Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 38 страниц)

Глава 27. Имя убийцы почти найдено

Карета качнулась на первом же повороте так резко, что Алина ударилась плечом о мягкую стенку и тут же возненавидела и дорогу, и закрытое пространство, и собственное тело, слишком хорошо помнившее, что случилось меньше четверти часа назад.

Рейнар сидел напротив.

Слишком близко для чужого мужчины.

Слишком далеко для того, с кем только что случилась ошибка, которую оба пытались назвать именно так, будто от этого она становилась менее настоящей.

Закрытая карета была тёплой, тёмной и почти неприлично тесной. За окном ещё держался серый, колючий вечер. По крыше иногда хлестал мелкий снег. Внутри пахло дорожной кожей, железом, мужским теплом, травами из её сумки и тем остаточным напряжением, которое не смоешь никаким холодом.

Алина сидела прямо, слишком прямо. Пальцы лежали на коленях недвижно, как у хорошей мёртвой леди на портрете.

Только внутри всё было совсем не мёртвым.

Рейнар молчал.

И это было хуже разговора.

Потому что в тишине она слишком ясно слышала: стук колёс, собственное дыхание, боль в его плече, которую он снова пытался спрятать, и вкус его поцелуя, который, как назло, всё ещё не ушёл с губ.

Проклятье.

– Если вы ещё хоть раз посмотрите на меня так, будто собираетесь пожалеть, я выпрыгну на ходу, – сказала она, не выдержав.

Уголок его рта дрогнул.

Очень слабо.

Очень опасно.

– Я не жалею, – ответил он.

– Это должно меня утешить?

– Нет. Это должно избавить вас от глупых мыслей.

– У меня сейчас одна глупая мысль. Что нужно было ехать одной.

– И сразу умереть с комфортом?

Алина резко подняла на него взгляд.

– Вы снова начинаете.

– А вы снова делаете вид, будто бессмертны.

Вот так.

Почти привычно.

Почти безопасно.

И именно поэтому особенно страшно.

Она отвернулась к окну.

За стеклом мелькали чёрные деревья, снежная обочина и редкие огни. Дорога к северному постоялому двору шла через старый мост, а дальше – вдоль оврага и низких хозяйственных построек. Там вполне можно было устроить и засаду, и фальшивые похороны, и исчезновение одной повитухи так, чтобы к утру от неё осталась только история.

Очень удобно.

– Что вы думаете? – спросил Рейнар через минуту.

Алина поняла не сразу.

– О чём?

– О Лавине Кест. О вуали. О том, почему им понадобилось хоронить живую женщину.

Она медленно выдохнула.

Работа.

Хорошо.

Так проще.

– Думаю, – сказала она, – что они уже не пытаются просто убрать неудобных людей. Они начали управлять версиями событий. Живая повитуха слишком опасна. Мёртвая – удобна. Её можно оплакать, похоронить и использовать как приманку. И, – она посмотрела на него, – на это решится не слуга и не случайная стерва из предместья. Это делает тот, кто привык планировать на несколько ходов вперёд.

Рейнар слушал, не двигаясь.

Только взгляд был слишком внимательным.

– И этот кто-то внутри, – добавила Алина. – Не обязательно в вашем кабинете. Но внутри круга, которому доступны ключи, дороги, повитухи, слухи о наследнике и мои привычки.

Он чуть склонил голову.

– Продолжайте.

– Пока у нас была только грязь снизу – буфетная, бельевая, лекарства, уголь, служанки. Теперь есть другое. Подготовка комнаты для “матери наследника”, доступ к повитухе высокого уровня, связь со столицей, влияние на дом Эстор и достаточно наглости, чтобы бросить мне колбу под носом у вашей охраны. Это уже не кухня. Это уровень человека, которого здесь не спрашивают дважды.

Тишина в карете стала плотнее.

Рейнар отвёл взгляд первым.

К окну.

К чёрному стеклу, в котором на миг отразился его профиль.

– Вы кого-то уже почти назвали, – произнёс он тихо.

Не вопросом.

Она почувствовала, как по спине проходит короткий холодок.

Почти назвала, да.

Но именно почти.

Потому что пока всё упиралось в круг, а не в одно лицо.

Слишком мало.

