Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 38 страниц)

Седого сержанта с перевязанной когда-то рукой.

Молодую солдатскую жену из Бранного с бледным мальчиком на руках.

Старуху из предместья.

Двоих офицеров, которых она вытаскивала после отравления в лазарете.

Пришли.

Не побоялись.

От этого в груди на мгновение стало так горячо, что пришлось очень ровно выдохнуть, чтобы не показать лицом.

Морейн тихо сказала сбоку:

– Вот ваш первый ответ.

Да.

Первый.

Но далеко не последний.

На возвышении уже сидели Кастрел и ещё трое советников. Грей стоял чуть ниже, у длинного стола с бумагами, и выглядел так, будто ждал не битвы, а премьеры, в которой уверен заранее.

Когда Алина вошла, гул пошёл волной.

Она не ускорила шаг.

Не опустила голову.

Не стала искать защиту в чужом рукаве.

Пошла прямо к своему месту – не у ног совета, а к отдельному креслу, которое Морейн успела для неё выбить справа от основного стола.

Хорошо.

Это тоже значение.

Села.

Подняла подбородок.

Оглядела зал так, будто это не её собирались судить, а она сейчас будет решать, кого из них оставить в живых.

Иногда людям достаточно именно этого взгляда, чтобы начать нервничать самим.

Грей заговорил первым.

– Леди Вэрн. Благодарю, что не уклонились.

– Вы так говорите, будто ждали бегства.

– Я ждал разного.

– А получили неприятное?

Несколько человек в зале отвели глаза, пряча невольные реакции.

Хорошо.

Пусть знают: она не пришла сюда умирать красиво.

Кастрел поднял руку.

– Начнём. Перед этим совет требует подтвердить: глава линии Вэрнов в данный момент не присутствует из-за тяжёлого состояния после магического срыва и не может лично участвовать в слушании.

Ложь была аккуратной.

Почти чистой.

Алина даже восхитилась бы, если бы не знала цену этим словам.

– После покушения, истощения и ранения, – сказала она ясно. – А не после срыва. Попрошу протокол не пачкать удобными формулировками в первой же строке.

Грей улыбнулся.

– Протокол любит точность. Именно ради неё мы и здесь.

– Тогда начните с точности. Кто именно попытался увести меня из его покоев отдельно от супруга после отклика дома?

В зале стало тише.

Кастрел поджал губы.

– Совет лишь исполнял обязанность удостовериться…

– Нет, – перебила Алина. – Вы исполняли желание разъединить нас до того, как слово, услышанное домом, успело обрасти свидетелями. Это не удостоверение. Это охота.

Слева кто-то из дам тихо ахнул.

Офицер у задних колонн, наоборот, опустил голову, будто прятал усмешку.

Грей положил ладонь на стол.

– Леди Вэрн, здесь не рынок. Вы обвиняемая, а не обвинитель.

– Ошибаетесь. – Она посмотрела ему прямо в лицо. – С тех пор как в моём чае появился яд, а у шеи – следы удавки, я именно обвинитель. Просто вы очень хотите, чтобы я забыла об этом раньше времени.

Вот теперь зал ожил по-настоящему.

Шёпот пошёл не волной – трещиной.

Кастрел ударил пальцами по подлокотнику.

– Тишина!

Не помогло.

Потому что задние ряды уже увидели не ведьму. Не загадочную подмену. Женщину с синяком на скуле и голосом, который не дрожит, хотя должен.

Грей понял это мгновенно.

И пошёл ва-банк.

– Тогда начнём с главного, – сказал он мягче прежнего. – Леди Вэрн, признаёте ли вы, что после покушения в крепости Бранного резко изменились – характером, речью, привычками, знаниями и отношением к супругу?

Вот он.

Первый удар.

Зал замер.

Алина тоже знала: сейчас её будут не просто спрашивать. Её будут разбирать, как незнакомое животное, решая, достаточно ли оно похоже на человека, чтобы его не сжечь.

Она подняла глаза на дальние двери.

Туда, где стояли те, кто пришёл не за зрелищем.

И ответила спокойно:

– Да. Признаю. Я изменилась.

