Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 38 страниц)

Глава 6. Тайна прежней Аделаиды

Фраза повисла над столом, как нож.

Не крик. Не истерика. Хуже – тишина, в которой каждый услышал ровно столько, сколько боялся услышать для себя.

Потому что «кто должен был умереть на самом деле» – это уже не про яд в бокале и не про хозяйственную возню вокруг комнат. Это про ошибку. Про подмену. Про то, что чья-то смерть была не случайностью, а частью заранее выстроенного порядка. И этот порядок вдруг дал трещину.

Алина медленно поставила кубок с водой.

Никто не шевелился.

Селина сидела у дальнего края стола с таким лицом, будто услышала не угрозу, а дурную шутку кухонной девчонки. Седой интендант побледнел. Один из капитанов уронил взгляд в тарелку. Освин и вовсе выглядел так, словно мечтал раствориться в подливе.

Рейнар поднялся.

Спокойно. Без лишних жестов. Именно так поднимаются люди, рядом с которыми остальные вспоминают, что смертны.

– Всем оставаться на местах, – сказал он.

Негромко.

Но даже канделябры, казалось, замерли.

Он перевёл взгляд на девчонку у двери.

– Веди.

Алина уже встала.

– Я с вами.

Один из старших офицеров, тот самый, что спорил о «женских советах» в лазарете, хмуро буркнул:

– Возможно, миледи лучше…

Она даже не посмотрела на него.

– Если здесь ещё есть кто-то, кто полагает, будто меня стоит отсылать из разговора о моей смерти, советую ему начать молиться быстрее, чем он думает.

По столу прокатилась тишина, густая, почти живая.

Рейнар не обернулся, но Алина почувствовала, как в воздухе рядом с ним дрогнуло что-то тёплое и тёмное. Не смех. Не одобрение. Скорее та опасная внутренняя усмешка, которую он позволял себе слишком редко.

– Идёмте, леди Вэрн, – произнёс он.

На этот раз он не ждал, что она пойдёт следом.

Просто знал.

Хозяйственная кладовая оказалась в дальнем конце нижнего крыла, там, где запахи дома переставали быть благородными и становились честными: мука, воск, щёлок, сушёные травы, мокрый лён, копоть, солёное мясо, старое дерево.

У двери стояли двое стражей. Один держал лампу. Второй – руку на мече.

Тарр был уже здесь.

И, что особенно интересно, Бригитта сидела не связанная. Просто на жёсткой лавке у стены, с прямой спиной и сложенными на коленях руками, будто пришла не на допрос, а на скучное совещание, которое терпит из чувства долга.

На лице – ни слёз, ни паники.

Только усталость. И то странное, вязкое выражение, которое бывает у людей, слишком долго державших в себе правду, но так и не решивших, выдаст ли она их или спасёт.

Она подняла глаза сначала на Рейнара.

Потом – на Алину.

На долю секунды в её взгляде мелькнуло нечто почти болезненное. Не ненависть, к которой Алина уже привыкла. Что-то другое. Почти… потрясение.

Словно Бригитта и сама до сих пор не свыклась с тем, что жертва сидит перед ней живая.

– Все вон, – сказал Рейнар.

Капитан Тарр не двинулся.

– Капитан останется, – спокойно возразила Алина.

Оба повернули головы к ней.

– Объяснитесь, – сказал Рейнар.

– Если Бригитта собирается лгать, при капитане ей будет сложнее вертеть фактами. Если говорить правду – кто-то, кроме нас, должен услышать её первой и целиком. Я не хочу потом спорить с половиной крепости о том, кто что «не так понял».

Тарр чуть склонил голову.

Рейнар смотрел ещё секунду, потом кивнул.

– Стража – за дверь. Капитан остаётся.

Когда створка закрылась, в кладовой стало тесно от тишины.

Алина не села.

