Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 38 страниц)

Глава 24. Девочка с драконьей лихорадкой

– Ведите, – сказала Алина прежде, чем успела подумать, как именно ненавидит такие утра.

Сначала люлька.

Потом тайный склад.

Теперь мальчишка с бинтами и спиртом.

И, разумеется, ровно в тот момент, когда дом начал пахнуть раскрытой схемой, в крепость должен был прийти ещё кто-то – больной, важный и слишком вовремя.

Рейнар уже двинулся первым. Не быстро. Жёстко. Как человек, который устал от сюрпризов и собирается встретить следующий так, чтобы он пожалел о своём существовании.

Они спустились по узкому переходу от восточного крыла к печному ходу. Воздух там был горячее, суше, пах кирпичом, золой и чем-то медицинским – чистым спиртом, который из этого проклятого дома вытаскивали в обход тех, кто действительно имел право его тратить.

У выхода, у тёмной арки, Тарр держал мальчишку лет двенадцати. Худой, черноглазый, с острым носом и лопатками, торчащими под рубахой, как крылья голодной вороны. У ног – два рулона бинтов и бутылка почти прозрачного спирта, завёрнутая в тряпку.

И ещё – нечто новое.

Рядом с аркой, опираясь рукой о стену, стояла женщина в дорогом дорожном плаще, а у её ног, на руках у няньки, горела девочка лет шести или семи.

Буквально.

Не вся, конечно. Но кожа у висков и шеи у ребёнка шла странным розово-золотым жаром, будто под ней просвечивали угли. Дыхание рваное. Губы пересохли. Маленькие пальцы сведены в полукулак. И глаза – открытые, стеклянные, слишком яркие.

Алина остановилась резко.

Не из-за мальчишки.

Из-за девочки.

– Что с ней? – спросила она уже на ходу.

Женщина в плаще обернулась.

Высокая. Слишком прямая. Тёмные волосы убраны под тонкую вуаль. На лице – та сдержанная породистая красота, которую вблизи делают страшнее не морщины, а отсутствие привычки к отказу. Аристократка. И при этом сейчас не холодная.

Напуганная.

По-настоящему.

– Это моя дочь, – сказала она быстро. – Её скрутило на подъезде к крепости. Жар, судороги, она перестала узнавать меня. Мне сказали, что здесь теперь лечит жена генерала, которая уже вытащила одного ребёнка и леди Вейр.

Вот и всё.

Слух пошёл быстрее их писем.

Прекрасно.

Ужасно.

Полезно.

Рейнар нахмурился:

– Леди Эстор, вы должны были ждать в гостевом дворе.

– Моя дочь не будет ждать двора, пока у неё горит кровь, – отрезала женщина и тут же снова посмотрела на Алину. – Если вы умеете спасать – спасайте. Потом мы поговорим о приличиях.

Алина почти уважительно выдохнула.

Хорошая мать. Неудобная. Правильная.

И это значило только одно: времени нет.

Она подошла к ребёнку и уже в первый миг поняла, что обычная горячка здесь только половина беды.

От девочки шёл сухой, искристый жар. Не человеческий. Глубже. И под ним – спазм, мелкая внутренняя дрожь мышц, как перед сильным приступом.

Драконья кровь.

Или её детская, сорвавшаяся форма.

Чужой мир, сказала себе Алина. Но тело всё равно рассказывает правду одинаково.

– Как её зовут? – спросила она.

– Эльса.

– Сколько лет?

– Шесть.

– Когда началось?

– Ещё до рассвета. Сначала пожаловалась, что ей жарко. Потом затошнило. Потом стала заговариваться и сказала, что “огонь внутри кусается”. Через час начались судороги.

Алина коснулась лба девочки.

Горячо. Слишком.

Потом шеи.

Пульс частый, бешеный.

Губы сухие, но не синие.

Грудь движется. Воздух проходит, но поверхностно.

– Рвота была?

– Один раз.

– Сыпь? Боль в животе? Потеря сознания?

– Нет. Только жар, дрожь и… – женщина на миг запнулась, – золотые прожилки под кожей. Иногда это бывало у её отца перед оборотом, но ей ещё рано.

Вот.

Именно это.

Алина подняла голову на Рейнара:

– Мне нужен стол. Чистый. Горячая вода. Ткань. Спирт из того, что вы только что нашли. И ледяница – но не жечь, а растереть с холодной водой. Ещё соль, мёд и кто-то, кто знает, что такое драконья лихорадка у детей, если здесь вообще есть кто-то не бесполезный.