Гул вспыхнул снова.

Грей чуть улыбнулся.

Слишком рано.

– После того как меня пытались убить, – продолжила Алина. – Это иногда действует на людей отрезвляюще. Особенно когда они долго жили среди тех, кому было удобнее считать их безумными, чем живыми.

И вот тут в заднем ряду кто-то громко сказал:

– Верно.

Голос старухи из предместья ударил по залу не хуже колокола.

Все обернулись.

Старуха стояла, опираясь на палку, и щурилась на совет так, будто перед ней были не властные мужчины, а кучка вороватых мальчишек.

– Она мне внучку от смерти вытащила, – заявила та. – А если после такого женщина умнее стала, так, может, её раньше просто нарочно дурой держали.

Грей прикрыл глаза на секунду.

Кастрел побелел.

Алина почувствовала, как уголок рта почти тянет в улыбку.

Вот и первый из тех, кого она спасла.

И это только начало.

Глава 49. Генерал выбирает жену

После слов старухи тишина в зале не вернулась.

Она треснула.

Тонко, зло, с тем особым звуком, с каким ломается не стекло – привычная картина мира. Придворные зашевелились, зашептались, кто-то из дам уронил взгляд, будто простонародный голос в таком месте уже сам по себе был неприличием. Молодой офицер у дальней колонны, наоборот, смотрел на Алину так прямо, словно только сейчас решал, на чьей он стороне.

Грей опомнился первым.

Разумеется.

Он не повысил голоса. Не ударил кулаком по столу. Просто мягко, почти лениво повернулся к стражнику у задних дверей.

– В следующий раз, – произнёс он, – следите, чтобы в зал входили не только те, кто умеет держать язык в рамках.

Старуха даже не моргнула.

– А ты следи, чтобы девки у тебя от ядов не дохли, – громко отозвалась она. – Язык ему мой мешает.

По залу прошла вторая волна, уже опаснее первой.

Алина не позволила себе улыбнуться.

Хотелось.

Очень.

Но сейчас любой лишний изгиб губ Грей превратил бы в надменность, а надменность – в новую улику. Она только положила ладонь на край кресла крепче и заставила себя сидеть ровно, хотя внутри уже поднималось то знакомое острое напряжение, когда бой вдруг начинает идти не по заранее написанному врагом плану.

Кастрел побелел.

– Довольно, – процедил он. – Мы не на рынке.

– Ошибаетесь, – тихо сказала Алина. – Именно на рынке. Просто сегодня торгуют уже не зерном и не шелком, а правдой. И вы очень боитесь, что у неё найдутся свидетели.

Грей повернул к ней голову.

В его лице не дрогнуло ничего.

Только глаза стали холоднее.

– Тогда давайте послушаем ваших свидетелей, миледи. Раз уж вы так уверены, что благодарность за удачно перевязанную руку может перевесить вопросы законности, крови и магии.

Он сделал приглашающий жест – изящный, почти светский.

– Кто следующий?

Мать девочки с драконьей лихорадкой вышла из заднего ряда первой.

Она шла спокойно. Не быстро. Не суетливо. На ней было тёмное платье вдовы или женщины, давно привыкшей носить сдержанность как броню. Лицо – тонкое, благородное, усталое. Но подбородок поднят именно так, как поднимают его те, кому есть что терять, и кто всё равно пришёл.

Алина узнала её сразу.

По ночи в жарком детском бреду.

По дрожащим пальцам, которыми та цеплялась за край кровати.

По взгляду женщины, уже попрощавшейся с дочерью и не верящей в чудо.

Сейчас в её глазах чуда не было.

Был долг.

– Леди Эстэр Даорн, – с едва заметным раздражением произнёс Кастрел. – Вы здесь как частное лицо?

– Я здесь как мать, – ответила она. – И как человек, которому надоело смотреть, как в этом городе полезных женщин объявляют опасными только потому, что они оказываются умнее ваших придворных лекарей.

Красиво.

Очень.

Грей сложил руки за спиной.

– Леди Даорн, никто не ставит под сомнение ваше горе или благодарность. Но речь идёт не о том, спасла ли леди Вэрн вашу дочь. Речь о том, кем она является и какими силами действует.

