шаги.

Спор.

Лисса не сама пришла сюда умирать. Её привели. Уговорили. Запугали. Или заставили ждать кого-то, кому она доверяла достаточно, чтобы повернуться спиной.

– А платок? – спросил Тарр.

– Слишком на виду, – сказала Алина. – Человек, решивший подсунуть улику, не стал бы вкладывать её в ладонь так, будто это любовная записка. Он бы сунул в карман, под тело, в рукав… туда, где найдут, но не сразу поймут, что именно видят.

– Вы думаете, она сама его схватила? – тихо спросил Рейнар.

Алина посмотрела на руку Лиссы ещё раз.

На посиневшие пальцы. На неестественное напряжение кисти. На то, как ткань была смята неравномерно – будто в неё вцепились в движении.

– Думаю, – сказала она, – платок был у убийцы. Или у той, с кем Лисса встретилась. И Лисса выдрала его в последний момент.

Капитан резко повернул голову к прачкам.

– У кого в хозяйственном дворе есть такие?

– У любой леди, – отрезала Алина. – Или у любой женщины, которой понадобилось залезть в чужой шкаф.

Она медленно поднялась, и мир на мгновение качнулся. Не сильно. Но достаточно, чтобы Рейнар заметил.

Конечно, заметил.

Он ничего не сказал. Просто встал чуть ближе. Так, чтобы она могла опереться, если всё-таки подведут ноги, но не выглядело, будто её держат.

Разумно.

Бесит.

– Мне нужен весь набор моих платков, – сказала Алина, глядя на капитана. – Немедленно. И пусть Мира проверит, какого не хватает и когда его видели в последний раз.

– Сделаю, – кивнул Тарр.

– И ещё, – добавила она. – Осмотрите ногти Лиссы позже, при свете. Красная нитка под большим пальцем – не случайна.

Прачка у стены судорожно всхлипнула снова.

– Вы… вы думаете, это госпожа Бригитта? – выдавила она, не поднимая глаз.

Очень глупый вопрос.

Очень полезный.

Потому что именно так начинают жить слухи: не с факта, а с вслух произнесённого страха.

– Я думаю, – спокойно ответила Алина, – что в этом доме слишком много женщин, которые решили, будто я уже умерла.

Она сказала это негромко. Но все во дворе услышали.

И по тому, как дёрнулась одна из прачек, Алина поняла: слова попали ровно туда, куда нужно.

Не в вину. В ужас.

Потому что одно дело – шептаться о слабой, нелюбимой жене. И совсем другое – видеть её живой, спокойной и стоящей рядом с генералом над телом той, кто должна была стать уликой против неё.

– Унести в холодную комнату, – приказал Рейнар. – Руки не трогать. Одежду не менять. Никому не молоть языком, если не хотите молоть муку в карцере.

Стража двинулась.

Алина обернулась к дверям прачечной.

Порог был затёрт до белизны. На досках – свежие мокрые следы. Несколько женских, один крупнее. Мужской? Или просто тяжёлый сапог работницы. У самой стены висела связка красных шерстяных ниток для отметки белья.

Красная.

Как под ногтем Лиссы.

Она шагнула ближе и сняла одну с крюка.

– Здесь такими помечают господское бельё? – спросила она.

Не плачущая прачка кивнула.

– Северное крыло – красной. Южное – синей. Казармы – без нитки.

Северное.

Гостевая для Селины.

Как изящно.

Алина сжала нить между пальцами.

Теперь платок становился ещё интереснее. Если Лиссу убили у прачечной, а под ногтем – красная нитка, значит, либо она сама успела вцепиться в бельё из северного крыла, либо в женщину, которая занималась именно этим бельём.

Или в ту, кто распоряжался им.

– Миледи, – тихо сказал Рейнар. – Хватит.

Она подняла глаза.

Он смотрел не на улики. На неё.

И в этом взгляде впервые за день было не только раздражение от её упрямства. Ещё и то тихое, тяжёлое напряжение, которое появляется у мужчин, привыкших видеть пределы чужой выносливости.