Слишком скользко.

И потому, что имя, которое первым всплывало в голове, было слишком опасно произносить без железа в руках.

– Я почти назвала положение, – ответила Алина. – Не человека.

– Это не одно и то же?

– Иногда положение опаснее. Лицо можно убрать. Место – займёт другого.

Он медленно кивнул.

А потом, неожиданно для неё, сказал:

– Вы правы.

Одно простое признание.

Но оно легло между ними так тяжело, будто карета вдруг стала ещё меньше.

Потому что после поцелуя, после спора, после его приказа и её упрямства слышать это от него было почти интимнее прикосновения.

Проклятье.

Алина опустила взгляд на свою сумку. Проверила на ощупь склянки, ткань, ножницы, бинт, маленький мешочек с солью, мёд, порошок для горячки и настой горькой мяты.

Руки должны были что-то делать.

Иначе начнут помнить лишнее.

– Если Лавину действительно долго травили той же дрянью, что шла через буфетную, – тихо сказала она, – мне нужно будет быстро понять, она просто жертва или соучастница, которую решили убрать слишком поздно.

– Вы думаете, она могла играть на них?

– Я думаю, повитуху высокого уровня не зовут тайком в чужой дом просто так. Она либо увидела больше, чем должна, либо согласилась на что-то, а потом стала опасной. Одно другому не мешает.

Рейнар смотрел на неё слишком спокойно.

Слишком прямо.

– И если она виновата?

Алина подняла глаза.

– Тогда я всё равно сначала вытащу её с того света. А потом вы уже сможете решать, с какого конца начинать допрос.

– У вас странное милосердие.

– У меня профессиональная жадность. Я предпочитаю, чтобы свидетели сначала дышали.

На этот раз он действительно почти улыбнулся.

Почти.

И от этой тени живого на его лице внутри у неё опять что-то опасно дёрнулось.

Карета качнулась на мосту.

Алина ухватилась за ремешок у стены. Рейнар подался вперёд одновременно, будто собирался удержать её прежде, чем она вообще пошатнётся.

И остановился.

Только рука на мгновение зависла в воздухе между ними.

Плохая секунда.

Очень.

Он медленно опустил её обратно на колено.

– Вы всё ещё слишком бледны, – сказал он.

– А вы всё ещё слишком много замечаете.

– Это входит в мою работу.

– Лжёте.

Вот и всё.

Слово вырвалось само.

Тихо.

Почти без злости.

Рейнар не ответил сразу.

И это молчание сказало больше любого объяснения.

Когда карета остановилась у постоялого двора, Алина почувствовала почти благодарность к холоду снаружи. Он хотя бы отрезвлял.

Двор был маленьким, грязным, продуваемым со всех сторон. За низкой изгородью темнели сараи. Над входом в постоялый дом качался тусклый фонарь. У крыльца уже стояли двое людей Тарра и худой, мрачный священник в сером плаще – тот самый, которого “купили молчать, пока он не поймёт, кто заплатит больше”.

Очень уютно.

Рейнар вышел первым. Подал руку. Не как даме. Как человеку, которого в любой момент могут выбить из-под ног вместе с доской крыльца.

Алина, разумеется, хотела отказаться.

И, разумеется, не отказалась.

Потому что ступени были в наледи, а тело слишком устало, чтобы лгать о независимости без последствий.

Его ладонь сомкнулась на её пальцах крепко. Тёплая даже на морозе.

Слишком.

Он отпустил сразу, как только она ступила на землю.

Но кожа всё равно успела всё запомнить.

Внутри постоялого двора их ждали на втором этаже, в дальней комнате.

Лавина Кест оказалась меньше, чем рисовало воображение. Не величественная повитуха с видом жрицы женских тайн, а сухощавая женщина лет пятидесяти с сильными руками, седой прядью у виска и лицом, которое когда-то, должно быть, умело быть красивым, но потом отдало всё нужное работе. Сейчас оно было серым. Тяжёлым. Почти неузнаваемым от лихорадки.

Она лежала на узкой кровати, поверх дорожного пледа. На губах – сухая трещина. Под глазами – чёрные тени. На шее, под самым ухом, едва заметный след укола или слишком тонкой иглы. Дыхание частое, поверхностное. Пальцы время от времени вздрагивали так, будто она пыталась что-то схватить и не могла.