– Моей дочери было всё равно, кем она является, когда у неё начинали синеть губы, – спокойно сказала Эстэр. – И мне тоже. Леди Вэрн пришла тогда, когда ваш знаменитый лекарский круг уже шептал о последнем помазании. Она велела охладить тело, не дать ребёнку захлебнуться жаром, приказала менять компрессы, следить за дыханием и не вливать в девочку всё подряд “от огня в крови”. К утру моя дочь открыла глаза.

Она повернулась к залу.

– Можете назвать это колдовством, если вам так легче жить с собственной бесполезностью. Я называю это знанием.

Шёпот пошёл уже по обеим сторонам.

Алина увидела, как один из придворных лекарей, сидевших по левую руку от совета, отвёл глаза. Значит, слышал о случае. И, возможно, даже повторял её методы тайком, пока здесь, в зале, собирался судить.

Хорошо.

Пусть помучается.

– Благодарю, – сказал Грей. – И всё же исцелённый ребёнок не опровергает возможность запрещённого воздействия.

– А слабая жена, которую годами травили в собственном доме, конечно, опровергает всё, что вам неудобно, – спокойно парировала Эстэр.

Кастрел резко поднялся.

– Леди Даорн, вы забываетесь!

– Нет. – Женщина повернулась к нему. – Это вы слишком долго помнили только удобное.

Она вернулась на место, не поклонившись глубже, чем требовал самый сухой этикет.

Сильно.

Следующим вышел седой сержант с перевязанной когда-то рукой.

Потом – молодая жена солдата, дрожащая, но не отступившая, когда Грей попытался сбить её мягким, обманчиво добрым тоном.

Потом – один из офицеров линии Вэрнов, ещё недавно смотревший на Алину с тревожным уважением.

Каждый говорил по-своему.

Кто-то грубо.

Кто-то сбивчиво.

Кто-то так ровно, что от этого верилось сильнее.

Но в каждом рассказе повторялось одно и то же:

чистая вода,

чистые руки,

бульон вместо кровопускания,

покой для роженицы,

отдельная койка для заражённого,

повязка, которую не надевают на грязную рану,

вовремя замеченный жар,

нежадное, небрезгливое человеческое внимание.

Совет хотел сделать из неё тёмную загадку.

А вместо этого зал слышал одно и то же простое, почти унизительное для высоких господ слово: польза.

Грей это понял.

И именно поэтому перестал спорить с благодарностью.

Он сменил оружие.

– Что ж, – сказал он, когда последний офицер отошёл, – мы услышали достаточно о том, что леди Вэрн умеет быть… полезной. Иногда. Вопрос, к сожалению, не в этом.

Он взял со стола новую папку.

Серую.

Ту самую.

Алина узнала её сразу, и внутри всё нехорошо подобралось.

– Полезность, – продолжил Грей, – ещё не делает человека законным. Мало того – история знает достаточно случаев, когда особенно опасные фигуры сперва завоёвывали доверие именно пользой.

По залу прошёл недовольный гул.

Не такой уверенный, как раньше. Но достаточный, чтобы он опёрся на него дальше.

– И потому, – мягко сказал Грей, – совет вынужден вернуться к главному. К личности леди Вэрн. К резкой перемене после покушения. К тому, что женщина, годами известная как нервная, нестойкая и чуждая любому серьёзному делу, вдруг просыпается другим человеком. Смелым. расчётливым. умеющим лечить, вести счета, командовать гарнизоном и спорить с советом.

Он вынул лист.

– И к тому, что эта перемена удивительным образом совпадает с тем периодом, когда в доме Вэрнов всерьёз обсуждался иной, более выгодный для линии союз.

Вот теперь Алина не просто насторожилась.

Похолодела.

Потому что уже знала, кого он сейчас выведет на середину зала.

Селина вошла именно тогда, когда он назвал её имя.

Не из задних рядов.

Не как испуганная свидетельница.

Как женщина, которую ждали.

