Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 38 страниц)

– Уже решил.

И вот это было хуже всего.

Не крик.

Не спор.

Упрямая мужская гранитность, которой невозможно объяснить, что женщина, едва выжившая после одного дома-клетки, не будет спокойно стоять, пока вокруг неё строят другой – пусть даже из лучших намерений.

Она сделала шаг к нему.

Почти вплотную.

– Слушайте меня внимательно, милорд. Я не та тихая, удобная тень, которую можно спрятать от мира, а потом вынести по необходимости. Я расследую это. Я буду ходить туда, где следы. И если они уходят за стены – я пойду за ними.

– Нет.

– Да.

– Аделаида.

– Не смейте говорить со мной так, будто я истеричная жена, которую нужно успокоить и уложить спать!

Вот.

Сказано.

И комната снова стала слишком тесной.

Рейнар смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом вдруг сказал:

– Если бы я говорил с вами как с истеричной женой, вы бы уже были под замком.

Холодок прошёл по позвоночнику.

Не от угрозы.

От того, как спокойно он это произнёс.

Не похвастался силой. Просто обозначил границу возможного.

А Алина, что хуже всего, поверила: да, мог бы. И не сделал.

Проклятье.

– Тогда считайте, что я впечатлена вашим самоконтролем, – сказала она.

– Считайте, что я сегодня почти исчерпал его запас.

Тарр кашлянул, очень уместно возвращая воздух в комнату.

– Милорд. По следу уже пошли. Мальчишку, скорее всего, возьмут у южного стока.

– Возьмут, – коротко сказал Рейнар, не сводя глаз с Алины. – И приведут сюда. Живым.

Сюда.

Не в подвал. Не в караульную.

Сюда, где она всё увидит сама.

Это было уступкой.

Маленькой. Но реальной.

Алина выдохнула медленнее.

– И я допрашиваю его первой.

– Вместе со мной.

– Если не будете перебивать и душить всех взглядом раньше, чем я задам вопрос.

– Не обещаю.

Леди Эстор, всё ещё стоявшая у окна, вдруг тихо сказала:

– Если позволите, милорд, я подтвержу вашим людям у ворот: сегодня леди Вэрн спасла мою дочь. И после этого на неё тут же бросили дымовую колбу. Пусть вся крепость услышит правильную версию первой.

Вот это было хорошо.

Очень.

Рейнар коротко кивнул:

– Сделайте.

Женщина посмотрела на Алину.

– И ещё я скажу, что если кто-то назовёт её помехой этому дому, он сначала будет иметь дело со мной.

Сильный ход.

Неожиданный.

Алина почувствовала укол благодарности – тёплый, живой и крайне неудобный.

– Благодарю, – сказала она.

– Не за что. Вы вернули мне ребёнка.

Леди Эстор вышла, унося с собой запах дорожного холода и новый, очень нужный союз.

В комнате остались только они, Тарр и слишком много невысказанного.

– Тарр, – сказал Рейнар, – выводите людей. И пусть принесут сюда чистый воздух. Окно распахнуть, шторы снять. Колбу – ко мне.

Когда капитан ушёл, Алина поняла, что устала уже так глубоко, что злость держит её почти одна.

Плохое время для приказов мужа.

Очень.

– Вы не можете просто сказать “запрещаю” и ожидать, что я покорно кивну, – тихо сказала она.

– Уже вижу.

– Тогда зачем пытаться?

Он подошёл к окну, сам распахнул створки шире, впуская холодный воздух. Дым окончательно пополз наружу.

Потом обернулся.

– Потому что, – произнёс он спокойно, – после этой колбы я увидел достаточно.

– Чего именно?

– Как близко они подобрались. – Его взгляд скользнул по её лицу, шее, руке, всё ещё державшейся напряжённо у бока. – И как быстро вы упрётесь снова, даже если следующий удар будет ножом, а не дымом.

Она молчала.

Потому что это тоже было правдой.

Проклятой.

Ненужной.

Но правдой.

– Я не умею сидеть и ждать, – сказала она наконец.

– Знаю.

– Для меня это хуже боли.

– Тоже знаю.

– Тогда зачем делаете именно это?

На секунду он прикрыл глаза. Совсем чуть-чуть. Как человек, которому надоело повторять очевидное, а ещё сильнее – как мужчина, которому это очевидное уже стоит слишком дорого.

– Потому что вы для меня уже слишком дорого обходитесь, чтобы я позволил вам умереть у стены подворотни, пока вы героически идёте за очередным следом.