Хорошо.

Жива.

Плохо.

Надолго ли – непонятно.

Алина подошла к ней сразу, не тратя времени на приветствия. Поднесла свечу ближе, посмотрела зрачки, язык, дыхание, ощупала запястье.

– Ей давали ещё что-то после того, как нашли? – спросила она, не оборачиваясь.

– Только воду, – ответил один из людей Тарра. – И тёплое одеяло.

– Воду чем поили?

– Из кружки.

– Кто из вас тёр ей лицо снегом? – спросила Алина очень спокойно.

Мужчина замолчал.

Через секунду виновато кашлянул священник:

– Я велел, чтобы не уснула насовсем.

– В следующий раз, отец, если захотите помочь, лучше просто постойте в углу и помолитесь без рук.

Священник вспыхнул. Но спорить не стал.

Правильно.

Алина снова наклонилась к Лавине.

Запах. Подсохшая сладость. Легкий анисовый след. Под ним – дрянь. Та же школа, тот же почерк, только доза другая. Не на сон. На выжженное сознание, жар и тихую смерть под видом дорожной простуды.

– Она не умрёт прямо сейчас, – сказала Алина. – Но если мы не заставим её пить и не вытащим остатки дряни, к утру может уйти в провал.

– Что нужно? – сразу спросил Рейнар.

Он стоял у кровати с другой стороны, и сейчас, в рабочем тоне, это вдруг показалось почти спасением.

Не смотреть на рот.

Не помнить.

Просто делать.

– Горячая вода. Чистая миска. Соль. Мёд. И крепкий отвар горькой мяты, если у этих людей вообще есть что-то, кроме вина и дырявых простыней.

Тарр уже ушёл, не дожидаясь конца фразы.

Очень хороший капитан.

Алина осторожно приподняла Лавине голову, проверила шею ещё раз, ощупала за ухом. Укол тонкий, старый на несколько часов. Значит, не только через сироп. Значит, добивали увереннее. Или удерживали дозу точно.

– Это не повитушечья ошибка, – пробормотала она. – Это человек, который умеет рассчитывать.

– Сможет говорить? – спросил Рейнар.

– Если повезёт.

– Нам редко везёт.

– Наконец-то в чём-то честность.

Он не ответил.

Именно в этот момент Лавина тихо застонала.

Губы её дрогнули. Глаза под веками заметались.

Алина быстро смочила полотно, провела по лбу, по вискам.

– Лавина. Слушайте меня. Не уходите. Откройте глаза.

Первые попытки были пустыми.

Потом веки дрогнули сильнее.

Женщина закашлялась, рвано вдохнула и всё-таки приоткрыла глаза – мутные, серо-зелёные, наполненные страхом ещё прежде, чем к ним вернулось узнавание.

Она увидела Алину первой.

Потом Рейнара.

И тут же попыталась отшатнуться, хотя сил на это почти не было.

– Нет… – выдохнула она. – Нет… не снова… я сказала, не стану…

Алина крепче удержала её плечо.

– Тихо. Вы не у них. Вы на северном тракте. У генерала Вэрна. И если хотите выжить, вам придётся смотреть на меня, а не умирать красиво назло всем сразу.

Лавина с трудом сфокусировала взгляд.

– Аде… леди… – пробормотала она.

Вот.

Узнала.

Хорошо.

– Да, – тихо сказала Алина. – Я. Что вы видели?

Рейнар молчал.

Но она чувствовала его взгляд почти физически.

Не на Лавине.

На ней.

Как будто сама эта сцена уже многое говорила ему о том, что связывало прежнюю Аделаиду с этой женщиной.

Лавина судорожно облизнула губы.

– Я не хотела… – голос срывался. – Мне сказали… просто осмотреть… просто подтвердить… “слабость по-женски”... потом – что нужно будет ещё раз… для дома… для наследства…

Алина обменялась быстрым взглядом с Рейнаром.

Вот оно.

– Кто сказал? – спросила она.

Лавина закрыла глаза, будто сама память жгла сильнее яда.