Подошла к длинному столу у стены, где обычно разбирали бельё и пряности, и положила на него ладонь. Дерево было шершавым, чуть влажным. Из трещины пахло лавандой и затхлым полотном.

– Вы хотели говорить при мне, – сказала она. – Говорите.

Бригитта посмотрела на неё так, словно пыталась совместить две женщины в одном лице – прежнюю и нынешнюю – и это до сих пор давалось ей с трудом.

– Вы изменились, миледи.

– Как жаль, что это не тема нашего разговора.

Уголок рта Бригитты дрогнул.

– Нет, не тема. – Она перевела взгляд на Рейнара. – Но, возможно, причина того, почему разговор вообще состоится.

– Кто должен был умереть? – холодно спросил он.

Бригитта медленно разжала пальцы на коленях.

– Не леди Вэрн.

Алина почувствовала, как что-то внутри похолодело ещё сильнее.

Не она.

Значит, Бригитта не просто пытается снять с себя вину. Она меняет саму геометрию истории.

– Продолжайте, – сказала Алина.

Экономка опустила взгляд на свои руки.

– Первый раз я поняла это три месяца назад. Когда лекарь начал менять отвары. Сначала мелочи: больше сонного корня, сильнее успокоительные сборы, курильницы на ночь. Я думала, он просто следует приказу успокоить вас, миледи. Тогда все говорили, что вы… – она едва заметно запнулась, – что вы снова тревожны, неуравновешенны, склонны к припадкам.

– Все или вы тоже? – тихо спросила Алина.

Бригитта подняла глаза.

– Я думала, вы несчастны. И очень неудобны для этого дома. Это не одно и то же.

– Удобное оправдание, – заметила Алина.

– Не оправдание. Поздно для него. – Экономка медленно вдохнула. – Потом я увидела хозяйственные книги. Списания по редким травам. Не кухонным и не лекарским обычным. Тем, что привозят только по личному запросу для родов, сильных болей… или тихой порчи крови.

Тарр чуть заметно напрягся.

Рейнар стоял, не меняя позы, но воздух вокруг него становился всё тяжелее.

– Почему вы не пришли ко мне сразу? – спросил он.

Бригитта усмехнулась коротко и безрадостно.

– Потому что три месяца назад вы бы решили, что я защищаю миледи от неё самой. Как и все. Потому что вы не слышали её, милорд. Вы слышали только усталость от брака.

Слова упали в кладовую тяжело.

Алина не посмотрела на Рейнара.

Не потому что боялась увидеть его лицо. Потому что не хотела увидеть слишком многое.

– И всё же, – тихо сказала она, – кто должен был умереть?

Бригитта перевела взгляд на неё.

– Ребёнок.

Тишина оборвалась так резко, что Алина услышала собственный пульс.

Ребёнок.

Чужая память ударила в голову не образом даже – болью. Низ живота. Холод простыней. Чужой плач, тихий, истерзанный, в подушку. Голос лекаря: «Тело слабое, леди, не удержало». И чьи-то руки, снимающие окровавленное бельё так быстро, будто стыд нужно было убрать раньше самой смерти.

Алина резко схватилась за край стола.

Мир на мгновение качнулся.

Рейнар сделал полшага вперёд.

– Аделаида.

Она вскинула руку, не глядя на него.

Не сейчас.

Только не сейчас.

Чужая память шла рывками, как кровь из плохо ушитого сосуда. Обрывки. Неясные. Но уже достаточные, чтобы стало по-настоящему холодно.

Ребёнок был.

Был.

И умер.

А вместе с ним, похоже, умерла и та часть Аделаиды, которая ещё пыталась верить людям в этом доме.

– Вы знали? – спросила Алина, и собственный голос прозвучал чужим.

Вопрос был адресован не Бригитте.

Рейнар не ответил сразу.

Когда она всё-таки подняла на него взгляд, лицо у него стало жёстче камня. И только в глазах было то, чего она раньше не видела: не ярость, не раздражение.