Вот.

Вот оно.

Не красивое признание.

Хуже.

Грубая, мужская, опасно честная правда.

И именно поэтому у неё внутри всё сжалось ещё сильнее.

– Я не просила…

– Знаю. – Он перебил очень тихо. – Но это ничего не меняет.

Тишина после этих слов была почти болезненной.

Потому что в ней вдруг оказалось слишком много того, что ни один из них не мог сейчас позволить себе назвать.

Не после покушения.

Не после складов, детей, лихорадки, ядов и наследников.

И всё же оно было.

Очень.

Алина медленно отвернулась к столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Взяла пустую склянку, потом поставила обратно.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Я не выхожу за стены без вас или Тарра. Пока. Но в крепости меня не запирают, не водят на цепи и не отбирают у меня работу.

– Согласен.

Она резко обернулась:

– Так быстро?

Уголок его рта дрогнул.

– Вы ожидали ещё четверть часа спора.

– Я рассчитывала как минимум на полчаса мужского самодурства.

– Оно будет позже.

Вот теперь, против воли, она почти улыбнулась.

Почти.

И от этого стало ещё хуже.

Потому что момент вышел слишком живым. Слишком их.

Ровно в эту секунду снаружи, в коридоре, раздался шум. Быстрые шаги. Голоса. И крик стража:

– Взяли! Милорд, взяли!

Тарр влетел внутрь первым.

За ним двое солдат втащили грязного, задыхающегося мальчишку лет четырнадцати – того самого, что бросал колбу.

Он был худой, в куртке посыльного, с разбитой губой и лицом, на котором страх уже боролся не с совестью, а с пониманием, что назад дороги нет.

Алина шагнула ближе.

Рейнар, разумеется, тоже.

И мальчишка, увидев их рядом, вздрогнул так, будто перед ним встали не двое людей, а две разные смерти.

– Я… я не хотел… – прохрипел он. – Мне только велели бросить и бежать…

– Кто? – спросили они одновременно.

Мальчишка сглотнул, перевёл затравленный взгляд с Рейнара на Алину – и выдохнул:

– Женщина в чёрной вуали… сказала, что если леди не выйдет из крепости сама, её всё равно выманят на похороны повитухи.

Глава 26. Поцелуй, которого не должно было быть

Женщина в чёрной вуали.

Похороны повитухи.

Слова мальчишки повисли в комнате, как новая колба с дымом – ещё не разбилась, но уже ясно, что воздух после неё прежним не будет.

Алина смотрела на него и чувствовала, как усталость, злость и недавний спор с Рейнаром резко стягиваются в один тугой, почти болезненный ком. Повитуха. Значит, Лавина Кест. Или та, кого враги хотят выдать за Лавину. Либо настоящая смерть, либо подготовленная приманка, достаточно грязная, чтобы заставить её выйти за стены.

Очень умно.

Очень мерзко.

– Как выглядела? – спросила она тихо.

Мальчишка дёрнулся всем телом.

– Лица не видел, миледи… вуаль чёрная… плащ тоже… только перчатки… и голос…

– Какой?

– Не старый. Не молодой. Спокойный. Будто ей всё равно, брошу я колбу или меня потом повесят.

Рейнар сделал полшага вперёд.

– Где она тебя нашла?

– У южного рынка… ещё вчера… сказала, будет работа… потом велела ждать у дровяного навеса… а если леди не выйдет, сказать про похороны.

– Почему именно про похороны? – резко спросила Алина.

Мальчишка затравленно перевёл взгляд на неё.

– Потому что… – он сглотнул, – потому что жена генерала теперь всюду лезет, где мёртвые, больные и грязные дела. Она сказала так.

Вот и всё.

Кто-то наблюдал.

Не абстрактно.

Очень близко. Достаточно близко, чтобы понимать уже не титулы, а её привычку бежать туда, где рана, труп или след.

По спине прошёл холодок.

Рейнар, кажется, почувствовал то же. Он повернул голову к Тарру:

– Всех, кто видел чёрную вуаль у южного рынка, ко мне. Дровяной навес, южный сток, конюшенный ход – перекрыть. И если повитуха действительно мертва, я хочу знать это не из слуха, а от того, кто видел тело.

– Да, милорд.

Тарр уже собирался вывести мальчишку, когда Алина резко сказала:

– Подождите.

Все посмотрели на неё.

Она подошла ближе.

Не к Рейнару. К мальчишке.