– Я не падаю, – сказала Алина.

– Пока.

– Вы ужасно надоедливы для человека, который утром хотел держать меня под замком.

– А вы ужасно говорливы для женщины, которая почти не спала после покушения.

– Зато не скучно.

Уголок его рта едва заметно дёрнулся.

Капитан Тарр, который, казалось, давно научился не замечать ничего лишнего, очень внимательно изучил стену прачечной.

Умный человек.

– Возвращайтесь в покои, – сказал Рейнар. – Через час вам принесут всё, что вы требовали утром. И записи по настоям.

– А к ужину?

– К ужину, – произнёс он ровно, – вы спуститесь в больший зал.

Не вопрос. Не приглашение.

Решение.

Алина кивнула.

– Тогда к ужину я хочу чистую воду на столе. Не вино в серебре и не тёплый морс для дам. Воду. И отдельный чайник, который откроют при мне.

– Будет.

– И я хочу, чтобы Освин прислал мне список раненых. Всех. По именам, ранам и дням поступления.

Тарр перевёл взгляд на генерала. Тот кивнул.

– И ещё, – добавила Алина, уже заранее зная, как это прозвучит. – Если за столом кто-то из ваших офицеров решит проверить, умею ли я закатывать истерики так же хорошо, как раньше, я отвечу при всех. Потом не жалуйтесь на воспитание жены.

Теперь Тарр изучал стену с почти восхищённым вниманием.

Рейнар же посмотрел на неё так, что по спине снова пробежала предательская волна жара.

– Это не угроза? – тихо спросил он.

– Предупреждение.

– Люблю предусмотрительных людей.

– Нет, милорд. Вы любите послушных.

Тень в его глазах стала глубже.

– А вы, похоже, решили проверить, насколько далеко можете зайти.

– Я уже почти умерла. Это дурно влияет на почтительность.

На этот раз он всё-таки усмехнулся. Коротко. Резко. Почти зло.

И от этой усмешки двор у прачечной вдруг стал теснее.

Опасно.

Очень.

В покоях её уже ждали.

Мира – с подносом, на котором действительно стояли запечатанный чайник, миска с горячей водой и свежие полотна. И второй, незнакомый Аделаиде человек – сухощавая женщина лет тридцати пяти в чистом синем платье экономской помощницы, слишком собранная для простой прислуги.

– Кто это? – спросила Алина, скидывая плащ.

– По приказу милорда – госпожа Ивона, – ответила Мира. – Она ведала бельевыми кладовыми в нижнем крыле. Теперь временно будет помогать только вам.

Ивона склонила голову.

– Миледи.

Голос низкий. Спокойный. И руки – тоже рабочие, не праздные.

Хорошо.

– Временно – это до какого момента? – спросила Алина.

– Пока вы не решите иначе, – ответила Ивона без колебаний.

Ещё лучше.

Значит, Рейнар не только отобрал у Бригитты ключи, но и начал подрезать ей людей.

Алина села у стола, и усталость наконец накрыла по-настоящему. Не так, чтобы упасть – скорее тяжёлым тёплым свинцом в плечах и пояснице. Организм напоминал: ты не железная, ты пережила отравление, почти бессонную ночь, труп, лазарет и новый труп.

Замечательно.

Она сделала несколько глотков воды и велела:

– Рассказывайте по порядку.

Мира тут же выложила на стол стопку платков. Ивона – связку ключей, уже других, не Бригиттиных, и тонкую тетрадь с пометками по белью.

Один платок действительно отсутствовал.

Серый, с тёмной вышивкой по краю.

– Кто имел доступ? – спросила Алина.

Ивона открыла тетрадь.

– Ваше бельё собирала Лисса. До вчерашнего вечера. Потом, по распоряжению госпожи Бригитты, часть вещей велели перебрать и перенести в северную кладовую.

– Зачем?

Мира и Ивона переглянулись.