Вина.

Глухая. Старая. Пережатая так давно, что превратилась в железо.

– Мне сказали, – произнёс он тихо, – что беременность сорвалась сама. Из-за слабости, истощения и… приступов.

Конечно.

Алина едва не рассмеялась. Если бы не хотелось ударить кого-то первым, рассмеялась бы точно.

– Разумеется, – сказала она. – Как же удобно.

Бригитта опустила голову.

– Я видела простыни, миледи. И кровь раньше срока. И лекарь тогда тоже давал вам отвар – другой, не из обычных. После него вы спали почти двое суток. А когда проснулись, вам сказали, что всё уже кончено и лучше не бередить сердце.

Алина закрыла глаза.

На этот раз память пришла яснее.

Пустота в теле. Ощущение, что внутри вынули нечто большее, чем просто плод. Боль в груди, когда даже дышать хотелось не от жизни, а от инстинкта. И одиночество. Такое полное, что на его фоне даже страх казался компанией.

Бедная девочка.

Бедная, сломанная, нелюбимая девочка, которую все здесь называли истеричкой.

Она действительно хотела любви.

А получила чужой дом, холодного мужа и людей, методично стиравших её с лица жизни.

– Почему вы уверены, что убивали не её, а ребёнка? – спросила Алина, не открывая глаз.

– Потому что после выкидыша всё должно было прекратиться, – ответила Бригитта. – Так мне сказала одна из девок лекарской прислуги, пока была пьяна и глупа. Что “главное уже сделано” и что теперь леди сама себя доест слезами. Но не прекратилось.

Алина открыла глаза.

Вот.

Вот где менялся смысл.

– Значит, первый замысел был убрать наследника, – медленно сказала она. – А когда это сработало, меня… Аделаиду… оставили умирать долго. Либо потому что это было удобно, либо потому что кому-то понравилось.

– Да, – глухо сказала Бригитта.

Рейнар стоял неподвижно. Только пальцы на спинке стула у стены сжались так, что побелели костяшки.

– Кто отдал приказ? – спросил он.

Экономка покачала головой.

– Я не знаю. Но лекарь боялся не вас, милорд. Не стражу. Женщину.

Тарр резко поднял голову.

– Какую именно?

– Не знаю. – Бригитта перевела дыхание. – Несколько раз она приходила в старое зимнее крыло. Никогда через парадную галерею. Всегда через служебную лестницу. Пахла сильными духами с дымной нотой и носила мужские плащи в дорогу. Я не видела лица – только раз, мельком, под капюшоном. Но слышала голос. Низкий. Уверенный. И лекарь рядом с ней был белее простыней.

Дымная нота.

Алина медленно распрямилась.

Клочок ткани с буквой «Р». Чужой запах дыма и смолы. Мужской батист. Тот самый, найденный в комнате после покушения.

Она резко перевела взгляд на Бригитту.

– Когда это было?

– Первый раз – ещё до… – экономка на миг запнулась, – до потери ребёнка. Потом реже. Последний – недели две назад.

– И вы молчали.

В голосе Алины не было крика. Только усталое, очень точное отвращение.

Бригитта выдержала её взгляд.

– Я думала, хуже уже не станет.

– Поздравляю, – тихо сказала Алина. – Вы ошиблись.

Рейнар оттолкнулся от стула и подошёл к окну кладовой. Маленькому, высокому, почти бесполезному. Постоял секунду, две. Потом обернулся.

– Почему сейчас? – спросил он. – Почему вы заговорили только теперь?

На этот раз Бригитта не отвела глаз.

– Потому что утром я увидела вас с ней за столом, милорд.

В кладовой стало тихо до звона.

– И что? – холодно спросил он.

– И поняла, что если сегодня она умрёт, вы не отмахнётесь как раньше. – Бригитта перевела взгляд на Алину. – Потому что вы уже смотрите на неё не так, как на прежнюю леди Вэрн.