Тот был почти ребёнком. Худой, грязный, губа разбита, глаза бегают так, будто он уже сам не понимает, кого боится сильнее – тех, кто послал, или тех, кто поймал.

Таких обычно используют не потому, что они верны. Потому что они дешёвые.

– Тебе обещали деньги? – спросила Алина.

Он кивнул.

– Сколько?

– Серебряный… и ещё сказали, если всё выйдет, возьмут на кухонный двор… без кнута…

Вот.

Почти всё ясно.

Дом кормил не только ядом. Ещё и надеждой на лишний кусок.

– Ты видел, куда ушла женщина? – спросила она.

– Нет… только что у неё на руке было… – он наморщил лоб, стараясь вспомнить, – кольцо. С чёрным камнем. И запах… как от тех сладких капель… только сильнее.

Ледяница.

Опять.

– Уведите, – тихо сказала Алина. – И не калечьте. Пока.

Мальчишку вывели.

Дверь закрылась.

И именно тогда комната снова стала слишком тесной.

Потому что исчезли все лишние люди, оставив главное между ними двумя: недавний приказ, новый след и ту горячую, почти болезненную трещину, которая возникла после дымовой колбы.

Рейнар стоял в нескольких шагах.

Слишком близко для спокойствия.

Слишком далеко для того, что уже успело случиться в теле, а не в мыслях.

– Вы не поедете, – сказал он.

Без вступления.

Без надежды, что она не поймёт, о чём речь.

Алина коротко, почти беззвучно рассмеялась.

Не весело.

– Даже не спросите, собиралась ли я?

– Нет.

– Какая потрясающая вера в мою предсказуемость.

– Это не вера. Опыт.

Она медленно повернулась к окну. За стеклом серел двор, по которому уже тянулись солдаты. Крепость жила. Крепость двигалась. А ей только что ещё раз напомнили: за стены теперь нельзя.

Клетка.

Пусть даже каменная и полная полезной работы, всё равно клетка.

– Если повитуха действительно мертва, там след, – сказала Алина, глядя наружу. – Живой. Свежий. Его нельзя просто отдать вашим людям и надеяться, что они увидят то, что увижу я.

– Мои люди не слепые.

– Нет. Они мужчины, солдаты и стража. Они ищут убийцу, путь отхода и оружие. Я ищу ещё и ложь, бытовой рисунок, запахи, телесные следы, что человеку подали, как уложили, что спрятали под приличием.

– И именно поэтому вы не выйдете.

Алина резко обернулась.

– Опять?

– Да, опять.

– Вы невозможны.

– Зато живы.

Вот это и сорвало остатки её терпения.

Не громко.

Хуже.

По-настоящему.

– Не надо, – сказала она тихо. – Не надо каждый раз бросать мне это в лицо так, будто за сам факт моего дыхания теперь положено платить покорностью.

Рейнар замер.

На одно короткое мгновение в его лице мелькнуло что-то вроде сожаления.

Быстро. Почти незаметно.

Но она уже увидела.

– Я не это имел в виду, – сказал он.

– А звучит именно так.

– А вы слышите только клетку.

– Потому что она у меня уже была.

Сказано.

И слишком поздно, чтобы взять обратно.

Тишина упала между ними резко и тяжело.

Он смотрел на неё так, будто услышал больше, чем она собиралась сказать. Гораздо больше.

Проклятье.

Усталость делала язык опасным.

Алина уже хотела отвернуться, закрыться злостью, перевести всё в работу, как обычно, но Рейнар шагнул ближе.

Один шаг.

Всего один.

И почему-то этого оказалось достаточно, чтобы воздух в комнате изменился.

– У кого? – тихо спросил он.

Она ничего не ответила.

Потому что тут не было правильного ответа. Ни короткого, ни безопасного. Не скажешь же: у прошлого, у чужой жизни, у мужчин, решавших за меня, у обстоятельств, из которых приходится вырывать себя ногтями.

Он подождал.

Не дождался.

– Хорошо, – сказал так же тихо. – Тогда я скажу иначе. Я не пытаюсь посадить вас под замок. Я пытаюсь не позволить им выманить вас туда, где я не успею.

У Алины всё внутри болезненно дёрнулось.

Не от смысла.

От тона.

Слишком честно. Слишком без привычной брони. Так нельзя разговаривать с женщиной, которую пытаешься удержать в рамках разума. Особенно если она и без того устала, зла и чересчур хорошо помнит, как именно он дёрнул её к себе за секунду до удара колбы.

– Вы не можете успеть всюду, – сказала она.

– Значит, я закрою те места, где вас можно достать.