Тёмно-винное платье, безупречная осанка, светлые волосы, собранные высоко и строго. Лицо спокойное до ледяной неподвижности. И только руки – слишком плотно сцеплены на талии.

Её вывели красиво.

Как довод.

Как живое доказательство того, что у Рейнара мог быть другой путь.

Правильный.

Удобный.

Полезный для совета.

– Леди Селина Арден, – произнёс Грей. – Как человек, давно близкий к дому Вэрнов, подтвердите: велись ли прежде разговоры о том, что нынешний брак генерала стал ошибкой, а его положение требует более прочного, достойного и политически разумного союза?

Зал замер.

Даже Алина на секунду перестала слышать своё дыхание.

Вот оно.

Не просто подмена личности.

Не просто “ведьма из чужой кожи”.

Они хотят сделать её случайной помехой на пути к женщине, которую сочтут достойнее, чище, полезнее для власти.

Селина стояла прямо.

Слишком прямо.

Смотрела не на Алину.

На Грея.

– Да, – сказала она.

В груди Алины будто что-то коротко и неприятно полоснуло.

Глупо.

Абсолютно глупо.

И всё равно – полоснуло.

Грей кивнул, поймав именно эту секунду.

– Благодарю. И обсуждалось ли, что при надлежащих условиях линия Вэрнов могла бы быть укреплена новым браком?

Пауза.

Совсем крошечная.

Но Алина её увидела.

Селина могла ответить сразу.

Не ответила.

– Да, – произнесла она снова. – Обсуждалось.

Гул поднялся резко, уже почти победно.

Кастрел не скрывал удовлетворения.

Один из советников справа даже позволил себе откинуться на спинку кресла с видом человека, чья версия событий наконец-то перестала шататься.

Алина сидела неподвижно.

Только внутри медленно поднималась та холодная пустота, которая бывает за секунду до удара скальпеля: боль – потом, сначала работа.

Грей развернулся к залу.

– Вот мы и приблизились к сути. Когда слабая, неудобная жена внезапно превращается в другую – удобную уже не дому, а себе самой, – не вправе ли совет спросить: не было ли это превращение связано с попыткой удержать место, которое должно было освободиться?

Проклятый ублюдок.

Красиво выстроил.

Даже слишком.

Он не обвинял прямо, что Алина сама убила прежнюю хозяйку тела.

Он делал хуже.

Подводил к выводу, который зал сам должен был “догадаться” произнести.

И именно в эту секунду большие двери южного зала распахнулись.

Не настежь.

Достаточно.

Но этого хватило, чтобы звук разошёлся по камню, как удар.

Первым вошёл Тарр.

Лицо у него было жёстким даже по его меркам.

За ним – Иара.

И только потом, медленнее, чем обычно, но с той самой опасной, неоспоримой прямотой, с какой входят люди, не собирающиеся спрашивать ничьего разрешения, – Рейнар.

Зал не ахнул.

Хуже.

Захлебнулся молчанием.

Он был бледнее обычного.

Слишком.

Левая сторона мундира под плащом сидела жёстче, чем должна, – повязка, тугая и свежая, угадывалась даже сквозь ткань. Шёл он медленнее прежнего. Осторожнее. И всё же в его движении не было ничего от больного человека, которого следовало жалеть.

Было то, что бывает у хищника, раненного, разозлённого и потому ещё более опасного.

Алина вцепилась пальцами в подлокотник.

Через связь в неё ударило сразу всё:

жар,

боль,

железное упрямство,

и то тёмное, страшно личное напряжение, которое всегда поднималось в нём, когда речь шла о ней.

Он не должен был вставать.

Не должен был идти сюда.

Не должен был вообще быть на ногах после ночи, операции и жара.

И всё же пришёл.

Конечно, пришёл.

Грей первым сумел вернуть себе голос.

– Милорд Вэрн. Какая… неожиданность.

– Для вас – возможно, – хрипло ответил Рейнар.

И этот хрип сделал его слова не слабее.

Только живее.

Жёстче.

Кастрел вскочил.

– Вам предписан покой!

– А вам – совесть. Но мы оба, как вижу, решили пренебречь назначениями.

По залу прошла рябь – уже не страха, а почти жадного изумления.