Мальчишка у стены всхлипнул:

– Я не…

– Заткнись, – одновременно сказали Рейнар и Тарр.

Очень слаженно.

Плохо.

Хорошо.

Рейнар уже отдавал приказы. Тарр – тоже. Нянька с ребёнком была направлена в ближайшую малую перевязочную, ту самую, где раньше складывали ненужное, а теперь благодаря Алине там было хоть что-то похожее на порядок.

Марта, которой в эту минуту вообще не полагалось быть рядом, возникла из бокового коридора как призрак хозяйственной кары – с мешочком трав, узкими глазами и умением оказываться в центре важного без приглашения.

– Драконья лихорадка? – переспросила она, едва увидев девочку. – Если кровь в ней рано вспыхнула, надо не жар сбивать до мёртвого, а вытащить тело из внутреннего перегрева. Иначе сердце сорвётся раньше, чем огонь уймётся.

Алина резко посмотрела на неё.

– Говорите быстрее.

– Ледяница в воду на виски и под шею, не в дым. Горькая мята – по капле, если спазм идёт к горлу. Камень прохладный к запястьям. И поить не просто водой, а солёной, с мёдом – иначе пересохнет внутри.

Вот и всё.

Хвала всем местным ведьмам, умеющим не только пугать соседей.

– Отлично, – сказала Алина. – Остаётесь.

Леди Эстор резко обернулась:

– Вы доверяете этой… женщине?

– Сейчас я доверяю любой женщине, которая не тратит время на титулы, пока у ребёнка сердце выскакивает из груди.

Леди Эстор закрыла рот.

Правильно.

Малая перевязочная наполнилась движением за считаные минуты. Мирa принесла воду и чистую ткань. Грета – подушки и два прохладных камня из нижнего склада. Тарр притащил спирт лично, будто не хотел, чтобы по пути его снова испарили через чужую жадность. Марта уже растирала ледяницу в ступке с холодной водой. Леди Эстор не отошла от дочери ни на шаг. Только плащ сбросила на стул, и под ним оказалось тёмно-синее дорожное платье, измятое дорогой и страхом.

Рейнар занял место у двери.

Не мешая.

Просто став центром той тишины, в которой никому не приходит в голову спорить.

– Эльса, – сказала Алина мягче, чем говорила уже очень давно. – Слушай меня. Не уходи внутрь. Смотри на меня.

Девочка дёрнула глазами.

Плохо фокусируясь, но всё же откликнулась.

Это уже было хорошо.

Алина положила прохладную ткань ей на шею, ледяницу – на виски, камни – к запястьям. Не ледяное, нет. Резкий холод тут мог ударить хуже жара. Только осторожный отвод.

– Рот открой, – тихо сказала она.

Эльса послушалась слабо. На языке – сухость. Запаха сильного яда нет. Горло не отекает. Значит, пока это действительно внутренняя огненная реакция, а не отравление.

– Ей раньше что давали? – спросила она у матери.

– В дороге? Ничего. Только настой от укачивания вечером.

– Кто делал?

– Моя нянька. Старый рецепт дома.

Хорошо. Похоже, не подмешивание.

Значит, сейчас главное – пережить кризис.

– Мира, по капле воды с мёдом и солью. Не лить. Только если глотает.

– Да, миледи.

Эльса дёрнулась вдруг всем телом. Судорога пошла от плеча к кисти.

Леди Эстор подалась вперёд:

– Боги…

– Назад, – резко сказала Алина, даже не глядя на неё. – Если закричите, я выставлю вас за дверь и верну, только когда она очнётся.

Женщина побелела.

Но замолчала.

Ещё одна хорошая мать: умеет не мешать, когда нужно.

Судорога прошла не сразу. Девочка застонала сквозь зубы, выгнулась и забормотала что-то совсем детское, бессвязное, про огонь в костях и “не хочу в пламя”. У Алины на миг сжалось внутри – не профессионально, по-человечески. Потому что шесть лет – это шесть лет в любом мире, хоть с драконами, хоть без.

– Марта, мята?

– Уже.

Капля настоя на губы. Ещё ткань. Ещё вода. Ещё время.

В такие минуты мир всегда сужается до очень простых вещей: дыхание, пульс, кожа, ответ на голос, очередная секунда, в которой ребёнок ещё здесь.

Она не видела ничего, кроме Эльсы.

Почти ничего.