– А я, значит, просто буду сидеть и ждать, пока ваши люди принесут мне половину следов уже затоптанными?

– Вы будете работать здесь.

– Это не ответ.

– Это приказ.

Вот.

Снова.

И именно от этого слова её окончательно обожгло изнутри.

Алина шагнула к нему сама.

Вплотную не дошла. Остановилась в опасной близости.

– Тогда слушайте мой приказ, милорд. Перестаньте говорить со мной так, будто я ваша подчинённая, собака на цепи или вещь, которую можно переставить в безопасный угол.

– Вы не вещь.

– Но решаете всё равно без меня!

– Потому что кто-то из нас двоих обязан думать не только о следе, но и о том, что вас могут больше не вернуть!

Последние слова прозвучали уже не тихо.

И именно поэтому ударили сильнее.

Не вернуть.

Не “ранить”.

Не “спрятать”.

Не вернуть.

Вот где у него настоящая глубина страха.

Алина замерла.

Рейнар тоже, кажется, понял, что сказал слишком много. Гораздо больше, чем собирался.

Но назад уже не было.

Он стоял перед ней – высокий, жёсткий, вымотанный, с больным плечом, с яростью под кожей и с той опасной откровенностью в глазах, которую она последние дни видела всё чаще и которая с каждым разом становилась только хуже.

Потому что к ней можно привыкнуть.

А привыкать нельзя.

Совсем нельзя.

– Вы не имеете права так бояться за меня, – выдохнула Алина прежде, чем успела подумать.

В его лице что-то резко изменилось.

Не мягкость.

Совсем нет.

Скорее последняя тонкая грань сдержанности.

– Уже боюсь, – тихо сказал он.

И вот после этого мир окончательно пошёл не туда.

Потому что одно дело – чувствовать это в его действиях, в хватке на руке, в запретах и охране.

И совсем другое – услышать.

Так.

Прямо.

Без прикрытия.

У Алины сбилось дыхание.

Усталость, злость, бессонная ночь, дым, лихорадка девочки, тайный склад, детские рубашки, люлька, угрозы, приказ мужа – всё это вдруг спрессовалось в одну точку, слишком живую, слишком горячую, слишком близкую к тому, что уже невозможно назвать ненавистью.

Она смотрела на него и понимала, что должна сейчас отступить.

Сказать что-нибудь резкое.

Уйти.

Заставить их обоих снова вспомнить, кто они друг другу по факту, а не по тому, как дрожит воздух между ними.

Но Рейнар тоже не отступил.

И в этом было всё.

Его взгляд опустился на её губы.

Всего на миг.

Но она почувствовала это так, будто он провёл пальцами по коже.

Проклятье.

– Не надо, – сказала Алина.

Очень тихо.

И не поняла сама, к чему именно это относится. К страху. К приказу. К тому, что между ними сейчас уже почти не было места ни для злости, ни для здравого смысла.

Рейнар наклонился чуть ближе.

– К чему? – спросил он низко.

Вот и всё.

Этого уже не должно было быть.

Не здесь. Не так. Не после всего.

Особенно не после всего.

Она должна была отвернуться.

Должна была.

Вместо этого зачем-то осталась стоять.

И это оказалось ответом страшнее любого слова.

Поцелуй не был мягким.

Не мог быть.

Он случился так, словно оба давно уже стояли на краю, а теперь просто сорвались. Не ласка. Не осторожная проба. Удар, в котором было всё сразу – страх, злость, облегчение, голод, слишком долго сдерживаемое напряжение, накопленное в перевязках, ссорах, приказах, спасениях, взглядах через стол и в дыму.

Алина почувствовала вкус горького воздуха, тепла, ярости и его дыхания. Его ладонь легла ей на затылок – крепко, но не больно, удерживая так, будто весь мир сейчас пытался вырвать её обратно, а он не собирался отдавать.

И она ответила.

Вот в этом и была настоящая катастрофа.

Не он.

Она.

Потому что подалась навстречу так же жадно, так же отчаянно, так же не по правилам. Пальцы сами вцепились в ткань его мундира у груди. Тело – предательское, живое, измученное – будто вспомнило за секунду всё, чего оно не получало ни в прежней жизни, ни в этой: не нежность даже, а силу, направленную не на разрушение, а на неё.

Это длилось слишком долго.

Или слишком мало.

А потом он вдруг отстранился.

Резко.

Как человек, который не просто остановился – почти вырвал себя из этого.

