Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 38 страниц)

Глава 12. Ненужные жёны и забытые дети

– Та, кого стоило бы допросить ещё вчера.

Слова Рейнара повисли в тесном кабинете тяжело и точно.

Не как запоздалое признание ошибки.

Как приговор самому себе.

Алина смотрела на дверь, за которой исчез винный плащ Хельмы Равенскар, и ощущала, как в груди медленно, упрямо поднимается злость. Не горячая, не слепая. Та самая, полезная, на которой можно держать руки ровными, голос – спокойным, а решения – точными.

Очень своевременная злость.

Потому что за дверью всё ещё стояли женщины с детьми, солдаты с плохо сросшимися костями, прачки с разъеденными щёлоком ладонями и мальчишки, которых никто никогда не спрашивал, где у них болит, пока они не падали прямо в грязь.

И если Хельма пришла сюда напомнить, кому принадлежит порядок, то Алина уже видела слишком много этого порядка, чтобы впечатлиться.

Она взяла чистое полотно, вытерла руки и, не глядя на Рейнара, сказала:

– Тогда вы зря теряете время здесь.

Он повернул голову.

– Вот как.

– Если вы правда поняли, кто она, идите и начинайте действовать. А я буду делать то, чего в этом доме, кажется, не умеет никто, кроме меня.

– Спасать тех, кого удобно не замечать?

Она вскинула на него взгляд.

Опасно.

Потому что он попал слишком точно.

И потому что его голос прозвучал не насмешкой. Знанием.

– Именно, – ответила Алина.

Он смотрел ещё секунду. Потом медленно кивнул. Но не ушёл.

Конечно.

– У вас жар снова поднимется к вечеру, если вы будете стоять у двери с видом личной карающей судьбы, – сказала она. – И тогда я решу, что сделка была заключена с человеком без мозгов.

– А если я оставлю вас одну, – тихо отозвался он, – к вечеру вы соберёте вокруг себя полк сирот, три десятка солдат и половину женщин из предместья. И враг получит ещё больше удобных целей.

Это было сказано слишком спокойно, чтобы можно было отмахнуться.

Алина на миг прикрыла глаза.

Да.

Вот в этом и была новая опасность. Она начала становиться не просто неудобной. Нужной. А нужных бьют больнее.

– Тогда не стойте у двери, – сказала она. – От этого людям только страшнее. Пусть Тарр поставит порядок, а вы идите перевязываться и подумайте, как допрашивать Хельму так, чтобы она не умерла раньше времени от собственной гордости.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Вы очень верите, что я способен сохранить ей жизнь.

– Я очень надеюсь, что вы хотя бы попытаетесь. Мне ещё нужны ответы.

Он смотрел дольше, чем следовало.

Слишком долго для разговора при чужих ушах.

Потом всё же оттолкнулся от косяка.

– Капитан остаётся у двери. К вечеру пришлю вам ещё двоих. И ни один человек из предместья не входит в верхнее крыло без досмотра.

– Прекрасно. А теперь – вон.

– Вы начинаете злоупотреблять положением.

– Я врач. Мне положено.

– Нет. Вам, – он чуть наклонил голову, – положено куда меньше, чем вы уже успели взять.

Вот так.

Тихо. Низко. Почти лениво.

И, разумеется, именно поэтому по коже снова прошла эта предательская волна тепла, за которую Алине хотелось стукнуть себя чем-нибудь тяжёлым.

– Идите, милорд, – сказала она холоднее, чем чувствовала. – Пока я не решила, что в вашем случае лучшее лечение – тишина.

На этот раз он всё-таки ушёл.

Тарр занял его место у двери сразу – шире плеч, каменнее лица и безопаснее для её нервов. Намного.

– Следующая, – сказала Алина.

В кабинет вошла женщина лет тридцати. Молодая ещё, но уставшая так, будто жизнь уже дважды прошлась по ней сапогами. Тёмный выгоревший платок, потрёпанный плащ, руки красные от холода. За юбку цеплялась девочка лет пяти с тонкими косичками и огромными глазами. А на руках у женщины спал мальчик постарше – худой, горячий, с кашлем, который даже во сне дёргал всё маленькое тело.

Женщина остановилась у порога и тут же попыталась присесть слишком низко.

– Не надо, – резко сказала Алина. – Садитесь лучше. И ребёнка сюда.