Алина ощутила, как воздух в груди стал слишком тесным.

Тарр у стены сделал вид, будто его больше всего на свете занимает бочка с солёной рыбой.

Умный человек.

Очень.

– Вы решили сыграть на этом? – спросила Алина.

– Я решила выжить, миледи. – Бригитта устало выпрямилась. – И, если можно, хоть раз не опоздать.

Честно.

Отвратительно честно.

Алина отвернулась первой.

Подошла к полке с льняными свёртками, провела пальцами по ткани – чистой, сухой, сложенной слишком аккуратно для дома, в котором всё давно гнило изнутри. Мысли шли быстро. Острыми нитями.

Ребёнок.

Лекарь.

Женщина с дымным запахом.

Служебная лестница.

Северное крыло.

Лисса, выдёргивающая её платок.

И ещё – Аделаида, которая, возможно, не просто сходила с ума от страха, а пыталась что-то оставить после себя. Записку. След. Дневник.

Дневник.

Мысль пришла так резко, что Алина обернулась.

– После потери ребёнка она что-нибудь прятала? – спросила она. – Бумаги, письма, книги? Что-то, к чему никого не подпускала?

Бригитта моргнула.

– Была одна тетрадь. Маленькая. В тёмно-синем переплёте. Леди прятала её не в письменном столе, а в шкатулке для ниток. Потом перестала.

– Потом – это когда?

– После зимнего бала. Когда вы… – она осеклась и поправилась: – когда леди три дня не выходила из спальни и сказала, что больше никому не верит.

Алина почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Где тетрадь сейчас?

Бригитта замялась впервые по-настоящему.

– Я не знаю. Но шкатулка всё ещё в старой гардеробной, за вашей спальней. Леди не позволяла её трогать.

Рейнар повернул голову.

– Гардеробная не осматривалась?

Тарр нахмурился.

– Покои проверяли после покушения поверхностно, милорд. Больше на оружие и входы. Не на женские вещи.

– Прекрасно, – тихо сказала Алина. – Значит, хоть что-то в этом доме пережило вашу доблестную осторожность.

Тарр, к его чести, даже не попытался защищаться.

Рейнар посмотрел на неё.

– Мы идём туда сейчас.

– Нет. – Алина покачала головой. – Если кто-то следил за гардеробной, шум после ужина его уже насторожил. И если там есть записи, их могли успеть вынести.

– Тогда тем более сейчас.

– Сейчас я пойду туда одна.

– Нет.

Вот и всё.

Одно слово.

Тяжёлое, спокойное, окончательное.

Алина медленно повернулась к нему.

– Почему?

– Потому что вас уже душили в собственной спальне, подсовывали яд, пытались подставить трупом и, как выяснилось, годами убивали всё, что могло вас привязать к этому дому. Мне продолжать?

– Не впечатляет. Я всё это уже прожила.

– Именно поэтому вы никуда не пойдёте одна.

В его голосе не было повышенных нот. Но Алина вдруг слишком ясно почувствовала: ещё шаг – и они оба забудут, что в кладовой есть кто-то кроме них.

Плохо.

Очень плохо.

– Милорд, – тихо произнесла Бригитта, – шкатулка стояла не в гардеробной на виду. Леди прятала её за фальшивой стенкой в шкафу для зимних плащей.

Алина резко повернула голову.

– Откуда вы знаете?

– Потому что один раз приносила туда горячий кирпич для ног. И увидела, как леди прячет ключ в подгиб старого голубого плаща. Она не заметила меня.

Хорошо.

И ещё хуже.

Потому что это уже пахло настоящей памятью, настоящим следом, который Аделаида оставила неосознанно – или единственным способом, на который у неё хватило сил.

– Значит, идём, – сказала Алина.

Рейнар не сводил с неё взгляда.

– Вместе.

– Не командуйте мной в таких вещах.