Но всё равно замечала краем сознания, как Рейнар смотрит. Как леди Эстор с каждым движением Алины перестаёт видеть в ней странную генеральскую жену и начинает видеть последнее, за что вообще можно ухватиться. Как Мира и Грета уже работают почти без слов – точно, быстро, вовремя. Как Марта подстраивается под ритм не хуже старой фельдшерки в приёмном покое.

Это и было её настоящим местом.

Не на балу.

Не в чужой спальне.

Здесь.

Где жизнь ещё можно держать руками.

Эльса вдруг захрипела сильнее.

Алина наклонилась ниже.

Грудь работает. Но слишком резко. Внутренний жар ударил кверху. Сейчас либо отпустит, либо провалится в тяжёлую потерю сознания.

– Рейнар, – резко сказала она, не отрываясь от ребёнка.

– Да.

Он отозвался мгновенно.

Всегда отзывается мгновенно, когда она говорит в этом тоне.

Плохо.

Очень плохо, как это уже стало привычно.

– Откройте окно на палец, не больше. И уберите этих двух стражей от двери. Они перекрывают воздух, как шкафы.

Мгновение.

Потом окно приоткрыто. Стражи отступили. Комната вздохнула.

Леди Эстор, кажется, впервые по-настоящему посмотрела на Рейнара не как на генерала, а как на человека, который подчиняется жене без публичного унижения для себя. И это было полезно.

Очень.

Эльса всхлипнула. Потом ещё раз.

И вдруг заплакала.

Слабо. Жарко. Сердито.

Самый прекрасный звук в комнате.

– Всё, – выдохнула Алина, не понимая, что сама почти не дышала. – Всё. Хорошая девочка. Давай обратно.

Пульс стал чуть ровнее. Зрачки – осмысленнее. Дрожь ещё шла, но уже не как обрыв перед бездной.

Леди Эстор закрыла лицо ладонью и впервые за всё время позволила себе заплакать по-настоящему – тихо, в кулак, чтобы не мешать.

Очень хорошо.

Значит, верит, что дочь выживет.

– Не радуйтесь рано, – сказала Алина, не поднимая головы. – Кризис ещё не совсем прошёл. Но если следующие два часа она будет пить и не уйдёт в новый жар, вытащим.

– Вытащите, – повторила леди Эстор как молитву.

– Я не богиня. Но стараюсь работать над этим.

Марта фыркнула.

Грета закашлялась, пряча улыбку.

А Рейнар… молчал.

Как всегда.

И именно поэтому Алина слишком ясно ощущала его присутствие у себя за спиной. Его внимание. Его взгляд, в котором было уже нечто совсем иное, чем в первые дни.

Не просто настороженность.

Не просто уважение.

Хуже.

Что-то, что в мужчине его склада нарастает медленно, но потом уже почти не знает отката.

Очень опасно.

Через четверть часа Эльса уже спала – не провально, не безжизненно. Просто после боя. Лицо её ещё горело, но уже не так страшно. Дыхание стало глубже. Маленькая ладонь, которую она до этого всё время держала скрюченной, теперь раскрылась на простыне.

Алина позволила себе выпрямиться.

И мир тут же напомнил, что она не железная.

Спина заныла. Перед глазами на миг потемнело. Колени стали слишком ватными.

Проклятье.

Не сейчас.

Леди Эстор поднялась с табурета так резко, что тот скрипнул.

– Она будет жить?

– Да, если снова не сорвётся. И если никто в вашем доме не считает, что детский жар лечат жареным мясом, вином и закрытыми окнами.

Женщина резко кивнула.

– Я у вас в долгу.

– Запишу.

– Я серьёзно.

Алина подняла на неё взгляд.

Да, серьёзно.

Очень.

– Тогда запомните две вещи, леди Эстор. Первое: сегодня вы сами всем скажете, кто вытащил вашу дочь. Не “повезло”, не “отошла”. Скажете прямо. Второе: если вам начнут шептать, что я опасна, безумна или не должна подходить к детям и крови – вспомните, как она дышала десять минут назад.

Леди Эстор посмотрела на спящую девочку.

Потом – на Алину.

И в её лице произошло то маленькое, но очень важное изменение, ради которого иногда и нужны такие спасения: страх уступил место выбору.

– Я скажу, – тихо произнесла она. – Всем, кому надо. И тем, кому не надо, тоже.

Вот и всё.

Ещё один камень сдвинулся.

Хорошо.

Очень.