Та послушалась не сразу. Сначала бросила быстрый взгляд на дверь – на Тарра, на стражу, на коридор. Как будто до конца не верила, что её действительно пустили сюда, а не позвали для чужой насмешки.

Потом всё-таки села.

– Как зовут? – спросила Алина, беря мальчика на руки.

– Меня – Рада, миледи. Его – Тим. А это Мила.

Девочка только крепче вцепилась в юбку матери.

Алина коснулась лба мальчика. Горячий. Горло раздражённое. В груди хрипит, но не глубоко. Сколько дней? Чем поили? Где спит? Чем топят? Всё это она выспрашивала уже почти машинально, пока Мира записывала и подавала чистую ткань.

– Муж где? – спросила Алина, услышав, что у Рады двое детей и оба третий месяц мёрзнут в одной комнате над лавкой.

Женщина опустила глаза.

– На службе, миледи.

– На какой?

Пауза.

Очень короткая.

И потому слишком красноречивая.

– Был, – тихо сказала она. – На западной линии. Его уже полгода как нет. А пайка осталась половинная. Сказали, без бумаги о смерти не положено полное довольствие. А бумагу кто мне даст?

Вот.

Вот и оно.

Ненужные жёны.

Те, чьи мужчины ушли на войну, умерли, пропали, не вернулись – а сами женщины остались в серой зоне между “ещё жена” и “уже никто”. Ни вдова по закону, ни жена по факту. Просто удобная дыра в ведомостях.

Алина почувствовала, как внутри снова холодеет.

Не от жалости.

От слишком понятного узнавания.

Системы лгут одинаково в любом мире. Просто слова у них разные.

– Кто выдаёт довольствие семьям? – спросила она, не оборачиваясь.

Тарр у двери ответил сразу:

– Интендантский двор. Через хозяйственную канцелярию и списки караульных.

– Прекрасно, – сказала Алина. – Значит, к вечеру мне нужны эти списки.

Рада подняла голову так резко, будто не поняла.

– Миледи… не надо. Я не за этим пришла. Я только хотела, чтобы вы на Тима посмотрели. Он ночью свистит грудью, а старый лекарь велел ждать, пока “само либо прорвётся, либо пройдёт”.

Освин у стола очень разумно сделал вид, что это высказывание не про него и вообще он родился вчера.

– У Тима не должно ничего “прорываться”, – сухо ответила Алина. – У Тима должен быть тёплый воздух, не душная копоть, приподнятая подушка и мать, которой не приходится выбирать между углём и кашей.

Рада смотрела на неё как на чудо. Или безумную. Или на то и другое сразу.

Алина уже привыкала к этому взгляду.

Она дала короткие назначения, велела Мире отмерить немного настоя, показала, как растирать грудь ребёнку и как держать его ночью, чтобы легче отходила мокрота. Потом посмотрела на девочку.

Та стояла слишком тихо.

Слишком.

– А у тебя что? – мягче спросила Алина.

Девочка ещё сильнее вжалась в мать.

Рада покраснела.

– У неё ничего, миледи. Просто… слабость.

Ложь.

Не злая. Стыдливая.

Алина села ниже, чтобы оказаться с ребёнком на одном уровне.

– Мила, покажи руки.

Девочка не шевельнулась.

Тогда Алина просто протянула ладонь.

– Давай так. Сначала я покажу свои.

Она раскрыла пальцы.

Мила помедлила.

Потом всё-таки вытащила руки из складок юбки.

На запястьях темнели старые желтоватые пятна. Синяки.

Не свежие. Но слишком правильные, чтобы быть случайными.

Алина подняла глаза на мать.

Рада побледнела.

– Это не я, миледи, – прошептала она сразу. – Не я, клянусь. Это свёкор. Когда пьёт. Он говорит, если мой муж не вернулся, то кормить нас за просто так никто не обязан…

В кабинете стало очень тихо.

Освин перестал шуршать бумагами.

Мира застыла с ложкой в руке.

Даже Тарр у двери выпрямился чуть жёстче.

Алина почувствовала, как по позвоночнику поднимается медленная, глухая ярость.

Забытые дети.

Ненужные жёны.

И дом, в котором это считается бытовой мелочью, пока мальчик не задыхается во сне, а девочка не начинает прятать руки.

– Ты уйдёшь сегодня не к нему, – сказала Алина.

Рада моргнула.

– Миледи?..