Алина поднялась.

Не могла сидеть, когда он шёл к ней через этот зал, словно через строй врагов. Не после того, что он уже отдал за одно только право сказать её имя вслух.

Рейнар остановился не у совета.

У её кресла.

Сначала посмотрел на неё.

Быстро.

Но достаточно, чтобы она увидела – ему действительно плохо. Жар не ушёл. Лихорадочный блеск ещё жил в золотых глазах. И всё же сознание было ясным. Острым. Злым.

– Вы с ума сошли, – тихо сказала она.

– Позже обсудим.

– Если вы рухнете прямо здесь, я вас добью сама.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

Ревность, страх, ярость, облегчение – всё это внутри неё сцепилось в один тугой узел.

Не время.

Совсем не время.

Рейнар повернулся к залу.

– Продолжайте, господин Грей, – сказал он. – Мне крайне любопытно послушать, кого именно моя жена “удерживала”, пока вы с советом уже делили мой дом и мой брак.

Грей не отвёл взгляда.

Молодец.

– Мы лишь обсуждали те варианты, которые были бы полезны линии и государству, если бы нынешний союз оказался несостоятелен.

– Полезны кому?

– Всем сторонам.

– Лжёте.

Одно слово.

Тихо.

Без нажима.

Но оно упало в зал так, будто сверху бросили камень.

Рейнар сделал ещё шаг вперёд.

– Полезно это было вам. Совету. Тем, кто годами ждал, когда моя жена окончательно сломается, а я окажусь либо связан жалостью, либо свободен для нового поводка. Полезно тем, кто путал заботу о линии с желанием посадить на неё удобных себе людей.

Он повернул голову к Селине.

И зал затаил дыхание.

Вот оно.

Вот сейчас.

Селина выдержала его взгляд.

Сильная.

Холодная.

Но Алина увидела, как под тонкой кожей у её виска дрогнула жила.

– Назовите вслух, – тихо сказал Рейнар. – Кого именно они готовили мне в жёны, пока моя нынешняя жена ещё была жива.

Селина молчала.

Грей вмешался быстро:

– Милорд, вы в болезненном состоянии, и…

– Молчать.

Не крик.

Не вспышка.

Приказ.

Тот самый, от которого даже воздух подбирается.

Грей действительно замолчал.

На миг.

Но этого хватило.

Селина опустила глаза.

Потом подняла снова – уже не на него. На зал.

– Меня, – сказала она.

Вот теперь ахнули по-настоящему.

Кастрел резко подался вперёд.

Грей побледнел – едва заметно, но Алина это увидела и едва не ощутила физическое удовольствие от этой трещины в его самообладании.

Селина продолжила, и голос её не дрогнул:

– Не как любовницу. Не как утешение. Как политический союз. Мне намекали, что нынешний брак генерала доживает последние месяцы. Что леди Вэрн либо признают окончательно непригодной, либо… вопрос решится иначе. Мне предлагали ждать и быть разумной.

Она медленно повернула голову к Грею.

– Вы плохо просчитали только одно. Я терпеть не могу, когда мной тоже пытаются пользоваться молча.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Алина почувствовала, как по залу проходит уже совсем другой ток. Не скандальный. Хищный. Люди чуяли кровь. Уже не её.

Кастрел ударил ладонью по столу.

– Это ничего не доказывает! Разговоры о будущем союзе не отменяют вопроса о личности леди Вэрн!

– Отменяют ваш любимый мотив, – спокойно сказала Морейн. – Совет не просто сомневался в браке. Совет заранее готовил замену.

Рейнар стоял слишком прямо для человека в его состоянии.

Слишком долго.

Слишком опасно.

Алина видела, как под плащом у него едва заметно сбивается дыхание.

Как напряжена шея.

Как тяжело ему даётся просто удерживаться на ногах.

И всё же он не садился.

Не собирался.

– Раз уж мы говорим о выборе, – произнёс он, и тишина в зале стала такой полной, что можно было услышать, как кто-то из дам нервно сминает перчатку, – я сам скажу то, что вы все хотели услышать криво, через чужие рты и ваши удобные бумаги.