Они остались в нескольких дюймах друг от друга, дыша слишком быстро, слишком громко, слишком живо для комнаты, где ещё недавно обсуждали покушение и похороны повитухи.

Алина смотрела на него и впервые за всё это время по-настоящему испугалась.

Не врагов.

Не яда.

Не крепости.

Этого.

Себя рядом с ним.

Его рядом с собой.

Потому что теперь уже нельзя было делать вид, будто между ними только власть, взаимное раздражение и необходимость.

Теперь тело сказало правду раньше головы.

А это всегда хуже.

Рейнар первым отвёл взгляд.

Очень плохой знак.

Потому что человек его склада не отворачивается просто так.

– Этого не должно было быть, – сказал он хрипло.

Как будто каждое слово царапало горло.

Алина усмехнулась – коротко, почти зло, только чтобы не показать, как сильно дрожат пальцы.

– Потрясающе. Я как раз собиралась сообщить то же самое.

Он поднял на неё взгляд.

В глазах всё ещё стояло то тёмное, живое, горячее, от чего у неё подкашивались колени ещё сильнее, чем от усталости. Но теперь под этим уже лежало и другое.

Самоконтроль.

Испуг.

Почти ярость – на себя, на неё, на само существование этой минуты.

– Вы должны держаться от меня дальше, – тихо сказал Рейнар.

Вот это почти заставило её рассмеяться вслух.

Почти.

– Я? – переспросила Алина. – Очень удобно, милорд. Особенно с учётом того, кто здесь только что решил проверить мою дисциплину ртом.

Уголок его рта дёрнулся. Не в улыбке. Скорее от боли.

– Не начинайте.

– А вы не приказывайте мне после этого, как стоять и дышать.

Тишина снова упала между ними.

Но теперь она была уже совсем другой.

Не натянутой.

Обожжённой.

Как ткань после пламени, которое вроде бы удалось сбить, но запах гари останется надолго.

Рейнар медленно провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с него хоть часть того, что выдала эта близость.

– Я не должен был этого делать, – сказал он.

– Нет.

– И вы тоже.

Она замерла.

Вот так.

Честно.

Без смягчений.

И именно потому это ударило по больному.

– Благодарю, – сказала Алина очень ровно. – Чудесно знать, что хотя бы в этом вы готовы разделить ответственность.

– Я не об этом.

– А о чём?

Он подошёл к окну.

Слишком резко.

Слишком явно пытаясь вернуть между ними пространство, воздух и власть над собственным телом.

– О том, – произнёс он, не оборачиваясь, – что после этого мне будет ещё труднее делать то, что нужно.

Она стояла, всё ещё чувствуя вкус его поцелуя на губах, и ненавидела, как сильно эти слова задели.

Потому что понимала: он не играет.

Для него это не интрижка, не разрядка и не мужская прихоть.

Это настоящая угроза контролю.

Его.

Её.

Именно поэтому так страшно.

– А мне, значит, легко? – спросила она тише.

Он всё-таки повернулся.

Очень медленно.

– Нет.

И снова – одно это короткое слово сделало хуже, чем длинное объяснение.

Потому что в нём была правда.

А правда между ними в последнее время стала слишком опасной привычкой.

Алина опустила взгляд на свои руки.

Они всё ещё слегка дрожали.

От злости.

От усталости.

От того, что хотелось одновременно ударить его и снова притянуть.

Проклятье.

– Значит, – сказала она, стараясь вернуть голосу холод, – договоримся так. Этого не было.

Уголок его рта дрогнул уже почти по-настоящему.

Горько.

– Лжёте вы всё-таки отвратительно.

– Это временно.

– Нет. Это стабильно.

Вот теперь она действительно почти улыбнулась.

Ненавидела себя за это.

И его тоже.

Но улыбка всё же мелькнула.

Слишком живая.

Слишком их.

И именно поэтому оба сразу погасили её, будто даже это уже было роскошью, которую нельзя себе позволять.

В дверь коротко постучали.

Разумеется.

Мир, к счастью, не собирался давать им даже минуту на осознание собственной глупости.

Тарр вошёл, едва получив разрешение.

И сразу замер.

Ненадолго. Но достаточно, чтобы Алина поняла: вид у них обоих, вероятно, был не тем, с каким обсуждают только допросы и охрану.

Очень хорошо.

Очень плохо.

Капитан, впрочем, был слишком хорош, чтобы позволить лицу сказать хоть что-то.

– Милорд. Миледи. Есть новости по повитухе.

Рейнар сразу собрался обратно в железо.