– Сегодня ты с детьми ночуешь не у него. Капитан?

Тарр понял сразу.

– Найдём место при нижнем дворе или у прачек, – сказал он. – На одну ночь – точно.

– Не на одну, – ответила Алина. – Пока я не разберусь, кто и как выдаёт довольствие семьям пропавших.

Рада всхлипнула и тут же зажала рот ладонью, будто боялась этим нарушить право находиться здесь.

– Не реви, – устало сказала Алина. – Лучше запомни всё, что я сказала по Тимy. И завтра – снова ко мне.

Женщина закивала так быстро, что мальчик у неё на руках тихо застонал во сне.

Когда они вышли, кабинет будто стал ещё теснее.

Потому что теперь в нём лежали не только раны, ожоги и кашли.

Теперь здесь поселилась правда о том, как живут те, на ком держатся крепости, пока мужчины играют в войны и порядок.

– Следующая, – сказала Алина.

Поток не иссякал.

Одна за другой шли женщины. С детьми. Без детей. С руками, разъеденными щёлоком. С тяжёлой усталостью под глазами. С тихими “у меня не болезнь, миледи, так, женское”. С младенцами, у которых колики от холодной воды. С девочками, которых рано затянули в тугие корсеты “чтобы осанка была благородной”. С юными служанками, которым объяснили, что обморок от голода – это слабость характера. С солдатскими жёнами, которые зашивают мундиры ночью, а днём таскают воду и делают вид, будто им не больно.

И каждый раз за внешне разными жалобами Алина видела одно и то же.

Их не лечили.

Их терпели.

Пока не становилось слишком поздно.

К середине дня у двери уже не стояли – сидели на принесённых из коридора ящиках. Кто-то из прачек притащил кипяток. Кухаркина невестка оставила горшок с тёплой кашей для детей. Мальчишка из лазарета стал записывать, кто за кем. Освин, сам того не замечая, начал повторять её слова пациентам почти правильно.

Кладовка окончательно перестала быть кладовкой.

И насмешка – тоже.

Когда очередная женщина – молодая, с младенцем на перевязи и воспалённым запястьем – вышла, Мира тихо сказала:

– Миледи… они уже не из крепости идут.

– Я заметила.

– И будут ещё.

– Тем лучше.

– Вас же это не пугает?

Алина посмотрела на неё.

Потом – на дверь, за которой шептались женщины.

Потом – на стол, на ключи, на записи, на тазы, на лён.

– Пугает, – честно сказала она. – Но не это.

Мира поняла.

И потому ничего не ответила.

Только пододвинула ближе очередную стопку чистой ткани.

Хорошая девочка.

Очень.

Днём пришёл Лорн снова – не за своей раной, а привёл молодого солдата с рассечённой ладонью.

– Миледи, – сказал он с той смешной прямотой, которая бывает у ещё совсем юных мужчин, – этот дурак хотел в лазарет сперва, но я велел не тратить время.

– Как трогательно, – сухо ответила Алина. – Ещё пара таких решений – и я начну брать с тебя оплату помощником.

Лорн покраснел, но был слишком горд, чтобы это скрывать.

– Я бы согласился, миледи.

– Не льстись. Ты пока и табурет ровно носишь с трудом.

Но внутри всё равно стало теплее.

Потому что это и была первая настоящая поддержка. Не вымученная вежливость. Не страх перед титулом. Не приказ генерала.

Выбор.

Люди начали вести друг друга сюда сами.

И это уже не отнять одним окриком в столовой.

К вечеру в кабинет снова заглянул Рейнар.

На этот раз он не стоял у двери долго. Просто вошёл и замер, оглядывая комнату, которая ещё вчера пахла мышами, а теперь – горячей водой, мылом, вином, детской кашей и человеческой надеждой.

Очень странный запах для крепости.

Очень правильный.

Он увидел всё сразу. Ящики у стены. Женщину из предместья, кормящую ребёнка у окна. Освина, который уже не спорил, а писал под диктовку. Тарра у двери, переставшего делать вид, будто он здесь случайно. И Алину, которая, уставшая до дрожи в пальцах, перевязывала руку юной кухонной девчонке и при этом спокойно отдавала распоряжения так, будто делала это в этой комнате всю жизнь.

Он ничего не сказал сразу.

Просто смотрел.

И от этого у неё привычно вспыхнуло раздражение. Потому что этот мужчина слишком часто молчал именно в те моменты, когда его взгляд становился опаснее слов.