– Сказали, что в верхнем крыле будет перемена комнат, миледи, – осторожно произнесла Ивона. – Такое бывает, когда ждут гостей.

Конечно.

Алина провела пальцем по вышивке на ближайшем платке.

– Значит, Лисса могла взять мой платок сама.

– Могла, – кивнула Ивона. – Но в тетради нет отметки, что что-то пропало. А я привыкла, чтобы была.

– И кто ведёт тетради обычно?

– Я. Но последние три дня госпожа Бригитта забрала хозяйственные книги к себе.

Очень удобно.

– Мне нужны все записи, – сказала Алина. – По белью, кухне, настоям и переселению комнат. Всё, что госпожа Бригитта забирала к себе.

– Это непросто, миледи, – осторожно сказала Ивона. – У неё свой шкаф. И второй ключ, о котором не все знают.

Алина подняла глаза.

– Зато теперь знаю я.

Мира тихо положила рядом ещё одну вещь.

Клочок красной шерстяной нити.

– Я принесла для сравнения, миледи. Из прачечной.

Алина взяла его и положила рядом с платком.

Точно такой же цвет. Грубая шерсть. Не украшение, не шитьё.

Отметка.

– Хорошо, – сказала она. – Значит, северное крыло действительно связано не только со слухами.

В дверь постучали.

Коротко. Не слуга. Не робкая прачка.

Рейнар.

Она поняла это прежде, чем Мира успела открыть.

И, к собственному раздражению, успела заметить, как сердце чуть сбилось с ритма.

Дурость.

Мира открыла дверь.

Он вошёл без плаща, в тёмной форме, будто вечер уже принадлежал ему по праву. На этот раз без той ледяной отстранённости, с которой появлялся утром. Усталость проступала сильнее. Скулы жёстче. Взгляд тяжелее.

Но главное – он был здесь не случайно.

– У вас четверть часа до ужина, – сказал Рейнар, окинув комнату быстрым взглядом. Мира, Ивона, платки, нить, записи. – Потом спускаемся.

– Вы сами пришли меня провожать? – спросила Алина. – Какая честь.

– Я пришёл убедиться, что вы не решите в оставшееся время вскрыть ещё один подвал.

– Только если там плохо стирают бельё.

Его взгляд скользнул по столу.

– Нашли что-то?

– Да. У Бригитты слишком много удобных совпадений. У Лиссы в руках оказался именно мой платок из набора, который вчера перебирали для северного крыла. А под ногтем у неё – красная нить. Такой помечают бельё северной гостевой.

Рейнар не двинулся.

Только лицо стало жёстче.

– Значит, северная гостевая готовилась давно, – тихо сказал он.

– Или кто-то очень хотел, чтобы я так подумала.

Он посмотрел на неё. Долго. Почти неподвижно.

– Вы всё ещё считаете, что я лгал насчёт этих комнат?

Вопрос прозвучал ровно. Но за ровностью чувствовалось что-то ещё. Не обида – он не был похож на человека, который позволяет себе такую роскошь. Скорее опасное, сдержанное ожидание.

Алина встала.

Мира и Ивона немедленно отступили к стене, став почти незаметными. Очень правильно.

– Я считаю, – сказала она тихо, – что в этом доме мне каждый час подсовывают новую ложь. И мне приходится выбирать, какая из них ваша, а какая – нет.

В его глазах вспыхнуло что-то тёмное.

Он шагнул ближе.

– Выбирайте осторожно.

– Я пытаюсь.

– Нет. – Ещё полшага. – Вы пытаетесь уколоть туда, где, как вам кажется, больнее.

– А вам больно?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела его проглотить.

Плохой вопрос.

Очень.

Потому что воздух в комнате сразу изменился. Мира у стены перестала дышать, кажется, вовсе. Даже огонь в камине будто притих.

Рейнар остановился в шаге.

Слишком близко.

– Не проверяйте, – произнёс он низко.

– Уже поздно.

Собственный голос прозвучал хриплее, чем следовало.