– Говори.

– Лавина Кест жива.

Алина резко подняла голову.

– Что?

– Жива, – повторил Тарр. – Но до похорон дело действительно почти дошло. Её нашли за городским мостом, в старом фургоне травницы. Без сознания, с лихорадкой и следами той же сладкой дряни в крови – если миледи позволят так выразиться. – Он бросил короткий взгляд на Алину. – Кто-то хотел, чтобы все решили, будто она умерла по дороге. Уже даже распустили слух и подготовили отпевание.

Вот и всё.

Приманка была настоящей.

Настолько, что почти успела стать телом.

Алина почувствовала, как внутри снова включается работа. Быстро, резко, без жалости к остаткам их с Рейнаром недавнего безумия.

– Где она сейчас?

– На постоялом дворе у северной дороги. Наши люди держат место. Местный священник уже куплен – молчит, пока не поймёт, кто заплатит больше.

– Прекрасно, – выдохнула Алина. – Просто восхитительно.

Рейнар посмотрел на неё.

И в этом взгляде уже не было ни следа от недавнего поцелуя.

Или он очень хорошо спрятал.

– Вы никуда не поедете, – сказал он.

Вот.

Опять.

Она закрыла глаза на секунду.

Только на секунду.

– Даже не начинайте.

– Уже начал.

– Там живая женщина после отравления, которая может опознать тех, кто её брал. И вы хотите снова отправить меня ждать в крепости?

– Я хочу, чтобы вы остались живой.

– А я хочу получить правду раньше, чем её выжгут.

– Аделаида.

– Нет, Рейнар.

Имя вылетело само.

Первый раз так.

Без “милорд”.

Без защиты.

Без дистанции.

И это ударило по обоим не хуже поцелуя.

Он замер.

Тарр очень разумно посмотрел в сторону стены, словно та внезапно стала важнейшей частью комнаты.

Алина поняла свою ошибку мгновенно.

Слишком поздно.

– Я поеду, – сказала она уже тише, но твёрже. – Вы можете запретить мне выйти одной. Хорошо. Но тогда едете со мной. Потому что если Лавина Кест ещё жива, у нас не часы – у нас минуты.

Рейнар смотрел долго.

Слишком долго.

А потом сказал то, чего она меньше всего ждала:

– Хорошо.

Она моргнула.

– Что?

– Хорошо. Вы едете. Со мной. Под охраной. И если после этого вы ещё раз решите, что мой приказ о крепости был прихотью, я лично привяжу вас к столбу в лечебнице, чтобы у вас хотя бы была приличная причина меня ненавидеть.

Проклятье.

Вот за это ей хотелось его ударить.

И, что хуже, именно за это – почти поцеловать снова.

Совсем плохой набор реакций.

– Вы невыносимы, – сказала Алина.

– Поздно жаловаться.

Тарр кашлянул:

– Милорд, выдвигаться сейчас?

Рейнар не сводил взгляда с Алины.

– Через десять минут. Закрытая карета. Двое впереди, двое сзади. И ни одного слова по крепости, куда именно мы едем.

– Да, милорд.

Когда капитан ушёл, комната вновь стала опасно тихой.

Но теперь уже иначе.

Не огнём.

Пеплом после него.

Они оба знали, что произошло.

Оба знали, что это было ошибкой.

И оба – что ошибка может повториться, стоит им остаться наедине ещё чуть дольше.

Вот это пугало сильнее всего.

– Значит, – тихо сказала Алина, – этого всё-таки не было?

Рейнар подошёл ближе.

Не вплотную.

Но уже достаточно, чтобы голос, которым он ответил, лёг по коже как тёплое лезвие.

– Было.

Пауза.

Тяжёлая. Живая.

– И именно поэтому, – продолжил он, – вы больше не останетесь со мной наедине дольше, чем нужно для дела.

Она уставилась на него.

Почти оскорблённо.

Почти с облегчением.

Почти со страхом.

– Это сейчас прозвучало как наказание или как попытка спасти нас обоих?

– Да.

Вот после этого ей уже действительно хотелось смеяться.

И плакать.

И целовать его снова.

Ужасно.

Совершенно ужасно.

Она отвела взгляд первой.

– Идите к своей карете, милорд. Пока я не решила, что ваш самоконтроль всё-таки переоценён.

Уголок его рта дрогнул.

Опять.

– Уже решил, что он переоценён, – тихо сказал Рейнар. – С того момента, как поцеловал вас.

И вышел прежде, чем она успела придумать, что на это ответить.