Когда леди Эстор вышла за дверь, чтобы распорядиться о комнатах дочери и людях, Алина медленно вымыла руки в тазу. Холодная вода окрасилась травяной зеленью и слабым золотистым отблеском – от кожи девочки осыпалась какая-то странная драконья пыльца жара. Чужой мир. Опять.

Марта задумчиво смотрела на воду.

– Рано вспыхнула, – пробормотала она. – Бывает у тех, в ком кровь тонкая, а жар сильный. Если бы ещё полчаса – ушла бы глубже.

– Я поняла, – тихо сказала Алина.

– Нет, миледи. – Марта подняла на неё глаза. – Вы не поняли. Вы успели. А это здесь уже разные вещи.

Сказано было без театра.

Почти буднично.

И оттого легло глубже.

Мира принялась собирать миски и ткани. Грета – перепроверять, не слишком ли холодно у окна. Тарр уже что-то коротко объяснял стражам в коридоре. Всё возвращалось в движение.

И именно в этот момент Алина, кажется, позволила себе слишком маленькую слабость – на один вдох прикрыть глаза.

Когда открыла, Рейнар стоял ближе, чем следовало.

Очень близко.

И смотрел не на девочку.

На неё.

– Вы побледнели, – сказал он негромко.

– Спасибо. Удивительно, что после бессонной ночи, тайного склада, кухни, мальчишки с бинтами и горящего ребёнка я ещё не сияю как роза.

Уголок его рта дрогнул.

– Сядьте.

– Не надо мной приказывать сразу после победы. Это портит впечатление.

– А вы перестаньте делать вид, что не качаетесь.

Проклятье.

Опять прав.

Она уже хотела огрызнуться, когда пол под ногами и правда чуть ушёл вбок.

Совсем немного.

Но Рейнар заметил раньше, чем она успела выровняться.

Рука на локте.

Тёплая. Крепкая. Без резкости.

И опять этот проклятый, ни к чему не нужный жар под кожей.

– Я сама, – сказала Алина тише, чем планировала.

– Лжёте, – так же тихо отозвался он.

– Это уже становится нашей дурной традицией.

– У нас, кажется, их и без того слишком много.

Она подняла глаза.

Плохая идея.

Слишком близко.

Слишком усталые оба.

Слишком много между ними за эти двое суток стало не словами, а действиями. И именно это делает всё опаснее всего.

– Отпустите, – сказала она.

– Когда сядете.

– Вы невыносимы.

– Знаю.

Он подвёл её к стулу у стены. Не как беспомощную. Как человека, который довёл себя до края и всё равно попытается спорить ещё минут десять, если дать возможность.

Очень раздражающе точный мужчина.

Когда она села, он не отступил сразу.

Пальцы всё ещё касались её локтя через рукав.

И этого было достаточно, чтобы воздух между ними стал слишком плотным.

Слишком личным.

– Спасибо, – вырвалось у неё раньше, чем она успела это возненавидеть.

Рейнар посмотрел чуть иначе.

Не мягче.

Опаснее.

– За что? – спросил он.

– За окно. За то, что не спорили. За то, что не стали выносить меня из комнаты как красивую даму в обмороке.

– Ещё не вечер.

– Даже не начинайте.

Уголок его рта снова дрогнул.

И вот это уже было совсем плохо. Потому что каждый такой короткий, почти невидимый отклик делал его более живым. Более человеческим. Более… тем, к кому можно привыкнуть.

Нельзя.

Совсем нельзя.

Тарр вошёл без стука – только потому, что стукать в такой момент уже было бы излишней любезностью.

– Милорд. Мальчишка из буфетной заговорил.

Рейнар убрал руку.

Слишком быстро.

Слишком вовремя.

И всё равно кожа на локте у Алины будто ещё помнила тепло его пальцев.

– Кому носил? – спросил он.

– Не только наверх. – Тарр бросил быстрый взгляд на Алину, потом продолжил: – Часть спирта и бинтов шла в восточное крыло. Часть – в старую гостевую у башни. А ещё часть он дважды носил в дом леди Эстор во время её прошлых приездов. По приказу буфетной распорядительницы. Но мальчишка клянётся, что не знал, что внутри.

Комната на секунду застыла.

Леди Эстор.

Мать только что спасённой девочки.

Алина медленно выпрямилась на стуле.

Вот оно.

Микроповорот, которого никто не ждал, но который сразу меняет поле.

Либо девочку сейчас использовали, чтобы подставить мать.