– Что? – спросила Алина, не поднимая головы от перевязки.

– Ничего.

– Ложь.

– Хорошо. – Он медленно прошёл внутрь. – Я пытаюсь понять, как вы успели превратить чулан в сердце крыла.

В кабинете стало тише.

Не мёртво.

Но ощутимо.

Даже дети у стены перестали шуршать.

Алина подняла глаза.

– Сердце, милорд, вообще-то есть у людей, а не у крыльев.

– Сомнительная новость для этой крепости.

Уголок её рта дрогнул.

Против воли.

Очень не кстати.

Она закончила перевязку девчонке, велела ей не мочить руку и только потом выпрямилась.

– Вы что-то узнали?

Рейнар коротко кивнул.

– По довольствию семей пропавших. Бумаги тормозили не в интендантском дворе.

– А где?

– В северной канцелярии хозяйства. Под подписью Хельмы Равенскар.

Тишина стала холодной.

Рада, сидевшая у стены с детьми, побледнела так сильно, что даже губы побелели.

Вот оно.

Не просто слова.

Не просто “дом не любит, когда ломают порядок”.

Конкретная рука.

– Значит, она не только знала, кого в доме удобно забывать, – тихо сказала Алина. – Она на этом стояла.

– Да.

Рейнар смотрел только на неё.

И в этом взгляде была уже не просто поддержка. Что-то опаснее. Признание того, что теперь они действительно по одну сторону.

Не любовники. Не супруги в красивом смысле. Не союзники по нежности.

Скорее два человека, которые слишком глубоко влезли в одну и ту же гниль и теперь уже не могут выбраться поодиночке.

Очень опасная близость.

– Тогда, – сказала Алина, – с этого вечера у меня будут бесплатные часы приёма для женщин и детей. Из крепости и предместья. По два дня в неделю. Отдельно от солдат.

Освин у стола замер.

Тарр медленно повернул голову.

Мира широко раскрыла глаза.

Рейнар не шелохнулся.

– Вы не просите, – тихо заметил он.

– Нет. Я ставлю перед фактом.

– Смело.

– Практично. Иначе они так и будут приходить украдкой, пока кто-нибудь снова не решит, что это слишком шумно.

Он молчал.

Алина выдержала взгляд.

– Мне нужна лавка у входа. Ещё два таза. Ширма. Запись по дням. Чистая вода отдельно для детей. И женщина у двери, не солдат, иначе половина матерей так и останется в коридоре.

– Уже выбрали, кто это будет?

– Ивона. Или старшая прачка Грета, если Ивона не занята на книгах.

Рейнар очень медленно кивнул.

– Будет.

В кабинете кто-то тихо выдохнул.

Не от страха.

От облегчения.

Потому что слышали все.

Бесплатный приём.

Не милость разовая.

Право прийти.

Право быть осмотренной, не упав в ноги.

Право привести ребёнка не тайком.

И именно в эту секунду Алина поняла: вот она, первая искренняя поддержка, о которой даже не просила.

Не любовь дома.

Не дружба.

Просто люди, которые вдруг поняли, что она им нужна, и поэтому будут за неё держаться.

Иногда этого более чем достаточно.

– Спасибо, милорд, – сказала она.

Совсем тихо.

Редко.

Он заметил.

Конечно.

И в золотых глазах на миг вспыхнуло что-то тёплое и очень опасное.

– Не привыкайте, – ответил он так же тихо.

– К чему? К порядочным поступкам?

– К тому, что я говорю вам “да” так быстро.

– Боюсь, это уже случилось.

На этот раз он всё-таки усмехнулся.

Коротко. Тёмно. Почти хищно.

И от этой усмешки воздух в бывшей кладовке снова стал теснее.

Плохо.

Очень плохо.

Потому что рядом с ним она всё чаще забывала, что именно должно злить больше: его характер или то, как легко он начинает вписываться в её новый мир.

Он развернулся к двери, но у порога остановился.

– Аделаида.

– Что ещё?

– С этого часа у входа в ваше крыло будет сидеть старуха из предместья. Та, что пришла “посмотреть на миледи, что не боится гноя”.

Алина моргнула.

– Зачем?

– Потому что она уже отогнала двоих любопытных мальчишек и одну слишком разговорчивую служанку, пока вы занимались ребёнком. И делает это лучше половины стражи.