– Я командую всей крепостью. С чего бы вам быть исключением?

– С того, что это мои комнаты.

Он сделал шаг ближе.

– В которых вас чуть не убили.

– А если я хочу найти то, что прежняя Аделаида прятала именно от вас?

Слова сорвались раньше, чем она успела решить, стоит ли бить именно туда.

И попали.

Очень.

Рейнар остановился.

В золотых глазах вспыхнуло что-то тёмное, резкое, почти болезненное. Не ярость на неё. Хуже. На себя. Или на память, которую она задела.

– Тогда, – произнёс он слишком спокойно, – у вас есть прекрасный шанс сделать это у меня на глазах.

Тарр всё-таки кашлянул в кулак.

Бригитта опустила голову.

Слишком поздно.

Напряжение уже разлилось по кладовой густым горячим маслом.

Алина смотрела на Рейнара и с раздражающей ясностью понимала две вещи сразу. Первая: он не отступит. Вторая: часть её не хочет, чтобы он отступал.

Проклятье.

– Хорошо, – сказала она. – Но когда мы найдём тетрадь, вы не вырываете её у меня из рук.

– Зависит от того, что там будет.

– Нет. Не зависит.

Он склонил голову набок, будто раздумывал, стоит ли сейчас её придушить или подождать до спальни.

– Вы невозможны.

– Вы уже говорили.

– А вы, похоже, так и не устали это доказывать.

– У меня был насыщенный день.

На этот раз уголок его рта всё-таки дрогнул.

Быстро. Опасно.

И от этого короткого движения внутри у неё вдруг стало совсем не к месту тепло.

Непозволительно.

– Капитан, – сказал Рейнар, не отрывая взгляда от Алины. – Бригитту под охрану. Но без цепей. Её никто не трогает, не поит и не уводит без моего приказа.

– Да, милорд.

– И ещё, – добавила Алина. – Пусть ей принесут воду. Чистую. Если она врёт, пусть делает это с ясной головой.

Бригитта посмотрела на неё с таким изумлением, будто впервые за много лет не поняла, кто перед ней – жертва, госпожа или палач.

– Не благодарите, – сказала Алина сухо. – Это не из жалости. Мне нужно, чтобы вы не умерли слишком удобно.

В покоях было темнее, чем ей помнилось.

Не от свечей – от ощущения.

Словно после всех сегодняшних смертей, разговоров и ужина сама спальня стала теснее, холоднее, настороженнее. Тот же тяжёлый полог, тот же камин, те же тени в углах. Но теперь Алина входила сюда не как жертва, очнувшаяся после покушения, а как человек, пришедший копать под слоем чужой лжи.

Мира уже ждала.

Увидев за её плечом генерала, она мгновенно отступила, но не растерялась.

– Миледи?

– Голубой зимний плащ Аделаиды, – сказала Алина. – Старый. Если его не сожгли из добрых побуждений.

Мира моргнула, но кивнула и бросилась в гардеробную.

Рейнар закрыл дверь сам.

Щелчок замка прозвучал слишком громко.

Алина обернулась.

– Это ещё зачем?

– Чтобы никто не вошёл.

– Как предусмотрительно.

– Я учусь у вас.

Она уже открыла рот, чтобы ответить, когда Мира вернулась с плащом – действительно голубым, из потёртой шерсти, почти немодным, с тёмной тесьмой по краю.

Алина взяла его в руки.

Ткань пахла старой зимой, лавандой и чем-то очень слабым, почти неуловимым. Не духами. Бумагой.

Хороший знак.

Она провела пальцами по подгибу.

Нащупала плотность.

Распорола ногтем шов.

Изнутри выскользнул крошечный ключ.

Мира ахнула.

Рейнар ничего не сказал.

Но его взгляд стал таким острым, что Алина почувствовала его почти между лопаток.

– Шкаф, – сказала она.