– Женщина… из дома… не хозяйка… но… – она закашлялась, всё тело свело. – Но приказывали ей, как хозяйке…

Рейнар подался ближе.

– Имя.

– Я не видела лица… всегда в вуали… но голос…

Она снова открыла глаза. Посмотрела прямо на Алину.

Не на него.

На неё.

– Я слышала её в вашем коридоре… в северном крыле… с теми, кто имеет ключи от личных покоев генерала… с теми, кого слуги не смеют задерживать…

Внутренний круг.

Прямо.

Но всё ещё не имя.

Алина стиснула зубы.

– Что она хотела от вас?

– Чтобы я сказала… что дом ждёт дитя… или будет ждать скоро… чтобы были бумаги… основание… чтобы, если что-то случится, уже не спорили, кому готовить комнаты…

Проклятье.

И снова – не просто слух.

Документ.

Повитуха нужна была не только для родов. Для легитимации лжи.

Рейнар произнёс очень тихо:

– И вы согласились?

Лавина дёрнулась как от удара.

– Сначала… нет. Потом… мне показали платёж… и печать… сказали, что это воля дома… что жена всё равно больна, а дому нужен порядок… – на глазах у неё выступили злые, бессильные слёзы. – Я дура. Я не подписала, но приехала. Увидела ту комнату. Люльку. Ткани. И поняла, что они готовят не помощь, а замену.

– Кто дал вам печать? – резко спросила Алина.

Лавина зажмурилась.

– Не в руки. Бумагу принесла служанка из внутреннего крыла. А рядом стояла… другая. В чёрном. С кольцом. Чёрный камень, золото по краю. Я подумала – северный дом. Но не знала, какой.

Кольцо с чёрным камнем.

Слишком много таких уже мелькало вокруг.

Селина.

Хельма.

Северный круг.

Но всё ещё – круг, не имя.

Рейнар стиснул пальцы на спинке кровати.

Костяшки побелели.

– Голос, – сказал он. – Опишите голос.

Лавина затрясла головой.

– Спокойный… низкий для женщины… как будто она привыкла, что её слушают. И говорила не как гостья. Как человек, который давно считает этот дом своим.

Вот.

Вот где почти сошлось.

И именно там всё ещё не хватало последнего шага.

Алина почувствовала это почти физически – как зуд под кожей от незавершённого шва.

– Вы видели кого-то ещё? – спросила она. – Мужчину? Писца? Человека, который носил бумаги к генералу?

Лавина долго молчала.

Потом выдохнула:

– Один раз… в комнате за ширмой… когда думали, что я уже ушла… мужчина сказал: “Если Рейнар узнает раньше времени, будет кровь”. А она ответила: “Не узнает. Он слишком долго не смотрел”. – Глаза повитухи снова открылись. – Я не видела его. Только сапоги. Военные. И плащ с мехом по краю.

Военные сапоги.

Внутренний круг.

Человек, которому не нужно объяснять, кто такой Рейнар – по имени, не по титулу.

Алина медленно выпрямилась.

Тварь.

Одна или не одна – но это уже точно не прислуга, не одна Хельма, не случайный яд.

Это кто-то, кто стоял достаточно близко к самому генералу, чтобы знать его слепые места, его распорядок, его доверие и даже то, как долго он не смотрел на жену.

И вот это было уже не просто покушение.

Это было предательство изнутри.

Она обернулась.

Рейнар стоял неподвижно.

Только в глазах было то опасное, выжженное изнутри спокойствие, которое у сильных мужчин появляется перед тем, как они начинают ломать не мебель, а чьи-то жизни.

– Вы слышали, – тихо сказала она.

– Да.

Одно слово.

Тяжёлое.

Бездонное.

Лавина снова задрожала.

Алина тут же вернулась к ней, заставила сделать ещё глоток тёплой воды, поднесла мёд с солью, проверила дыхание.

– Не уходите, – сказала она уже мягче. – Вы мне ещё нужны живой. Значит, будете злиться и дышать. Порядок?

Женщина слабо кивнула.

– Я не хотела… убивать…

– Знаю. Но помогали вы не тем.

Лавина закрыла глаза.

Стыд иногда лечит лучше яда. Если человек успевает дожить до него.