В кабинете прошёлся сдержанный смешок.

Даже Мира спрятала улыбку.

Алина медленно качнула головой.

– Вот, значит, как набирается моя первая охрана.

– У вас странные методы вербовки.

– У меня просто нормальные пациенты.

– Сомнительное утверждение.

– А у вас сомнительная температура, милорд. Вы перевязку менять когда собираетесь?

Он посмотрел на неё через плечо.

Слишком спокойно.

Слишком прямо.

– Когда врач освободится.

И ушёл.

Алина только тогда поняла, что половина кабинета смотрит уже не на дверь, а на неё.

Проклятье.

– Следующая, – сухо сказала она. – И если кто-то сейчас начнёт улыбаться, я найду ему лишнюю работу.

Но улыбки всё равно остались.

Тихие. Настоящие. Без страха.

И именно это почему-то грело сильнее камина.

Глава 13. Старый лекарь объявляет войну

К вечеру кабинет уже не напоминал ни кладовку, ни насмешку.

Он пах горячей водой, мылом, вином, лихорадкой, детским потом, свежим льном и той особой надеждой, которая всегда приходит слишком тихо, чтобы сразу заметить её, но слишком упрямо, чтобы потом выгнать. За дверью то и дело шаркали ноги, шептались женщины, кашляли дети, ругались вполголоса солдаты. На подоконнике остужался очередной кувшин. У стены стояли два ящика вместо скамьи. На крюке у двери висел серый платок старухи из предместья – теперь она действительно сидела у входа, как злая древняя ворона, и с необычайным удовольствием отгоняла всех, кто лез без очереди.

Алина устала так, что плечи ныло уже не меньше, чем у её драгоценного генерала.

Но усталость была правильной.

Не той, от которой человек разваливается внутри. А той, в которой есть смысл.

Она закончила перевязывать ладонь молодому солдату и только потянулась за чистым полотном, когда услышала знакомое шипение.

Не чайник.

Не кипящая вода.

Голос.

– Не давайте себя морочить, – донеслось из коридора сухо, раздражённо, достаточно громко, чтобы услышали все. – У дам бывают причуды. Сегодня ей нравится играть в лекаря, завтра – в святую. А раны и горячку этим не лечат.

Освин.

Алина медленно выпрямилась.

Мира у стола застыла. Старая женщина у двери цыкнула, как сердитая птица. За порогом кто-то неловко кашлянул. Шёпот в очереди мгновенно притих, как всегда бывает, когда люди чувствуют приближение скандала.

Вот и началось.

Не рано.

Даже поздно.

Она знала, что это придёт. Слишком быстро росла очередь. Слишком легко люди начали выбирать её. Слишком очевидно таял старый порядок, в котором можно было велеть ждать до обеда, прикрывать грязный лён рассуждениями о военных условиях и смотреть на женщин с детьми как на надоедливый довесок к крепости.

Освин вошёл сам.

Без поклона, который раньше выдавливал из себя при Рейнаре. Без услужливой дрожи. Лицо бледное, с серыми тенями у рта. На подбородке дёрнулся мускул – верный признак человека, который уже давно спорит сам с собой и наконец выбрал плохую сторону.

В руках он держал деревянный ящичек с пузырьками и инструментами.

Слишком демонстративно.

– Миледи, – сказал он. – Раз уж вы взяли на себя труд лечить всех подряд, я счёл нужным принести настоящие лекарские средства. А то, боюсь, одним кипятком и вашим… вдохновением дело не ограничится.

По очереди прокатился тревожный вздох.

Алина опустила полотенце на стол.

– Как мило. Вы решили помочь?

– Решил не дать вам угробить половину гарнизона и всех женщин из предместья заодно.

Мира тихо ахнула.

Старая женщина у двери выпрямилась.

Алина смотрела на Освина спокойно. Даже слишком спокойно. Это всегда пугало людей больше, чем вспышка.

– Выберите тон поумнее, – сказала она. – Или я решу, что вы от зависти начали терять остатки профессиональной речи.

Освин усмехнулся. Нехорошо. Почти с облегчением – будто ждал, когда она даст повод развернуться шире.

– Профессиональной? – переспросил он. – Это сильно сказано для женщины, которая вчера ещё лежала в своих покоях после очередного нервного припадка, а сегодня уже распоряжается лазаретом, будто вышла из академии лекарей.