Либо мать глубже в сети, чем кажется.

Либо сеть работала так широко, что даже те, кто не подозревал, становились её частью просто через доставку.

Рейнар смотрел на Тарра очень внимательно.

– И ещё, – добавил капитан. – У девочки в дорожной сумке нашли склянку с тем же знаком буфетной кладовой, что и на бутылках из тайного склада. Нянька утверждает, что это “успокоительный сироп от ночных страхов”, который им в прошлый приезд велели взять с собой.

Алина почувствовала, как внутри всё леденеет заново.

Вот теперь у неё не осталось даже роскоши усталости.

– Покажите, – сказала она.

Тарр протянул маленькую тёмную склянку, обёрнутую тканью. Запах она узнала сразу, едва сняла крышку.

Не тот же, что у Эльсы сейчас – нет. Но рядом. Та же школа.

Сладость. Горький подтон. Чуть-чуть ледяницы. Что-то успокоительное. И под ним – дрянь, которую детям точно не дают “от страхов” без очень особой цели.

– Это давали ребёнку? – тихо спросила она.

– Нянька говорит, по вечерам, если девочка плохо спала, – ответил Тарр.

Леди Эстор, вошедшая на последних словах обратно, побелела так резко, что даже тонкая вуаль на волосах перестала быть просто украшением.

– Что? – переспросила она. – Что это значит?

Алина очень медленно повернулась к ней.

И поняла, что врать не сможет.

Не после того, как только что держала её дочь между жаром и тьмой.

– Это значит, – сказала она, – что кто-то давно лез в организм вашего ребёнка под видом успокоения. И если вы ещё раз скажете мне, что в доме Эстор всё спокойно и никого не нужно расспрашивать, я лично вытряхну правду из каждой вашей няньки.

Леди Эстор на миг закрыла глаза.

Потом открыла.

И прежней светской женщины в ней уже почти не осталось.

– Делайте что нужно, – сказала она хрипло. – И если это шло через мой дом, я хочу знать, кто именно держал мою дочь на поводке.

Вот и всё.

Теперь против Алины и правда стало сложнее выступать открыто.

Потому что одно дело – шептать про неудобную жену генерала.

И совсем другое – когда эта неудобная жена только что вытащила из драконьей лихорадки ребёнка знатного дома и первой же нашла в её вещах подозрительную склянку.

Плохо для врагов.

Очень хорошо для неё.

А значит – ещё опаснее.

Потому что следующий удар теперь обязательно будет умнее.

И резче.

Глава 25. Приказ мужа

Первое, что Алина почувствовала после слов Тарра о склянке из вещей Эльсы, был не страх.

Злость.

Холодная, чистая, почти удобная.

Потому что, когда сеть наконец начинала показывать сразу несколько узлов, думать становилось легче. Буфетная. Восточное крыло. Тайный склад. Дом леди Эстор. Сладкий “успокоительный сироп” для ребёнка. Старая гостевая у башни, куда тоже носили спирт и бинты. И где-то между всем этим – люди, привыкшие считать чужое тело удобным местом для опытов, давления и подмены.

Эльса спала уже ровнее. Золотистый жар под кожей стих до тёплого отблеска на висках. Мира с Гретой дежурили у кровати так тихо и собранно, будто никогда в жизни не делали ничего другого. Марта сидела у стены с видом старой вороны, которой достаточно одного глаза, чтобы увидеть лишнее. Леди Эстор, бледная, но уже собранная обратно в кость и волю, не отходила от дочери. Рейнар стоял у окна. И весь его силуэт говорил ровно одно: сейчас он не в той мере настроен на мягкость, в какой вообще когда-либо был.

Алина поставила склянку на стол.

– Мне нужна старая гостевая у башни, – сказала она. – Сейчас.

Леди Эстор резко подняла голову:

– Зачем?

– Потому что мальчишка носил туда то же, что в восточное крыло. А в вещах вашей дочери лежала вот эта дрянь со знаком буфетной кладовой. И если я хочу понять, сколько времени кто-то водил вас за нос, мне нужен не ваш страх, а то место, где хранили нужное.

– Я пойду с вами, – тут же отрезала леди Эстор.

– Нет, – одновременно сказали Алина и Рейнар.

Очень слаженно.

Очень неприятно приятно.

Леди Эстор побледнела ещё сильнее, но спорить не стала. Только перевела взгляд с одного на другую и, кажется, слишком многое поняла за этот короткий миг.