Пульс Алины ударил в горло.

Нет.

Не надо.

Только не опять через эту боль.

Но было поздно.

Он уже смотрел на зал так, будто собирался разрезать его пополам одним голосом.

– Я не возьму другой жены, – сказал Рейнар. – Ни ради совета. Ни ради выгодного союза. Ни ради ваших страхов. Ни ради привычки считать, что мужчине можно вовремя подложить более удобную женщину, если прежняя оказалась не по зубам.

Он сделал крошечную паузу.

И добил:

– Моя жена уже выбрана.

Зал замер.

Дом, кажется, тоже.

Потому что Алина почувствовала – не ушами, не глазами, а самой кожей – как где-то в старом камне снова пошёл тот самый низкий, древний отклик. Не такой сильный, как ночью, но отчётливый. Узнающий.

Линия слышала.

Снова.

Рейнар повернул голову к ней.

И в этом взгляде не было уже ни игры, ни долга, ни холодного расчёта.

Только прямое, открытое, страшно мужское упрямство выбора.

– Леди Алина Вэрн, – сказал он на весь зал, отчётливо, ясно, так, чтобы не осталось ни лазейки, ни удобного недослышанного слова. – Единственная женщина, которую я признаю своей женой. По закону дома. По моему слову. И по моему желанию.

Вот теперь что-то внутри неё действительно сорвалось.

Не снаружи.

Она не побледнела, не пошатнулась, не сделала ни одного унизительно красивого жеста.

Но внутри всё оборвалось вниз – и сразу вспыхнуло обратно жаром.

Потому что одно дело слышать это у постели, в жару, в полубреду, на грани смерти.

И совсем другое – здесь. Перед советом. Перед врагами. Перед женщиной, которую ему уже прочили вместо неё. Перед людьми, спасёнными и не спасёнными. Перед всем миром, который сейчас с удовольствием растоптал бы его за слабость, если бы не чувствовал: это не слабость.

Это выбор.

И именно он делает мужчину опаснее всего.

Грей заговорил резко, почти впервые потеряв плавность:

– Милорд, ваше состояние не позволяет считать эти слова…

– Моё состояние, – тихо перебил Рейнар, – позволяет мне прекрасно видеть, кто именно надеялся получить от моего дома новую хозяйку раньше, чем успеет остыть кровь старой.

Он поднял руку.

Не высоко.

Но Тарр, будто ждавший этого знака, шагнул к дверям и кивнул кому-то снаружи.

В зал ввели Лиссу.

Живую.

Бледную до серости.

Трясущуюся.

Но живую.

За ней – ещё двоих стражей.

И маленький ларец с бумагами.

Алина не успела даже удивиться, как Тарр уже поставил ларец на стол перед Морейн.

– Нашли в прачечной нише за старым сливом, – отрывисто сказал он. – Там, где не догадались бы искать, если бы служанка не испугалась за собственную шкуру больше, чем за чужую тайну.

Лисса заплакала сразу.

Не громко.

Хуже.

Безнадёжно.

– Я не хотела умирать, – прошептала она. – Он сказал, меня тоже уберут… как только всё решится…

– Кто? – спросила Морейн.

Лисса подняла глаза.

Не на Грея.

На Кастрела.

Зал вспыхнул шёпотом.

Кастрел встал так резко, что кресло отъехало назад.

– Девчонка лжёт!

– Девчонка, – очень тихо сказал Рейнар, – слишком долго видела, как в моём доме убивают женщин и потом зовут это порядком.

Он пошатнулся.

Совсем немного.

Но Алина увидела.

И сразу шагнула ближе.

Не касаясь ещё.

Но уже готовая.

Грей увидел тоже.

И, поняв, что теряет зал, бросился в последний рывок:

– Даже если здесь и были злоупотребления, это не отвечает на главный вопрос! Кто такая леди Вэрн на самом деле? Почему дом признал её после такой перемены? Почему вы, милорд, изменили отношение так резко?

Вопрос был брошен не Рейнару.

Залу.

Им нужен был хоть какой-то крючок, за который можно снова зацепить сомнение.