Он сказал это специально.

Громко.

Чтобы слышали все: и солдаты у двери, и женщины с детьми, и мальчишка из лазарета, и прачки, уже привыкшие считать этот кабинет безопасным местом.

Плевок в порядок.

И ещё – проверка. Сколько в этом новом доверии держится на тонком льду.

Алина медленно скрестила руки на груди.

– Продолжайте, – сказала она. – Раз уж решили выставить себя дураком при свидетелях, сделайте это основательно.

Уголок его рта дёрнулся.

– С радостью. – Он поставил ящик на край стола. – Люди должны знать, миледи, что одно дело – промыть ссадину или разрезать нарыв, чтобы покрасоваться перед солдатами. А другое – лечить по-настоящему. Вы не обучены. Не лицензированы. Не приносили присяги лекарской гильдии. Вы просто жена генерала с опасной склонностью к вмешательству. И если завтра кто-то умрёт под вашей рукой, в этом не будет ничего удивительного.

Тишина стала тяжёлой.

Плотной.

Та самой, в которой решается не только спор, но и судьба доверия.

Алина очень отчётливо увидела: он не просто зол. Он испуган. И страх у него не за людей. За себя. За своё место. За право быть единственным, кто здесь называет себя лекарем.

Хорошо.

Страх делает глупее.

– Ты уже договорил? – спросила из-за двери старуха из предместья неожиданно звонко. – Или ещё будешь квакать, пока у детей жар?

Несколько женщин за её спиной нервно хихикнули и тут же осеклись.

Освин резко обернулся.

– Ты кто такая, чтобы…

– Я та, кому ты три недели назад велел мазать внучке ожог свиным салом и молиться, – отрезала старуха. – А миледи потом отмыла, перевязала и велела не слушать дураков.

По коридору пошёл гул.

Тихий.

Опасный.

Не смех ещё. Но уже то движение толпы, которое начинает пахнуть выбором.

Освин побелел сильнее.

И от этого стал только злее.

– Простолюдье всегда любит цирк, – бросил он. – Им подавай громкие слова и красивые жесты. А потом они несут на кладбище детей, которых лечили добротой вместо науки.

Вот теперь Алина подошла к нему сама.

Не быстро. Не резко.

Почти лениво.

Чтобы он успел понять – она не отступит и не начнёт оправдываться, как полагалось бы правильной женщине в этом доме.

– Наука, – повторила она тихо. – Это когда инструменты валяются рядом с грязными бинтами? Когда гнойную рану держат пять дней под тряпкой? Когда ребёнку со свистящей грудью велят ждать, пока “само пройдёт”? Когда женщин с кровью и жаром отправляют домой, потому что “это женское”? Очень удобная у тебя наука, Освин.

Он дёрнулся.

Его имя без титула прозвучало как пощёчина.

– Не смейте…

– Что? – Она наклонила голову. – Называть вещи своими именами? Прости, это у меня дурная привычка.

– Вы не имеете права вести приём без гильдейского знака!

– А ты имел право калечить людей с этим знаком или без него?

Он сжал кулаки.

У Алина внутри шевельнулось холодное удовлетворение.

Почти.

Ещё чуть-чуть.

Он уже на грани того, чтобы перестать думать и начать ошибаться вслух.

– Миледи! – вдруг подал голос кто-то из коридора. – Там мальчику плохо!

Тон изменился сразу.

Это уже не было частью спора.

Слишком высокий, сорванный женский голос. Настоящий страх.

Алина метнулась к двери прежде, чем Освин успел вставить ещё хоть слово.

В коридоре, на скамье у стены, полулежал мальчик лет семи. Тот самый из предместья, которого утром она уже видела мельком с матерью: тощий, с большими глазами и затяжным кашлем. Теперь он судорожно хватал воздух, но вдох не доходил до конца. Губы начали синеть. Мать стояла рядом белая, беспомощная, с мокрыми от слёз щеками.

– Сколько времени? – резко спросила Алина, опускаясь перед ребёнком.

– Да только что… – выдохнула женщина. – Он кашлял, а потом как будто… как будто закрылся весь…

Круп.

Или тяжёлый отёк горла после инфекции.

Очень плохо.

Но не безнадёжно.

– Мира, горячую воду. Немедленно. Тарр! – крикнула она, не оборачиваясь.

Капитан возник в конце коридора почти мгновенно.