– Тогда я жду ответа, – произнесла она. – И если в моей крепости, в моём доме или при моих людях годами травили ребёнка, я хочу знать имена.

– Узнаете, – сказала Алина.

Не обещанием даже. Работой.

Она уже двинулась к двери, когда голос Рейнара догнал её:

– Одни вы никуда не идёте.

Алина остановилась.

Повернулась.

– Это уже звучит как дурное предчувствие.

– Это звучит как здравый смысл.

– Нет. Это звучит так, будто вы решили, что я внезапно стала хрустальной.

– После двух суток, в которые вас пытались отравить, задушить, выставить безумной, заменить, а теперь ещё и подвязать к чужому больному ребёнку через старую схему, – да. Я решил, что хрусталь хотя бы честнее.

Марта в углу тихо хмыкнула в платок.

Хорошо.

Пусть кто-то в этой комнате фиксирует степень мужского раздражения без восторга.

– Я не собираюсь падать в обморок у башни, – сухо сказала Алина.

– Вы вообще ничего не собираетесь. Вы просто доводите себя до края, а потом удивляетесь, что кто-то это замечает.

– Это уже становится вашей любимой темой.

– А вы – моей любимой головной болью.

Слова прозвучали слишком быстро.

Слишком живо.

И на секунду тишина в комнате стала совсем другой.

Не про ребёнка.

Не про склянку.

Не про сеть отравителей.

Проклятье.

Леди Эстор очень разумно опустила глаза на дочь. Марта – ещё разумнее – начала сосредоточенно перебирать какие-то листья в мешочке, хотя до этого они её совершенно не волновали.

Рейнар первым отвернулся к двери.

– Тарр, двоих вперёд. Двоих назад. И никого без моего приказа к ней не подпускать.

К ней.

Не к леди.

Не к жене.

Хуже.

Гораздо хуже.

Тарр кивнул так, будто уже давно ждал именно такого распоряжения.

Старая гостевая у башни встретила их пылью, закрытыми ставнями и тем видом запустения, который люди часто считают пустотой.

Алина – никогда.

Потому что запустение лжёт не хуже хорошей горничной. У по-настоящему брошенной комнаты есть один запах. У комнаты, которую используют тайно, – другой. Там всегда остаётся слишком свежий воздух в углах, слишком новый след на пыли, слишком неслучайно сдвинутая вещь.

Здесь пахло холодным камнем, воском и старой лавандой, которой давно пытались перебить что-то более грубое.

И ещё – сладковатым сиропом.

Тем самым.

Слабым остатком.

Уже почти ушедшим.

Алина остановилась у порога.

– Окна не открывали, – тихо сказала она. – И здесь кто-то пил. Часто.

Тарр двинулся первым, проверяя ставни, сундуки, нишу у камина. Стража осталась у дверей. Рейнар не вошёл глубоко, но и не остался в коридоре – встал так, чтобы видеть всё и сразу.

Очень удобно.

Очень раздражающе.

Комната сама по себе была ничем не примечательна: узкая кровать, стол, два кресла, старая ширма, небольшой шкаф, пустой умывальный таз. Но ровно в этой пустоте и жила неправда. На столе стоял кувшин с водой – не вчерашней, а сменённой недавно. На подоконнике лежала тонкая плёнка пыли, сбитая у самого края, словно туда кто-то часто ставил локти. В шкафу висело одно детское тёплое одеяло, хотя никто “официально” здесь не жил.

Алина подошла к столу, провела пальцем по дереву. Чисто в одном месте. Грязнее вокруг.

– Склянку держали здесь, – сказала она. – И не одну.

Тарр уже открыл нижний ящик.

Внутри лежали ложка, маленькая мерная чашка и две салфетки с буфетной меткой.

Вот и всё.

Линия подтвердилась.

– Нянька, – тихо произнесла леди Эстор, которая всё-таки не послушалась и пришла следом, остановившись у дверей. – Катарина всегда говорила, что ночами Эльсу лучше держать не в главных покоях, если у неё тревожный сон. Что в башне тише. Что там прохладнее для детской головы.

Алина медленно обернулась.

– И вы разрешали?

Вопрос вышел жёстче, чем следовало.

Но леди Эстор не отшатнулась.

– Разрешала, – ответила она. – Потому что думала, что это забота.

Хорошо.

Плохо.

Честно.

Алина уже собиралась спросить про няньку дальше, когда Тарр коротко свистнул:

– Миледи.