Гардеробная за спальней оказалась узкой, полной тяжёлых платьев, старых коробок, запаха сушёных трав от моли и той женской тишины, которая обычно хранит лишь тряпки и чужие привычки. Но теперь она казалась почти склепом.

Мира отодвинула зимние плащи.

В глубине шкафа, за боковой доской, действительно шла тонкая щель.

Алина вставила ключ в крохотную скважину, скрытую под резьбой.

Щелчок.

Панель отъехала.

За ней стояла небольшая шкатулка, обтянутая тёмно-синим бархатом.

Без украшений. Без гербов.

Очень не похоже на вещь, в которую благородная женщина складывает безделицы.

Скорее на то, во что она прячет последнее, что ещё принадлежит только ей.

Алина взяла шкатулку обеими руками.

Пальцы дрогнули.

Не от страха.

От того, как резко, больно, по-живому внутри кольнуло чужое чувство. Надежда, перемешанная с паникой. Как будто сама Аделаида когда-то прятала эту коробку с дрожащими руками и единственной мыслью: если меня не станет, пусть хоть это останется.

– Открывайте, – тихо сказал Рейнар.

– Я помню, что вы здесь, милорд.

– Я не дал вам забыть?

– К моему глубокому сожалению, нет.

Он ничего не ответил.

Алина подняла крышку.

Внутри лежали три вещи.

Тонкая тетрадь в тёмно-синем переплёте.

Сложенное письмо, перевязанное чёрной лентой.

И маленькая серебряная подвеска в форме детской ладони.

Мира тихо прикрыла рот.

Алина смотрела на подвеску дольше, чем следовало.

Детская ладонь.

Не просто память. Могильный якорь.

Пальцы сами потянулись к тетради.

На первом листе, аккуратным женским почерком, было выведено:

Если со мной что-то случится, значит, я была права.

Воздух в гардеробной кончился.

Алина медленно перевернула страницу.

Внизу шли строки. Неровные местами, будто писавшая то торопилась, то плакала, то стирала слова и переписывала снова.

Мне говорят, что я слаба и не помню половины сказанного. Но я помню запах в чае. Помню, как после него не чувствую ног. Помню, как в коридоре за стеной спорили о сроках, а потом, увидев меня, замолчали. Я ещё не безумна. Если это читают после моей смерти, значит, они победили.

Алина почувствовала, как по коже побежали мурашки.

Не от текста.

От голоса.

Тихого, сломанного, но отчаянно цепляющегося за собственный разум голоса женщины, которую все вокруг уже списали в удобное безумие.

Она перелистнула дальше.

Сегодня снова приходила женщина в дорожном плаще. Лекарь называл её «миледи», но не по имени. Бригитта боится её, хотя делает вид, что нет. Я слышала смех у служебной лестницы и шаги, будто мужские. Но это не мужчина. Я чувствую её духи – дым и морозные травы. После них у меня болит голова.

Дым и морозные травы.

Алина подняла глаза.

Рейнар стоял напротив, слишком неподвижный. В тени шкафа его лицо казалось почти высеченным из камня.

– Читайте дальше, – сказал он.

Голос прозвучал так низко, что Мира у двери едва заметно вздрогнула.

Алина перевернула ещё страницу.

Мне велели не тревожить Рейнара. Сказали, он устал от моих слёз и снова посчитает меня больной. Я больше не знаю, где правда. Но если ребёнок родится, я увезу его отсюда. Даже если придётся просить того, кого боюсь больше всех. Потому что теперь я боюсь не за себя.

У Алины сжалось горло.

Ребёнок.

Она перевернула ещё лист. Чернила внизу были размазаны.

Я сказала ему. Он смотрел так, будто не понял, радоваться или сердиться. А потом ушёл на совет, и в ту ночь мне впервые дали новый отвар.

Алина замерла.

Подняла голову на Рейнара.

Он не шелохнулся.