И Алина вдруг поняла: вот он, тот самый миг, когда надо не отбиваться – резать.

Она сама вышла на середину.

Встала рядом с Рейнаром.

Ближе, чем позволял бы обычный дворцовый холодный этикет.

И посмотрела прямо на Грея.

– Потому что я не умерла так удобно, как вы рассчитывали, – сказала она.

Тишина.

– Потому что, проснувшись, перестала пить ваши отвары, бояться ваших шагов и соглашаться с ролью безумной куклы в чужом доме. Потому что увидела то, что прежняя Аделаида уже видела, но не сумела доказать одна: в этом доме женщину убивали не из личной ненависти, а ради власти. Сначала ломали. Потом травили. Потом готовили замену. А когда я оказалась не той, кого вы ждали, решили назвать это колдовством.

Она повернулась к залу.

– Вы хотите знать, кто я? Я та, кто оказалась полезнее вашему гарнизону, чем ваши лекари. Я та, кто увидела в ваших складах воровство, в ваших кухнях грязь, в ваших лазаретах смерть, которой можно было избежать. Я та, кого вы пытались сначала отравить, потом удавить, потом обвинить, а теперь – убрать красиво, под протокол.

Она снова посмотрела на Грея.

– И да. Я действительно изменилась. Очень жаль, что не в вашу пользу.

Шёпот в зале стал уже не шёпотом.

Гулом.

Люди задвигались.

Офицеры обменялись быстрыми взглядами.

Жёны из задних рядов перестали прятать лица.

Даже придворные дамы, ещё недавно смотревшие с ледяным любопытством, теперь жадно следили уже не за ней – за тем, как бледнеют мужчины у стола совета.

Морейн поднялась.

– На основании свидетельств, попытки скрытой замены супруги главы линии, найденных бумаг и прямых показаний служанки я требую немедленного отстранения господина Грея и лорда Кастрела от любого участия в дальнейшем разбирательстве.

Кастрел задохнулся от ярости.

– Вы не имеете права!

– Имею, – сказала Морейн. – Потому что вы только что доказали, что были не судьями, а участниками.

И тогда случилось последнее.

То, чего Алина не ожидала даже после этой ночи.

Один из офицеров у задних колонн – высокий, молодой, с перевязанным когда-то плечом – опустился на одно колено.

Громко.

Так, чтобы все видели.

И произнёс:

– За жизнь, спасённую леди Вэрн, я свидетельствую в пользу её чести.

За ним – второй.

Тот седой сержант.

Потом женщина с мальчиком на руках.

Потом ещё один солдат.

И ещё.

Не весь зал.

Но достаточно, чтобы это уже стало не случайностью.

Актом.

Живым, опасным, почти мятежным – и оттого неоспоримым.

Алина почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.

Не от слёз.

От силы момента.

Потому что сейчас перед ней вставали на колено не ради титула.

Не ради красоты.

Не ради страха перед родом.

Ради неё.

Ради той пользы, которую уже нельзя было вычеркнуть ни одной серой папкой.

Рейнар стоял рядом слишком тихо.

Слишком неподвижно.

Она повернула голову и сразу поняла – плохо.

Очень.

Лицо его стало ещё белее.

На виске выступил пот.

Дыхание сбилось.

Жар под кожей ударил через связь почти нестерпимо – волной, которая уже не слушалась упрямства.

Он держался только на злости.

И это заканчивалось.

– Рейнар, – едва слышно сказала она.

Он посмотрел на неё.

И в этом взгляде, сквозь боль и лихорадку, снова было то безумное, ясное, мужское: я выбрал .

А в следующую секунду двери у дальней стены распахнулись ещё раз.

На пороге появилась Иара.

И по одному её лицу Алина поняла: беда ещё не закончилась.

– Миледи, – сказала придворная лекарка на весь зал, не заботясь уже ни об этикете, ни о чьём-либо удобстве. – В северном крыле пожар. И горит не что попало.

Она перевела взгляд на Грея.

Потом на Кастрела.

И добила:

– Горят комнаты прежней Аделаиды. Вместе с тем, что вы не успели украсть.