Он опустил взгляд на её шею, где под воротом всё ещё скрывались следы удушья, потом – на губы, и это длилось ровно миг. Один. Но Алина почувствовала его как прикосновение.

Проклятье.

– Вечером, – сказал он наконец так, будто напоминал и себе, и ей. – Вы обещали осмотреть плечо.

– После ужина.

– После того, как перестанете провоцировать офицерский стол.

– Я не провоцирую. Я дышу. Их это уже раздражает.

Теперь он всё же усмехнулся. Коротко.

– Ужин обещает быть занятным.

– Для кого?

– Для тех, кто до сих пор считал вас слабостью.

Он сказал это без тепла. Без ласки. Как факт.

И от этого слова вдруг легли тяжело и правильно.

Не слабостью.

Значит, уже не так её видит.

Опасно. Очень опасно – замечать такое и позволять этому иметь значение.

Алина отвернулась первой. Подошла к столу, коснулась пальцами графина с водой, лишь бы что-то сделать руками.

– Тогда идём, – сказала она. – И раз уж это ужин с врагом, я хочу хотя бы знать, кого сегодня считать врагом официально.

– Почти всех, – спокойно ответил Рейнар.

– Прекрасно. Значит, ошибиться будет трудно.

Большой зал оказался именно таким, каким должен быть зал крепости, где привыкли больше к приказам, чем к радости.

Длинный стол, тёмное дерево, канделябры, свет которых не смягчал, а только подчёркивал жёсткие линии лиц. На стенах – штандарты, оружие, головы зверей. Офицеры в форме. Несколько женщин – жёны старших командиров или родственницы дома. И тишина.

Та самая, что опускается перед ударом.

Когда Рейнар вошёл первым, все поднялись.

Когда следом вошла Алина, тишина стала другой.

Её узнали.

Не как миледи. Как проблему, которая должна была уже исчезнуть, а вместо этого идёт рядом с генералом в простом сером платье, с высоко поднятой головой и без единого намерения рассыпаться в извинениях.

Слуги замерли у стен.

Один из молодых офицеров – тот самый, что утром смотрел на неё в коридоре с ожиданием скандала, – едва не поперхнулся вином.

Прекрасно.

Рейнар не предложил ей место в конце стола, не отодвинул в сторону, не спрятал за спинами.

Он подвёл её к своему правому боку.

К своему месту.

Алина почувствовала, как десятки взглядов впиваются в кожу.

Вот так.

Значит, играть он умел не только клинком.

– Садитесь, леди Вэрн, – произнёс он спокойно.

Она села.

И только после этого сели остальные.

Слуга уже тянулся поставить перед ней кубок вина, когда Алина подняла руку.

– Нет.

Мужчина замер.

– Вода, – сказала она. – Запечатанный кувшин. При мне.

Тишина дрогнула.

Где-то в дальнем конце стола кто-то негромко кашлянул, пряча смех или недоумение. Одна из дам подняла брови. Освин, к её удовольствию, сидевший ближе к середине, сделал вид, будто вообще не существует.

Слуга перевёл беспомощный взгляд на генерала.

– Выполняй, – сказал Рейнар.

Слуга исчез.

Алина не смотрела по сторонам, но кожей чувствовала, как зал уже гудит без звука. И дело было даже не в воде. В тоне. В том, что она потребовала, а хозяин дома подтвердил.

Порядок сдвинулся.

Чуть-чуть.

Достаточно, чтобы все это заметили.

– Не боитесь прослыть капризной? – негромко поинтересовался мужчина по другую сторону от Рейнара. Старше, с седыми висками и недобрым умным взглядом. На рукаве – знак старшего интенданта.

– После попытки отравления? – спокойно спросила Алина. – Не особенно.

Несколько человек всё-таки подняли глаза от тарелок.

Вот и отлично.

Она не собиралась делать вид, что ничего не случилось.

Седой мужчина поджал губы.

– В крепости ходит много преувеличений, миледи.

– Вижу. Например, что в лазарете можно выжить без кипячёной воды и чистых перевязок.