Тарр вошёл без стука. На лице – тот собранный мрак, который у него появлялся всякий раз, когда дела становились уже не просто грязными, а политически вонючими.

– Милорд. Нашли кое-что в её фургоне.

Он положил на стол тонкую папку, перетянутую шнуром. Внутри оказалось два листа: один – чистый бланк с печатью северной канцелярии. Второй – почти заполненный, но не подписанный.

Алина взяла его первой.

И замерла.

Это была заготовка заключения.

О “женском осмотре”.

Аккуратный текст, по которому выходило, что “положение дома требует скорой и законной заботы о наследственной линии, поскольку нынешняя супруга долгое время не проявляла способности к надёжному исполнению брачного долга и вынашиванию жизнеспособного потомства”.

Тварь.

Холодный, аккуратный, канцелярский нож.

Бумага, которой можно было убить не хуже верёвки.

– Это уже не слухи, – тихо сказала Алина. – Это подготовка к официальной замене.

Рейнар протянул руку.

Она отдала лист не сразу.

Пальцы соприкоснулись.

Только на миг.

Но после того, что уже было между ними, этот миг обжёг почти сильнее поцелуя.

Он прочёл текст до конца.

И очень медленно сложил лист вдвое.

– Кто мог составить такое? – спросил Тарр.

Алина ответила раньше, чем Рейнар.

– Человек, который знает устройство дома, язык канцелярии, ход наследственных дел и то, что прежнюю Аделаиду уже давно считают полубольной тенью.

– То есть? – тихо спросил капитан.

Она подняла глаза.

– То есть это кто-то из внутреннего круга генерала. Или очень близко к нему. Слуга так не пишет. Случайная любовница так не оформляет. А северная родня без доступа к его покоям и к его домашнему распорядку так глубоко не входит.

Тарр мрачно кивнул.

Рейнар молчал.

И вот это молчание было хуже всего.

Потому что она почти видела, как в его голове начинают выстраиваться имена. Лица. Привычные голоса. Те, кто входил в дом слишком свободно. Те, кто имел право не стучать. Те, кому он позволял больше.

Селина.

Хельма.

Дорна.

Кто-то из его старых людей.

Кто-то, кого он знал слишком давно, чтобы сразу ударить.

Алина поняла это по одному движению его руки – слишком ровному, слишком контролируемому, когда человек сдерживает не только ярость, но и необходимость немедленно выбрать между долгом и личным прошлым.

– Вы уже почти знаете, – тихо сказала она.

Он поднял на неё взгляд.

Тёмный. Тяжёлый.

– Почти.

– Но не хватает последнего.

– Да.

– Значит, не называйте имя, пока не будет железа.

На секунду у него в лице мелькнуло что-то почти болезненное.

Потому что именно это он и собирался сделать.

Назвать.

Сразу.

Опасно.

Почти наверняка.

Без достаточного доказательства.

– Я не мальчик, – тихо сказал Рейнар.

– А я не ваша совесть. Но если вы сейчас ударите не туда, настоящий убийца успеет сжечь ещё десять бумажек и повесить вину на первую удобную женщину.

Он смотрел на неё долго.

Слишком.

Потом очень медленно кивнул.

Вот так.

Опять.

И именно это пугало всё сильнее: он всё чаще не просто слышал её. Он начинал опираться.

Проклятье.

Тарр перевёл взгляд с одного на другую. Слишком умный капитан, чтобы не замечать лишнее. И слишком преданный, чтобы сказать хоть слово.

– Что делать с бумагой? – спросил он.

– Никому не показывать, – ответил Рейнар. – Пока.

– И с Лавиной? – добавила Алина. – Если они узнают, что она жива, придут добивать.

– Уже не придут сюда, – спокойно сказал он. – Я поставлю людей.

Она почти усмехнулась.

– И вы ещё удивляетесь, что я называю это клеткой.

– Это не клетка. Это сохранение свидетеля.

– Удобно, что вы можете одной фразой обосновать всё на свете.

Уголок его рта дёрнулся.

Почти.

Только почти.

Лавина застонала сильнее. Алина тут же вернулась к ней, поправила ткань на лбу, проверила пульс, дала ещё воды.

– До утра её трогать нельзя, – сказала она. – Ни допросов, ни страшных мужских лиц над кроватью, ни ваших любимых резких вопросов.