– Да, миледи?

– Всех от двери на три шага назад. Окно открыть. Никого не подпускать.

– Сделаю.

– Освин, – сказала Алина резко, – если в твоём ящике есть что-то с корой серебряной ивы или горькой мятой в спирте, сюда. Сейчас.

Он стоял у порога, и на лице у него впервые за всё время не было злости. Только колебание.

Людям вроде него проще смотреть, как кто-то умирает по его правилам, чем помогать спасать по чужим.

И это Алина поняла слишком ясно.

– Быстро! – рявкнула она так, что даже Тарр на миг замер.

Освин вздрогнул и метнулся к своему ящику.

Хорошо.

Потом решим, как именно я тебя раздавлю.

Алина взяла мальчика на колени, усадила выше, одной рукой поддерживая затылок, другой – аккуратно открывая рот. Горло отёчное. Сухой лающий кашель накануне, теперь уже затруднённый вдох. Нужен пар. Тепло. И если есть хоть что-то против спазма – сейчас.

Мать дрожала рядом так сильно, что стучали зубы.

– Смотри на меня, – сказала Алина ей, не отрываясь от ребёнка. – Не реви. Дыши сама. Он слышит тебя.

Женщина судорожно кивнула.

Мира принесла таз с горячей водой так быстро, что пар плеснул ей на руки. Тарр уже оттеснил очередь к стене. Коридор очистился. Остались только воздух, жар, страх и хрипящий ребёнок.

Освин подал пузырёк.

Пальцы дрожали.

Алина вырвала его почти без церемоний, понюхала. Подходит. Резковато, но сейчас выбирать не приходится.

– Сколько? – спросил Освин хрипло.

– Сама решу.

Она отмерила несколько капель в ложку воды, дала мальчику ровно столько, сколько можно было проглотить без захлёба. Потом велела Мире поднести таз ближе, накрыла ребёнка и мать лёгким полотном, чтобы пар шёл к лицу.

Мальчик захрипел сильнее.

Мать вскрикнула.

– Молчать, – отрезала Алина. – Сейчас либо дышим, либо мешаем.

Женщина зажала рот ладонью.

Освин стоял рядом. Слишком близко. Бесполезный. Потный. С серым лицом.

– Держи полотенце выше, – бросила Алина ему.

Он подчинился.

Очень хорошо.

Пусть тоже поработает руками, а не языком.

Минуты растянулись. Коридор жил только этим хриплым, страшным вдохом. Потом ещё одним. И ещё.

Спазм начал отпускать.

Не сразу. Не красиво. Но достаточно, чтобы воздух снова пошёл в грудь.

Синеватый оттенок на губах стал слабее.

Мать разрыдалась по-настоящему – уже без паники, с тем облегчающим, ломким плачем, который начинается, когда смерть отступает на один шаг.

Алина осторожно сняла полотенце.

Мальчик всё ещё дышал тяжело, но уже дышал.

И вот теперь в коридоре тишина была не от страха.

От потрясения.

Старая женщина из предместья перекрестилась.

Лорн, замерший у дальней стены с перевязанной ногой, выдохнул сквозь зубы так, будто это его самого только что вытащили за шиворот из могилы.

Тарр перевёл взгляд с мальчика на Алину.

Потом – на Освина.

И в его лице было очень мало сочувствия к последнему.

– Жив будет, – сказала Алина, уже чувствуя, как собственный пульс бьёт в виски. – Но мать с ним сегодня останется в тёплом помещении. Без печной копоти. Без криков. Без холодной воды. Освин, распишешь настой на ночь и утром. И если хоть одна доза будет не такой, как я сказала, я лично прослежу, чтобы ты больше никого не лечил.

Освин поднял на неё глаза.

И вот теперь ненависть в них была чистой.

Без страха. Без притворства. Без колебаний.

Враг объявился окончательно.

– Конечно, миледи, – произнёс он тихо. Слишком тихо. – Как скажете.

Вот именно этот тон и был опасен.

Не крик. Не спор. Подчинение, в котором уже слышится замысел.

Алина медленно встала с колен.

Ноги на секунду налились тяжестью, но она удержала лицо.

Не сейчас.

Только не при них.

Мать мальчика внезапно рухнула перед ней на колени, прижимая ладони к груди.

– Миледи… святая… вы ему воздух вернули…

– Встань, – резко сказала Алина. – И не смей называть меня святой. Я злая, уставшая и не люблю, когда передо мной ползают.