На этот раз кто-то поперхнулся уже всерьёз.

Освин втянул голову в плечи.

Интендант прищурился.

– Это жалоба?

– Это наблюдение.

– Лазарет всегда работал по прежнему порядку.

– Потому и работал плохо.

Рейнар не вмешивался.

Сидел рядом, не глядя на неё, разрезал мясо с тем спокойствием, от которого становилось ясно: он отлично понимает, что происходит, и намеренно даёт ей пространство.

Опасный союзник.

Очень.

Слуга вернулся с кувшином. Запечатанным воском.

Алина кивнула:

– Открой.

Он выполнил. При всех.

И только после этого она позволила налить воду в кубок.

В дальнем конце стола послышался тихий женский голос:

– Кажется, у леди Вэрн после болезни появились новые привычки.

Селина.

Конечно.

Алина повернула голову.

Селина сидела дальше по столу, в тёмно-винном платье, как утром, только теперь при свече её красота казалась ещё более опасной – как лезвие, отполированное до блеска. Она улыбалась. Очень легко. Очень светски.

И смотрела прямо на Алину.

– После болезни, – ответила Алина, – у некоторых появляется вкус к осторожности. У других – к чужим комнатам.

В зале стало тихо так быстро, будто кто-то резко закрыл окна.

Селина не вздрогнула.

Только чуть сильнее сжала нож.

– Не понимаю, о чём вы, леди Вэрн.

– Какая жалость. А я как раз начала надеяться, что в этом доме кто-то всё-таки понимает, что происходит.

Один из офицеров у дальнего конца уставился в тарелку так старательно, будто там могло обнаружиться спасение.

Рейнар поставил кубок.

Без звука.

Но от этого движения стол напрягся ещё сильнее.

– Достаточно, – сказал он.

Опять это слово.

И снова – не ей.

Селина первой отвела взгляд.

Маленькая победа. Почти невидимая. Но Алина её почувствовала.

Седой интендант решил, видимо, что молчание стало слишком опасным, и вмешался:

– Насколько мне известно, миледи сегодня проявили необычайный интерес к лазарету.

– Если под “интересом” вы имеете в виду желание, чтобы солдаты генерала не умирали от грязных бинтов, то да, – ответила Алина.

– Солдаты всегда умирали, – сухо бросил один из капитанов. – Война, миледи, не любит щёлок и женские советы.

Она повернула голову к нему.

Лет сорок. Плотный. Самоуверенный. Из тех, кто привык называть грубость прямотой.

– Война, – сказала Алина спокойно, – может не любить что угодно. Но гниль в ране любит грязь. А лихорадка любит тех, кто считает чистую воду женской прихотью.

Несколько молодых офицеров у края стола опустили головы, пряча усмешки.

Капитан побагровел.

– Вы ставите под сомнение весь порядок гарнизона?

– Да, – сказала Алина.

Прямо.

Без украшений.

Слово упало на стол, как нож.

Теперь на неё смотрели уже все.

Она поставила кубок с водой.

– Если в вашем гарнизоне раненым меняют повязки серыми тряпками, инструменты валяются рядом с грязным бельём, а тяжёлые раны называют “ничего опасного”, чтобы не утруждать себя лишней работой, я ставлю это под сомнение. При всех. И ещё раз поставлю.

Тишина.

Та самая.

Перед бурей.

Капитан открыл рот.

Но Рейнар опередил:

– Леди Вэрн права.

Всё.

Иногда хватает четырёх слов, чтобы половина стола мысленно подавилась собственным мясом.

Седой интендант медленно повернулся к генералу.

– Милорд…

– Завтра к полудню, – холодно произнёс Рейнар, – я хочу видеть новый порядок по лазарету, воде, перевязочному льну и снабжению. Не через неделю. Не “когда будет удобно”. Завтра.

Интендант побледнел.

– Но это потребует перерасчёта запасов…

– Тогда считайте быстрее.

Алина не смотрела на него.

На Рейнара – тоже.

Но чувствовала слишком остро, что воздух рядом с ним стал горячее.

Он не просто не опроверг её. Он дал её словам силу приказа.

И если утром это было почти любопытством, то сейчас – уже союзом. Временным, опасным, но ощутимым.

Её это одновременно злило и… нет. Не радовало. Этому слову здесь было не место.

Согревало.

Вот именно поэтому и злило.

Ужин продолжился. Формально.

По сути – уже нет.

Люди ели, говорили, но каждый теперь прислушивался не к блюдам, а к тому, кто и как посмотрит на леди Вэрн. Кто первым рискнёт. Кто проглотит. Кто отвернётся.

Алина заметила много.

Освин, старающийся не встречаться с ней глазами. Двух молодых офицеров, уже шепчущихся о Лорне. Селину, молчавшую слишком красиво. Ивону у стены за слугами – значит, Рейнар и туда поставил её не просто так. А ещё хлеб. Пересушенный. Снова.

Она взяла кусок, разломила и положила обратно.

– Хлеб всё ещё плох, – сказала она почти буднично.

Седой интендант едва не задохнулся.

– Простите?

– Пересушен. Значит, либо печи ведут плохо, либо муку экономят. И то, и другое говорит о том, что кухню пора проверять так же, как лазарет.

Теперь уже даже молодые офицеры не скрывали улыбок.

Потому что стали понимать: это не случайный выпад. Не истерика. Не обида. Она действительно смотрит. Замечает. И вытаскивает наружу то, что все давно привыкли считать фоном.

Очень неудобная женщина.

И очень полезная, если она на твоей стороне.

Алина увидела, как Лорн, сидевший в дальнем конце уже не на койке, а на принесённом стуле – упрямый мальчишка, конечно, – поймал её взгляд и едва заметно кивнул.

Этого хватило.

Слух уже пошёл.

Не “безумная жена генерала”. Уже нет.

Жена генерала, которая умеет лечить.

И вдруг она почувствовала на себе ещё один взгляд.

Тяжёлый. Низкий. Почти осязаемый.

Рейнар.

Он не смотрел на неё открыто. Казалось, разрезал мясо, слушал капитана слева, делал всё, что должен делать хозяин стола.

Но она знала.

И, похоже, знала уже слишком хорошо, когда именно он смотрит.

– Что? – тихо спросила она, не поворачивая головы.

– Вы довольны? – так же тихо отозвался он.

– Тем, что половина вашего окружения мечтает меня отравить, а вторая – удавить за новые котлы?

– Тем, что вас услышали.

Алина перевела дыхание.

Потом всё-таки повернула голову.

Он смотрел прямо на неё.

И в этих золотых глазах было что-то, чему она ещё не придумала безопасного названия. Не мягкость. Не нежность. Уважение – да, но не только. Интерес – опасный, тёмный, уже слишком личный.

– Это ещё не победа, – сказала она.

– Нет, – ответил Рейнар. – Но это уже не ваше падение.

И вот это ударило сильнее, чем следовало.

Потому что он увидел.

Увидел то же, что увидела она ещё утром в коридорах: весь дом ждал её краха. Слёз. Сцены. Позора. Возвращения старой Аделаиды.

А она вместо этого сидела здесь, пила воду при всех и перестраивала его крепость с середины ужина.

Опасно.

Очень опасно – слышать это от него и позволять себе хоть что-то чувствовать в ответ.

Алина уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, привычное, спасительное, когда двери зала распахнулись.

Вбежала кухонная девчонка.

Совсем юная. Бледная. В муке по локти. Дышала так, будто её гнали через весь двор плетьми.

– Милорд! – выдохнула она. – Простите… я… там в хозяйственной кладовой… госпожа Бригитта…

Она осеклась, увидев стол, гостей, Алину.

Рейнар встал медленно.

– Что с Бригиттой?

Девчонка задрожала.

– Она… она говорит, что хочет говорить только при вас. И только при миледи. Потому что… – голос сорвался, – потому что знает, кто должен был умереть на самом деле.