Текст книги "Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ)"

Автор книги: Диана Фурсова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 38 страниц)

Глава 4. Первый пациент

– Для… для леди Арден, милорд.

Слова стража ещё звенели в камне, когда тишина на лестнице стала такой плотной, что в неё, казалось, можно было врезаться лбом.

Алина медленно повернула голову.

Рейнар стоял на ступень ниже, и свет из узкого окна резал его лицо надвое: одна половина – ледяная, неподвижная, другая – тёмная, с той самой хищной тенью в глазах, которая появлялась перед приказом, болью или чужой смертью.

Он смотрел не на неё.

На стража.

И это было, наверное, единственным, что удержало Алину от совсем уж опасного вывода. Если бы он сам отдавал распоряжение готовить покои для Селины, вряд ли выглядел бы так, будто сейчас кого-то разорвёт без помощи драконьего пламени.

– