Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 38 страниц)

Глава 2. Муж, который не скрывает презрения

Девушка вошла боком, будто боялась задеть воздух в комнате и быть за это наказанной.

На ней было простое тёмно-серое платье без кружев, передник, туго стянутый на талии, и белый чепчик, из-под которого выбились рыжеватые пряди. В руках она держала тяжёлый таз, кувшин, стопку полотенец и кусок желтоватого мыла на деревянной подставке. Глаза у неё были опущены, движения – слишком осторожны для обычной служанки и слишком собранны для той, кто пришёл подливать воду.

Не болтушка. И не дура.

Алина задержала взгляд на её руках. Пальцы красные от работы, ногти коротко обрезаны, на запястье – старый ожог, заживший неровным светлым пятном. Такие не крадутся ради интриг. Такие таскают дрова, моют полы и знают цену чистой ткани.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Девушка поставила таз на столик и только потом подняла глаза.

– Мира, миледи.

Голос оказался спокойнее, чем у большинства из тех, кого Алина успела увидеть здесь за эту безумную ночь.

– Кто велел тебе прийти?

– Лично милорд генерал, – ответила Мира, и в этих словах не было ничего, кроме простого факта. – Сказал принести только новое. Не из ваших покоев. И чтобы я вошла одна.

Хорошо.

Очень хорошо.

Рейнар не шутил, когда говорил о контроле.

Алина медленно кивнула, всё ещё держа в пальцах клочок ткани.

– Закрой дверь.

Мира подчинилась мгновенно. Заперла засов. Потом, поколебавшись, оглядела мокрый пол, разбитое стекло, смятую постель и застывшую у камина хозяйку с влажными волосами и следом на шее. На её лице мелькнуло не любопытство – понимание. Быстро спрятанное, но настоящее.

– Миледи, вам бы сесть, – тихо сказала она. – Вы очень бледны.

– А ты, значит, не будешь уверять меня, что это был очередной припадок?

Мира подняла на неё глаза. Не испуганные. Осторожные.

– Я не лекарь, чтобы судить, – ответила она. – Но если женщина приходит в себя с синяком на лице, следом на шее и разбитым флаконом рядом, то слепой увидит, что дело не в нервах.

Алина едва заметно выдохнула.

Ещё лучше.

– Ты давно здесь?

– Третий год, миледи. При прачечной и в верхнем крыле, когда не хватает рук.

– И почему мне прислали именно тебя?

Мира замялась. Совсем чуть-чуть.

– Потому что я не болтаю.

– Или потому что ты не из людей Бригитты?

На этот раз девушка удивилась по-настоящему. Но быстро справилась с лицом.

Значит, попала.

– Я в первую очередь из людей, которые хотят дожить до зимы, миледи, – сказала она после паузы. – А под чьими ключами стоит бельё, мне всё равно.

Умная.

Алина кивнула на таз.

– Налей воды. И принеси ещё одну свечу. Я хочу осмотреть шею.

Мира снова без лишних слов подчинилась. Через минуту комната стала светлее, а в воздухе, наконец, запахло не застоявшимся страхом, а горячей водой и простым хозяйственным мылом.

Самым успокаивающим запахом на свете.

Алина села перед зеркалом. Мира встала за её плечом с аккуратностью человека, привыкшего иметь дело с чужой болью не хуже нянек и прачек.

– Волосы поднимите, миледи, – тихо попросила она.

Алина собрала тяжёлые пряди на одну сторону.

В отражении красная полоса на шее стала заметнее при хорошем свете. Не одна. Две. Одна сильнее, под самой челюстью, вторая тоньше, ниже. Давили не руками. Шнуром? Лентой? Чем-то гибким. А синяк на скуле мог появиться в попытке вывернуться.

– Что скажешь? – спросила она.

Мира несколько секунд молчала.

– Что вас не обнимали, – наконец произнесла та.

Алина невольно хмыкнула.

– Осторожнее. За такие слова при дворе, наверное, голову снимают.

– Тогда хорошо, что мы не при дворе, – тихо ответила Мира.

И снова попала в точку.

Алина взяла влажное полотно, смыла с лица остатки воды и слежавшуюся слабость. Голова всё ещё гудела. Во рту остался горьковатый налёт. Но дыхание становилось ровнее, мысли – острее.

– Мира, – сказала она, не глядя на девушку, – если ты хочешь дожить до зимы, запомни одно. Всё, что увидишь в этой комнате, останется здесь. Всё, что услышишь за дверью, ты мне скажешь. Не Бригитте. Не прачкам. Мне.

– Да, миледи.

Слишком быстро.

Алина повернула голову.

– И почему ты согласилась так легко?

Мира опустила глаза, но не в страхе. Скорее в усталости.

– Потому что вчера ночью Лисса плакала у чёрной лестницы, миледи. А сегодня её уже увели в подвал. Потому что прошлой весной вы три дня не вставали с постели, а нам велели говорить, будто у вас жар от женского недуга. Потому что кухарка шепчет, что ваш чай пахнет не так, а потом крестится, когда видит Бригитту. – Она подняла взгляд. – И потому что никто в этом доме не верит, что у благородных женщин синяки на шее появляются сами собой.

Тишина после её слов стала почти плотной.

Вот оно. Не доказательство – ткань. Та самая, из которой шьются настоящие дома: сплетни, страхи, недомолвки, повторяющиеся мелочи. Алина слишком хорошо знала, что именно из них складывается диагноз, который потом кажется всем очевидным.

– Кто ещё это замечал? – тихо спросила она.

– Все, у кого есть глаза. Но не все хотят их сохранить.

Логично.

Алина обтерла шею и, пока Мира убирала влажные полотна, быстро спрятала клочок ткани в маленький потайной карман на внутренней стороне рукава. Если здесь уже пытались выставлять Аделаиду безумной, оставлять улику на виду было бы глупо.

– Мне нужна будет одежда, – сказала она. – Простая. Без шнуровки до удушья, без лишних украшений и такая, в которой можно свободно ходить.

Мира моргнула.

– В ваших сундуках есть платья, миледи…

– Я не спрашивала, есть ли у меня платья. Я сказала, что мне нужно.

– Поняла.

– И ещё. Завтра же… нет, уже сегодня. Я хочу видеть все лекарственные настои, которые мне приносили за последнюю неделю. Всё, что пилось, мазалось, капалось, жглось в курильницах – всё.

– Я попробую узнать, где это хранят.

– Не попробуешь. Узнаешь.

В голосе Миры не было обиды, когда она кивнула.

– Да, миледи.

За дверью послышались тяжёлые шаги.

Не торопливые, не слуг. Военные.

Мира побледнела, хотя и успела отступить к стене, как будто её там никогда и не было.

В дверь постучали коротко, сухо. Не просьба – предупреждение.

– Войдите, – сказала Алина.

На пороге появился высокий широкоплечий мужчина в тёмной форме без лишнего шитья. На виске – старый шрам, взгляд прямой, у пояса меч. Не генерал. Но опасностью от него тянуло не меньше, чем от камня в промозглую ночь.

– Миледи, – он склонил голову. – Я капитан Эйдан Тарр. По приказу милорда с этого часа у ваших дверей стоит моя стража. Без моего разрешения сюда никто не войдёт.

– Даже экономка?

– Особенно экономка, – спокойно ответил он.

Алина почти улыбнулась.

– Мы с вашим милордом, как я вижу, начали понимать друг друга.

Капитан не улыбнулся. Но что-то в его взгляде дрогнуло, будто он не ожидал услышать такое от леди Вэрн.

– Милорд просил передать, что ждёт вас к завтраку, – произнёс он.

– К завтраку?

– Да, миледи. В малой столовой через полчаса.

Это было не приглашение. Вызов.

Очень в стиле Рейнара.

Алина почувствовала, как где-то глубоко, под усталостью и остаточным ядом, поднимается холодное упрямство.

– Передайте милорду, что я приду.

Капитан задержал взгляд на её лице, на следе у шеи, потом коротко кивнул и ушёл.

Когда дверь закрылась, Мира выдохнула так, словно только что простояла рядом с драконом.

– Вы правда пойдёте? – шёпотом спросила она.

– А что, в этом доме жёны генералов завтракают только по справке от лекаря?

– Обычно миледи… – она запнулась.

– Обычно миледи что?

Мира замолчала, но Алина уже поняла.

Обычно Аделаида избегала мужа. Или муж избегал её. А может, оба. И если Рейнар вдруг решил посадить жену напротив себя на следующее же утро после покушения, значит, хотел посмотреть, кто именно проснётся в его доме после ночи, которая должна была закончиться смертью.

– Помоги мне одеться, – сказала Алина.

Мира подошла к сундуку, но уже через несколько минут стало ясно: гардероб прежней Аделаиды был создан либо её врагом, либо человеком с особой ненавистью к женскому дыханию.

Платья были прекрасны. Тяжёлые, дорогие, расшитые, с узкими талиями, жёсткими лифами и рукавами, в которых нельзя ни поднять руку, ни поспешить по лестнице.

Кукольные доспехи для красивой смерти.

– Нет, – сказала Алина, когда Мира подняла очередное синее чудовище с жемчужной вышивкой. – В этом я до столовой не дойду, а если дойду, то умру уже там. Есть что-то проще?

Нашлось платье цвета тёплого серого шелка, почти скромное по здешним меркам, с мягким лифом и без жёсткой шнуровки на горле. Волосы Алина велела собрать низко и просто. Лицо не пудрить. Синяк на скуле скрыть было нельзя – да она и не собиралась.

Пусть видят.

Если в этом доме кто-то уже решил, что она снова станет тихой, испуганной и удобной, ему придётся разочароваться.

Когда Мира закончила, Алина на секунду задержалась перед зеркалом.

Чужое лицо больше не казалось совсем чужим.

Опасно.

Нельзя привыкать. Нельзя забывать, что это тело уже однажды проиграло. И если она позволит себе хоть на миг стать той сломанной женщиной, которую здесь все знали, её просто догрызут.

– Ты пойдёшь со мной до дверей столовой, – сказала она Мире. – Дальше вернёшься и сделаешь то, о чём я просила.

– Да, миледи.

Коридоры крепости встретили Алину холодом камня, редкими факелами и настороженной тишиной, которая бывает только в домах, где ночью случилось нечто дурное, а утром все делают вид, будто ничего особенного не произошло.

Слуги, попадавшиеся навстречу, кланялись слишком быстро и отводили глаза слишком поспешно. Где-то хлопнула дверь. Где-то за поворотом шёпотом произнесли: «Это она?» – и тут же замолкли.

Значит, новости уже побежали.

Прекрасно.

Пусть бегут.

Мира шла на полшага позади. У самой арки малой столовой остановилась.

– Дальше мне нельзя, миледи.

– Я догадалась.

Алина взялась за бронзовую ручку двери, но на секунду прикрыла глаза.

Не бойся.

Тебе приходилось входить в операционные, где от твоих рук зависела жизнь. Приходилось смотреть в лица родственникам, которым нечего было обещать. Приходилось спорить с заведующими, что привыкли считать молодую женщину приложением к красивому халату, а не хирургом.

С одним драконом за завтраком ты как-нибудь справишься.

Она вошла.

Столовая оказалась меньше, чем она ожидала, и от этого даже опаснее. Не парадный зал, где можно укрыться за расстоянием, а вытянутая комната с длинными окнами, тяжёлым столом на шесть персон и чёрным камином. Серебро, тёмное дерево, гобелены с военными сценами. Ни намёка на домашнее тепло. Даже хлеб здесь, кажется, подавали по уставу.

Рейнар уже сидел за столом.

Без плаща, без оружия на виду, в простой тёмной форме, которая почему-то делала его ещё опаснее. В дневном свете он выглядел резче: скулы, жёсткая линия рта, тень усталости под глазами. На столе перед ним стояла чашка чёрного напитка и раскрытая папка с бумагами. Не муж, ждущий жену. Командующий, у которого между донесением и казнью нашлось время на завтрак.

Он поднял глаза, когда она вошла, и на одно короткое мгновение его взгляд остановился на её скуле.

Потом на шее.

Потом вернулся к лицу.

– Вы пришли, – произнёс он.

– Вы, кажется, не верили?

– Я не верил, что вы придёте без сцены.

– Разочарованы?

– Пока наблюдаю.

Как будто она была новым видом оружия, которое ещё не решили, взрывается ли оно в руках.

Алина подошла к столу и села напротив, не дожидаясь приглашения.

Рейнар отложил бумаги.

– Вам подадут отдельно, – сказал он. – Всё уже проверено.

Значит, приказ он действительно отдал. И лично.

– Как трогательно, – сухо заметила она. – Я почти чувствую себя женой.

Он смотрел на неё несколько секунд.

– А вы предпочли бы снова пить из чужих рук?

– Я предпочла бы жить в доме, где меня не пытаются убить между ужином и сном.

– Это не дом. Это крепость.

– Сильно меняет дело.

Уголок его рта едва заметно дрогнул, но глаза остались холодными.

Слуга поставил перед ней тарелку с яйцами, тёплым хлебом и миской бульона. Ещё один – чайник, от которого поднимался пар. Всё выглядело безупречно. И почему-то от этого хотелось смеяться. В мире, где женщину душат в собственной спальне, серебряная ложка остаётся отполированной.

– Ешьте, – сказал Рейнар.

– Вы командуете даже за столом?

– Только когда речь идёт о выживании.

Алина взяла ложку. Есть действительно хотелось: организм, переживший отравление, требовал простого – соли, жидкости, тепла. Она сделала глоток бульона, и тепло мягко сползло в пустой желудок.

Рейнар всё это время смотрел.

Не навязчиво. Хуже. Точно.

– Что? – не выдержала она.

– Я пытаюсь понять, кого именно вижу перед собой.

Она медленно поставила ложку.

– Вашу жену.

– Нет, – сказал он слишком быстро. – Моей женой была женщина, которая боялась собственной тени, устраивала истерики на ровном месте и могла разрыдаться из-за неверного взгляда служанки.

Алина почувствовала, как внутри что-то холодно щёлкнуло.

Вот, значит, как.

Ненависти в его голосе не было. Но было презрение, вываренное до прозрачности. Старое. Привычное. То самое, с которым говорят о слабости, от которой устали.

– Очень удобно, – тихо сказала она. – Если хочешь не замечать, что её методично ломают.

Его взгляд стал тяжелее.

– Вы не знаете, о чём говорите.

– Правда? Тогда расскажите мне. – Она наклонилась чуть вперёд. – Расскажите, почему женщина в вашем доме пила странные отвары, падала в обмороки, боялась шагов за дверью и в итоге почти умерла, а вы решили, что проблема в её характере.

Тишина после этих слов стала острой.

Один из слуг у стены, не поднимая глаз, отступил ещё дальше, словно чувствовал: сейчас рядом лучше не дышать.

Рейнар положил ладонь на стол. Сильную, загорелую, с тонким шрамом у запястья. Без перчаток. И только теперь Алина заметила, как чуть скованно он двигает плечом, когда тянется к чашке.

Боль.

Старая травма. Или свежая, недолеченная.

– Вы слишком быстро решили, что всё поняли, – произнёс он.

– А вы слишком давно решили, что уже всё знаете.

На его скуле дёрнулся мускул.

Опасно.

Но останавливаться было поздно. И, возможно, впервые правильно.

– Этот брак, – сказал он наконец, глядя ей прямо в лицо, – был заключён не по моей воле.

Вот оно.

Алина молчала.

– Ваш отец, – продолжил Рейнар, и интонация на этих словах стала ещё холоднее, – счёл выгодным привязать ко мне свою дочь, когда стало ясно, что война закончится не так быстро, как он надеялся. Союз, земли, влияние, доступ ко двору. Всё, что так любят люди, не державшие в руках оружия.

Чужая память внутри неё дрогнула. Неясно, рвано – но болью.

– А Аделаида? – спросила она тихо. – Чего хотела она?

Он усмехнулся. И от этой усмешки стало пусто.

– Чтобы её любили.

Слова прозвучали почти грубо. Как обвинение. Как нелепое, раздражающее требование, которое ему предъявили в самый неподходящий момент жизни.

Алина медленно опустила взгляд на тарелку, чтобы не выдать вспышку злости.

Конечно.

Женщина, отданная в чужой дом, ждала не только крыши и фамилии. Какое невыносимое неудобство для великого генерала.

– И это было настолько преступно? – спросила она.

– Это было неуместно.

Он произнёс это без колебаний.

Вот теперь она поняла, почему прежняя Аделаида могла бояться его и всё же тянуться. Потому что холодный человек иногда страшнее жестокого. От жестокого ждёшь удара. От холодного – никогда не знаешь, заслужишь ли хоть один тёплый взгляд.

– Вы удивительно честны в своём презрении, милорд, – сказала Алина.

– А вы удивительно быстро научились это замечать.

– Наверное, потому что сегодня ночью меня чуть не убили. Такие вещи обостряют восприятие.

И снова в его глазах мелькнуло то самое – злость, но уже не на неё.

Рейнар взял чашку. Поднёс ко рту. И в это мгновение едва заметно поморщился, будто движение отдалось болью где-то под ключицей или глубже, в плече.

Алина поймала это сразу.

– Вы ранены, – произнесла она раньше, чем решила, стоит ли.

Он замер. Чашка так и не коснулась губ.

– Не ваше дело.

– Пока вы единственный в этом доме, кто, кажется, хотя бы не хочет моей смерти, – моё.

Глупо. Слишком прямо. Но она уже видела: правую руку он держит чуть ближе к корпусу, чем левую. При вдохе не расширяет грудь полностью. И цвет лица для человека, сидящего у огня, слишком бледный.

– Вы плохо двигаете плечом, – продолжила она, пока он не успел оборвать. – И если это не старая привычка, а свежая боль, то у вас либо надрыв, либо воспаление, либо что-то лечили через одно место.

Молчание стало почти звенящим.

Рейнар медленно поставил чашку.

– Через что?

Алина опомнилась слишком поздно.

– Через… плохо, – исправилась она. – Очень плохо.

И впервые за всё это время в его глазах появилось не презрение, не холодный интерес, не раздражение.

Изумление.

Чистое. Короткое. Настоящее.

Оно исчезло почти сразу, но ей хватило.

– Кто вас осматривал? – спросила она.

– Тот самый лекарь, которого вы уже приговорили.

– Я его пока не приговаривала. Только заподозрила в том, что у него руки растут не из головы.

– Это оскорбление?

– Это диагноз.

Рейнар смотрел так, будто ещё не решил, смеяться ему или выставить её за дверь.

Скорее второе. Но что-то удерживало.

– Вы выходите за рамки, Аделаида.

– А вы, похоже, привыкли, что никто не называет вещи своими именами.

Он откинулся на спинку стула. Очень медленно. Очень спокойно.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим, вы правы. И что дальше?

– Дальше я хочу посмотреть.

– На что?

– На ваше плечо.

Ложка в руках слуги у стены тихо звякнула о блюдо.

Рейнар не шелохнулся.

Потом встал.

Не резко. Тем страшнее. Его рост, сила, тень, упавшая на стол, – всё это давило куда сильнее любого крика.

Он обошёл стол и остановился рядом с ней.

Слишком близко.

Алина подняла голову. От него пахло тем же – дымом, морозом, чем-то металлическим и мужским, от чего тело предательски вспоминало, что оно женское и живое.

– Вы забываетесь, – тихо произнёс он.

– Возможно, – так же тихо ответила она. – Но не ошибаюсь.

Они смотрели друг на друга слишком долго. Дольше, чем можно было назвать приличным. Дольше, чем стоило.

Потом дверь столовой распахнулась.

На пороге появилась женщина.

Красивая так, как бывают красивы только те, кому с детства не приходилось сомневаться в собственной власти. Высокая, светловолосая, в тёмно-винном платье, подчёркивающем стройную фигуру. На шее – тонкая цепь с чёрным камнем. Губы без улыбки. Глаза – ледяные, ясные, оценивающие.

Она не остановилась на пороге, как положено. Просто вошла, будто в своё право.

И посмотрела сперва на Рейнара.

Только потом – на Алину.

Тишина в комнате изменилась мгновенно. Слуги словно исчезли ещё сильнее. Даже воздух стал настороженным.

– Простите, что прерываю, – произнесла незнакомка голосом, в котором не было ни капли раскаяния. – Но мне сказали, что ты не на служебном дворе, Рейнар. Я решила, что дело действительно серьёзное.

Не «милорд генерал». Не «господин». Рейнар.

Слишком близко. Слишком свободно.

Алина не шелохнулась, хотя внутри всё неприятно сжалось.

Вот и она.

Та, которую здесь, возможно, ожидали видеть на месте жены. Или рядом с мужем. Или просто слишком близко к обоим.

Рейнар чуть повернул голову.

– Леди Селина, – произнёс он без тепла. – Вы входите без приглашения.

– Как и всегда, – спокойно отозвалась она. И только теперь удостоила Алину полноценным взглядом. – Я рада видеть, что леди Вэрн наконец пришла в себя. Весь дом был взволнован.

Ложь прозвучала безупречно.

Алина медленно поднялась.

– Как любезно, – сказала она. – Надеюсь, разочарование не оказалось слишком тяжёлым.

Селина чуть приподняла брови.

Рейнар молчал.

– Похоже, ночь и впрямь пошла вам на пользу, леди Вэрн, – заметила женщина. – Раньше вы были… тише.

– Раньше, вероятно, мне мешали.

– Что именно?

– Чужие ожидания.

Их взгляды сцепились.

Селина улыбнулась. Очень красиво. Очень холодно.

– Тогда позвольте пожелать вам крепкого здоровья. В этом доме оно может оказаться редкой роскошью.

Вот теперь всё стало совсем ясно.