За ширмой, в узкой щели между стеной и шкафом, нашёлся маленький глиняный кувшин. Плотно закупоренный. Ещё один – пустой. И свёрток с детскими тряпицами, пропитанными тем же сладким запахом.

– Они не просто давали сироп, – сказала Алина, едва понюхав ткань. – Они держали запас здесь. Чтобы мать не видела, сколько уходит.

Леди Эстор закрыла глаза.

На один удар сердца.

Потом открыла уже совершенно другими.

– Катарину ко мне, – тихо сказала она.

– Нет, – отрезал Рейнар. – К Тарру.

Женщина резко повернула голову:

– Это мой человек.

– Уже нет, – так же спокойно ответил он. – И, судя по тому, что я вижу, давно.

Воздух в комнате натянулся ещё туже. Хорошо. Пусть.

Леди Эстор побледнела, но промолчала.

Алина прошла к окну. Пальцем сдвинула край ставни. На нижней раме снаружи – свежая царапина. Не новая. Но и не годичной давности.

– Здесь что-то подавали снаружи, – сказала она. – Или принимали. Корзину, бутылки, свёртки.

Тарр выглянул.

– Под стеной узкая тропа к заднему двору и конюшенному ходу.

– Удобно, – тихо заметила Алина. – Очень удобно, если хочешь не светить лишние поставки через главные коридоры.

Рейнар молча подошёл ближе.

Слишком близко.

Настолько, что она снова почувствовала его тепло плечом, хотя они не касались друг друга.

– Возвращаемся, – сказал он.

Алина резко вскинула голову:

– Нет.

– Да.

– У нас есть комната, сироп, тряпки, ход под окном и нянька, которую уже следовало бы трясти.

– И у нас есть вы, – отрезал он, – которая почти не стоит, но делает вид, что это вопрос вкуса.

– А у нас ещё есть люди, которые прямо сейчас поймут, что цепь раскрывается, и начнут жечь следы.

– Уже начали.

Она моргнула.

Рейнар посмотрел не на неё – на Тарра.

Капитан коротко кивнул:

– Только что донесли. На дальнем бельевом дворе вспыхнул сарай. Похоже, пытались спалить старое тряпьё и книги прихода.

Вот так.

Конечно.

Слишком предсказуемо, чтобы успокаивать.

Алина уже шагнула к двери.

– Тогда тем более нельзя сидеть.

И именно в этот момент под окном что-то мелькнуло.

Не движение человека даже.

Короткий отблеск.

Стекло.

И тело Алины среагировало раньше мысли.

– Вниз! – крикнула она.

Сама же не успела.

Рейнар успел.

Одним рывком он схватил её за талию и дёрнул к себе так резко, что мир перевернулся не хуже, чем в момент попаданства. В ту же секунду в раму врезалась маленькая стеклянная колба. Разбилась с сухим звоном. Комнату ударило горьким дымом.

Ледяница.

Но не только.

Сладость под ней. Тяжёлая, липкая, усыпляющая.

Проклятье.

Стража среагировала мгновенно. Тарр рявкнул что-то в коридор. Один из солдат вылетел наружу к тропе. Леди Эстор пригнулась за креслом, ругаясь совсем не по-дворцовому.

А Алина оказалась прижатой к Рейнару так близко, что не осталось ни пространства, ни воздуха, ни права делать вид, будто она этого не чувствует.

Его рука на талии.

Вторая – у её плеч, закрывая, удерживая, почти заслоняя целиком.

Слишком сильно. Слишком надёжно. Слишком не туда отозвалось тело в момент, когда следовало думать только о яде.

– Не дышите, – сказал он ей прямо в волосы.

Низко. Жёстко. Совсем рядом.

Она кивнула, стараясь не думать о том, что его грудь сейчас прижата к её спине, а ладонь держит так, будто отпускать уже не собираются.

Дым рассеивался медленно. Не смертельный объём – скорее на быстрое оглушение, сон, слабость. Но если бы колба разбилась у её ног без предупреждения, она бы уже валялась на полу.

Вот и новое покушение.

Умнее, чем прежде.

Тоньше.

– Живы? – резко спросил Тарр.

– Да, – отозвался Рейнар.

– Миледи? – одновременно с ним выдохнула леди Эстор.

– Пока да, – сказала Алина слишком хрипло. – Но если вы все сейчас начнёте орать, я умру от этого раньше, чем от дыма.

Рейнар отпустил её не сразу.