– А ваши можно? – спросил Рейнар.

Она даже не обернулась.

– Мои хотя бы не убивают раньше времени.

Тарр всё-таки кашлянул в кулак, пряча реакцию.

Хорошо.

Пусть в комнате будет хоть что-то живое, кроме лихорадки и угроз.

Через час они уже возвращались в крепость.

Не потому, что Алина хотела. Потому, что нужное было сделано, а оставаться на тракте означало подарить врагам ещё одну возможность.

Карета снова была тесной.

Снова тёплой.

Снова слишком молчаливой.

Но теперь внутри неё жил ещё и новый вес.

Почти найденное имя.

Почти сложившийся круг.

Почти доказанная правда.

Алина сидела, глядя в темноту за окном, и впервые за долгое время чувствовала не бессилие, а почти физическую близость к ядру.

Они почти дошли.

Почти.

И именно это было самым опасным моментом любой охоты.

Когда начинаешь верить, что зверь уже у стены.

– Вы всё ещё думаете о ней, – тихо сказал Рейнар.

Она не сразу поняла.

– О ком?

– О той, кого почти назвали.

Алина медленно повернула голову.

Он сидел напротив, облокотившись о стенку кареты, чуть бледнее обычного, с усталостью у глаз и тем самым выражением, которое делало его похожим не на генерала, а на человека, давно не позволявшего себе настоящих ошибок.

Слишком поздно.

Одну они уже допустили.

– Думаю, – честно сказала она. – И о том, что самое страшное – не то, что она хотела меня убрать. А то, как уверенно строила себе место после.

– Вы почти уверены, кто это.

– Почти.

– Почему не говорите?

Вот она.

Грань.

Алина медленно выдохнула.

– Потому что пока это не имя, а чувство логики. А вы, если я назову вслух, уже не сможете это не услышать.

Он долго смотрел на неё.

– Вы боитесь ошибиться?

– Нет. – Она подняла глаза. – Я боюсь, что окажусь права слишком рано.

И это было честнее, чем следовало.

Рейнар не отвёл взгляда.

Только пальцы на колене сжались чуть сильнее.

– Тогда назовёте, когда будет можно.

– Да.

Тишина после этого легла уже не враждебно.

Тяжело. Но ровно.

Как между людьми, которые идут по одному лезвию и понимают: падать будут оба.

Проклятье.

Карета качнулась на въезде в крепость.

Алина невольно подалась вперёд.

Рейнар поймал её взглядом раньше, чем она успела сделать вид, будто всё в порядке.

Снова.

Всегда.

– Что? – резко спросила она.

– Вы устали.

– Блестящий диагноз.

– И всё равно завтра полезете в книги, склад и людей.

– Разумеется.

– Вы неисправимы.

– Поздно лечить.

Он смотрел ещё секунду.

И вот тогда произошло то маленькое, совершенно недопустимое, от чего по коже у неё снова пошёл предательский жар.

Рейнар медленно протянул руку.

Не коснулся.

Просто убрал с её рукава невидимую нитку.

Одно короткое, бытовое движение.

Почти ничего.

Но после поцелуя, после приказа, после тракта, после лихорадки и почти найденного имени оно оказалось опаснее половины их ссор.

Потому что в нём не было ни ярости, ни страсти.

Только забота, которую никто из них не имел права сейчас показывать.

Он, кажется, понял это в ту же секунду, что и она.

Рука замерла.

Потом слишком быстро отдёрнулась.

– Завтра, – сказал он ровно, – вы покажете мне все выводы по бумагам. И только потом мы решим, кого брать первым.

Опять работа.

Хорошо.

Спасительно.

– Хорошо, – ответила Алина.

Карета остановилась.

Тарр распахнул дверцу снаружи.

Из двора тянуло снегом, дымом и крепостной ночью.

Алина уже собиралась выйти первой, когда Тарр вдруг наклонился ближе и тихо, только для них двоих, сказал:

– Милорд. Миледи. Пока вас не было, в северном крыле нашли ещё одну вещь. Тайник в старом письменном столе. Там список имён. И напротив одного – пометка: “убрать первой, если генерал начнёт смотреть в её сторону”.