Не признание. Не угроза впрямую. Но женщина, которая так говорит при хозяине дома, либо не боится никого, либо знает слишком много.

Алина почувствовала, как рядом, почти незаметно, напрягся Рейнар.

– Довольно, – сказал он.

Одно слово.

Но обращено было не к жене.

Селина повернула к нему голову, и на долю секунды в её лице мелькнуло раздражение. Настоящее. Быстро спрятанное.

– Как скажешь.

Она снова посмотрела на Алину.

– Отдыхайте, леди Вэрн. После тяжёлой ночи полезно не переоценивать силы.

– После тяжёлой ночи полезно не недооценивать чужую живучесть, – мягко ответила Алина.

Селина склонила голову. Чуть глубже, чем требовал этикет. Чуть острее, чем позволяла вежливость. Потом развернулась и вышла.

Дверь закрылась.

Алина медленно перевела взгляд на Рейнара.

– И кто это? – спросила она.

Он не ответил сразу.

Подошёл к окну, постоял, глядя на заснеженный внутренний двор, где уже строились солдаты. Когда он заговорил, голос его снова стал холодным и ровным.

– Леди Селина Арден. Дочь покойного военного советника моего отца.

– Слишком близка к дому для простой знакомой.

– Это вас не касается.

– Зато касается моего выживания. Все, кто входит сюда без стука и говорят мне загадками, теперь касаются.

Он обернулся.

– Осторожнее.

– Я уже была осторожной. Закончилось плохо.

Это сработало. Не на его мягкость – на внимание.

Рейнар подошёл обратно к столу.

– Селина выросла в этой крепости, – сказал он. – Она знает порядок лучше большинства. И да, позволяет себе больше, чем следовало бы.

– Потому что вы позволяете.

Его взгляд потяжелел.

– Потому что она не имеет отношения к вашему сегодняшнему состоянию.

– Вы уверены?

– Да.

Слишком быстро. Слишком жёстко.

Либо и правда уверен. Либо защищает. Но если защищает, то не из глупости. Значит, между ними что-то куда сложнее простой симпатии.

Алина медленно взяла чашку с чаем. Не для того, чтобы пить. Просто чтобы скрыть, как неприятно кольнуло под рёбрами внезапное, совершенно неуместное раздражение.

Да что с тобой?

Он ей никто. Холодный, тяжёлый мужчина, способный поставить охрану у дверей и при этом назвать брак обузой. С какой стати её вообще должно волновать, кто входит к нему без стука?

– Хорошо, – сказала она. – Тогда вернёмся к тому, что касается меня. Мне нужен доступ в лекарскую, к записям о моих припадках и к тем, кто служил при Аделаиде последние месяцы.

– Вам нужен покой.

– Нет. Мне нужен контроль.

– Вы едва стоите на ногах.

– И всё же стою.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, а потом вдруг сделал то, чего она не ожидала: взял её чашку из рук и поставил обратно на стол. Не грубо. Но так, будто пререкания закончились.

– Сегодня вы останетесь в своих покоях, – сказал он. – До полудня вам принесут записи. И двух женщин на выбор – вместо тех, кому вы не доверяете. После этого мы поговорим снова.

– Мы?

– Да, Аделаида. – Его голос стал опасно тихим. – Потому что если вы и дальше собираетесь смотреть на меня так, будто уже препарировали мне душу, нам лучше договориться о правилах заранее.

Сердце Алины ударило сильнее.

Слишком близко. Слишком точно. И почти… почти честно.

– А они у нас будут? – спросила она.

– Если вы хотите выжить – да.

– А если я захочу большего?

Он замер.

Всего на миг.

Потом в его глазах вспыхнуло что-то тёмное, глубокое, мгновенно спрятанное под привычный лёд.

– Не советую, – произнёс он.

И именно в этот момент в коридоре раздался резкий звук бегущих шагов. Дверь распахнулась без стука.

На пороге появился капитан Тарр.

На обычно неподвижном лице впервые читалось напряжение.

– Милорд, – отрывисто сказал он. – Лекарь мёртв.

Столовая застыла.

– Как? – тихо спросил Рейнар.

– Ему не дали дожить до допроса.

Алина почувствовала, как холод, и без того не покидавший этот дом, окончательно пробрался под кожу.

Мёртв.

Слишком быстро. Слишком удобно.

А значит, тот, кто начал охоту на Аделаиду, был не только близко.

Он был достаточно уверен в себе, чтобы убивать уже под охраной генерала.