Только в глазах вспыхнуло что-то такое, от чего захотелось либо отвернуться, либо подойти ближе – и она сама не знала, какой из порывов опаснее.

– Вы не знали? – тихо спросила она.

Он молчал слишком долго.

Потом ответил:

– Мне сказали, что она боится ложной беременности. Что приступ сделал её мысли… путаными.

В гардеробной стало так тихо, что слышно было, как снаружи по стеклу бьётся ветер.

Лгали ему.

Методично. Спокойно. Годами.

И он позволял.

Потому что удобнее было считать жену слабой, чем признать, что рядом с ним её убивают.

Алина опустила взгляд в тетрадь.

Следующая страница была почти полностью исписана. И внизу – имя.

Не полное.

Только буква.

Если со мной что-то случится после бала, ищите ту, чьё имя начинается на «С». Но не верьте, что она действует одна. В доме ей помогают. И кто-то носит знак с буквой «Р», но это не Рейнар. Я видела такой на платке у человека, вошедшего в мою спальню, когда я уже не могла встать.

Алина перестала дышать.

«С».

Буква.

Дымный запах.

Платок с «Р», но не Рейнар.

То есть старый родовой знак? Инициалы другого имени? Фамильный вензель?

Она медленно закрыла глаза.

Наконец-то нити начали складываться.

Слишком медленно. Слишком поздно для Аделаиды. Но всё же.

– Миледи? – тихо позвала Мира от двери.

Алина открыла глаза.

Последняя страница тетради была почти пустой. Только несколько слов, нацарапанных дрожащей рукой.

Если я не доживу до весны, не позволяйте ей занять мои комнаты.

Комнаты.

Северное крыло.

Селина.

У Алины в груди стало совсем холодно.

Она закрыла тетрадь очень осторожно. Как будто держала не бумагу, а чужое сердце, которое наконец разрешили потрогать.

– Теперь вы понимаете, – тихо сказала она, не глядя на Рейнара, – почему она боялась.

Ответа не последовало.

Она подняла голову.

Он стоял ближе, чем прежде. Настолько близко, что в полумраке гардеробной видно было каждую жёсткую линию его лица. И впервые за всё время она не увидела в нём ни презрения, ни раздражения, ни холодной военной собранности.

Только ярость.

Не на неё.

Не даже на Аделаиду.

На самого себя – за то, что не увидел.

И это было почти страшнее всего остального.

– Покажите, – сказал он хрипло.

Алина помедлила.

Всего на секунду.

Потом протянула ему тетрадь.

Их пальцы соприкоснулись.

Коротко. Неизбежно.

Но в этот раз она почувствовала не только тепло.

Ещё и дрожь.

Едва заметную. Почти несуществующую.

У него.

И это оказалось таким невозможным, таким личным и таким опасным открытием, что Алина мгновенно захотела убрать руку.

Слишком поздно.

Рейнар уже взял тетрадь.

Прочитал первую страницу. Вторую.

На третьей остановился.

На четвёртой его лицо стало ещё жёстче.

На последней – он закрыл глаза.

Ненадолго.

Но Алина увидела.

И, наверное, именно это заставило её сказать тише, чем она собиралась:

– Она пыталась достучаться до вас.

Он открыл глаза.

Посмотрел на неё – так, будто между ними вдруг исчезла часть привычной брони. Не вся. Но достаточно, чтобы это стало опасным.

– Я знаю, – произнёс он.

И в этот момент из коридора донёсся короткий испуганный вскрик.

Потом – глухой удар.

Мира обернулась к двери.

Алина тоже.

Рейнар рванулся первым – так быстро, что тень от его плеча мазнула по стене, как взмах крыла.

Дверь распахнулась.

На пороге, прижав ладонь ко рту, стояла Ивона.

Белая как мука.

– Милорд… – выдохнула она. – Простите… но госпожа Бригитта…

Она сглотнула, и голос сорвался.

– Она мертва.