По коридору прошёл нервный, облегчённый смешок.

Женщина поднялась, всё ещё всхлипывая.

И вот тогда Алина повернулась к Освину.

– Теперь, – сказала она спокойно, – продолжим наш разговор о шарлатанстве?

Он сжал челюсть.

– Я не отказываюсь от своих слов.

– Прекрасно. Тогда произнеси их ещё раз. Громко. При всех. После того как только что подал мне то, чем я вытащила ребёнка из спазма.

По коридору стало совсем тихо.

Освин понял ловушку.

Сказать сейчас – значит выставить идиотом себя.

Промолчать – значит уступить поле.

Хорошо.

Выбирай.

Он выпрямился.

Попытался вернуть себе прежнюю важность.

– Один удачный случай не делает человека лекарем.

– А многолетняя халатность – делает?

– Вы вмешиваетесь туда, чего не понимаете. У каждой болезни есть порядок. Срок. Последовательность. Не всё лечится немедленным резом, паром и криком.

– Верно. – Алина шагнула ближе. – Поэтому завтра с утра ты принесёшь мне все записи по смертям в лазарете за последний год. Все случаи женских кровотечений, горячек у детей, “припадков” у служанок и солдатских заражений. И мы вместе посмотрим, сколько людей твой великий порядок похоронил без лишнего шума.

Он побелел.

Попала.

Конечно, попала.

Записи – его слабое место. Любой, кто долго прикрывает беспорядок, ненавидит бумагу, когда её начинают читать вслух.

– У вас нет права требовать мои книги, – процедил он.

– У меня есть ключи от лекарской, подпись генерала и очень дурной характер. Этого достаточно?

Тарр у стены медленно сложил руки на груди.

– Достаточно, – сказал он негромко.

И в коридоре это прозвучало почти как печать.

Освин резко обернулся к нему.

– Капитан, вы позволите…

– Я позволю миледи то, что уже позволил милорд, – отрезал Тарр. – А вам советую выбирать слова и книги одинаково осторожно.

Вот и всё.

Не победа окончательная. Но перелом.

Освин увидел это тоже.

Увидел, как стоят женщины. Как молчат солдаты. Как мальчишка из лазарета смотрит не на него, а на Алину. Как старуха у двери уже всем видом показывает: ещё слово против миледи – и тебе самому понадобится врач.

И именно потому улыбнулся.

Очень нехорошо.

Тонко.

Почти ласково.

– Разумеется, – сказал он. – Я всё принесу. И все увидят, кто здесь настоящий лекарь, а кто просто увлёкся чужой властью.

Он произнёс это мягко.

Слишком мягко.

Как человек, который уже не будет спорить в лоб. Потому что решил зайти сбоку.

Плохо.

Очень.

Алина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

Потом только выдохнула.

Коридор ожил почти сразу. Женщины зашептались. Мать мальчика прижимала его к груди, не веря собственному счастью. Тарр отдал пару коротких приказов страже. Мира подхватила таз. Старуха у двери плюнула вслед Освину так прицельно, что это могло считаться особым даром.

– Это он зря, – сообщила она буднично. – Такие крысы по углам кусают.

Алина посмотрела на неё.

– Спасибо, я заметила.

– Ничего, – старуха хмыкнула. – Зато у вас теперь очередь не только лечиться будет. Ещё и защищать.

Вот это было важно.

И именно это ей не понравилось.

Потому что старуха сказала правду.

Она уже не одна.

А значит, следующая атака будет не только по ней.

По тем, кто к ней пришёл.

– Все в кабинет, – сказала Алина. – Мальчика уложить у окна. Мирa, тёплую ткань. Капитан, мне нужен человек при лекарской. Не для силы. Для глаз. С этого часа Освин ничего не трогает там без свидетеля.

– Будет, – кивнул Тарр.

– И пошлите за Ивоной. Мне нужны хозяйственные книги по лазарету, кухне и северной канцелярии. Сегодня.

– После такого дня? – спросил он.

Она перевела на него взгляд.

– После такого дня особенно.

Тарр ничего не ответил.

Только кивнул.

Он уже тоже понял: Освин не просто обозлился. Он пошёл войной. Тихой, липкой, подлой. Такой, какой ведут не мечом, а слухами, бумагами, подменёнными настоями и очень своевременными ошибками.