Очень не сразу.

И, как назло, именно в эту затянутую секунду она с поразительной ясностью поняла две вещи.

Первая: он испугался.

Не красиво. Не театрально. Животно и зло.

Вторая: ей было почти страшно приятно, что в момент удара он подумал не о себе.

Проклятье.

Вот этого нельзя было допускать совсем.

Наконец он отступил на шаг.

Лицо стало уже не просто холодным – выжженным изнутри той самой яростью, которой позавидовал бы любой палач.

– Кто бросил? – спросил он.

Один из солдат влетел обратно.

– Мальчишка, милорд! Лет четырнадцати! С крыши дровяного навеса. Мы почти взяли, но он спрыгнул на нижний ход. Уходит к южной стене!

Рейнар дёрнулся к двери.

Алина схватила его за рукав прежде, чем успела подумать, как это выглядит со стороны.

– Нет.

Он резко посмотрел вниз – на её руку.

Потом ей в лицо.

– Уберите.

– Нет, – повторила она. – Не вы.

– Он только что бросил в вас дым.

– Именно. И если вы сейчас сорвётесь за ним сами, все поймут, что попали в самую точку.

Его взгляд стал совсем опасным.

– Вы предлагаете мне стоять?

– Я предлагаю вам думать, а не убивать первым импульсом.

Тарр очень разумно молчал.

Леди Эстор – тоже.

Потому что между ними сейчас стоял не только дым.

Власть.

Страх.

Злость.

И её пальцы на его рукаве, которые следовало бы убрать уже секунду назад, но она не убирала.

Рейнар наклонился чуть ближе.

Слишком.

– Я запрещаю вам покидать крепость, – тихо сказал он.

Вот так.

Не “пока”.

Не “до вечера”.

Запрещаю.

Приказ мужа. Генерала. Дракона. Мужчины, который только что поймал её в полёте от дыма и теперь решил, что этого достаточно, чтобы замкнуть вокруг неё стены.

У Алины внутри всё обожгло мгновенным, почти яростным протестом.

– Что?

– С этой минуты без моего разрешения вы не выходите за стены. Ни в предместье, ни в башенный двор, ни к дому Эстор, ни за травами, ни за повитухами, ни за чёртом в юбке. Только крепость.

– Вы с ума сошли.

– Нет. – Голос его стал ещё тише. Хуже. – Это вы упорно пытаетесь влезть в каждую дыру, из которой по вам стреляют.

– По мне не стреляли.

– Жаль, что вы спорите о форме покушения, а не о сути.

– Я не вещь, которую можно запереть в сундук!

– А я не намерен смотреть, как вас выносят за ворота во второй раз.

Тишина упала резко.

Леди Эстор отвернулась к окну.

Тарр выдохнул сквозь зубы.

Стража за дверью, кажется, вообще перестала существовать.

Алина смотрела на Рейнара и чувствовала, как под рёбрами сталкиваются сразу две правды.

Он не пытался унизить её.

Он действительно хотел защитить.

И именно поэтому приказ ощущался ещё хуже.

Потому что клетка, выстроенная из заботы, всё равно остаётся клеткой.

– Вы не имеете права, – сказала она тихо.

– Имею.

– Потому что муж?

– Потому что здесь хотят вашей смерти.

– И потому вы решили облегчить им задачу, заперев меня так, чтобы я сама сошла с ума?

В его лице что-то дёрнулось.

Боль? Ярость? То место, где она снова ударила слишком близко к прежней Аделаиде?

Хорошо.

Пусть.

– Не повторяйте это слово со мной, – очень тихо сказал Рейнар.

– Какое? “Сошла”? Или “заперев”?

– Оба.

Вот так.

Она хотела сказать ещё что-то острое, точное, жестокое.

Но слишком ясно помнила его руку у своей талии секунду назад.

И то, как он сказал “не дышите”.

И то, как в глазах у него мелькнул не приказ, а страх.

Проклятье.

Это всё только портило.

– Хорошо, – выдохнула она. – Тогда по-взрослому. Что вы называете “не покидать крепость”? Я заперта в покоях? В одном крыле? Под конвоем до уборной?

Уголок его рта не дрогнул.

– Вы можете ходить по крепости там, где мне известно. Лазарет, кухня, ваша лечебница, внутренние дворы под охраной. Но за ворота – нет.

– Это всё равно клетка.

– Это охрана.

– Для вас.

– Для вас.

– Не решайте за меня!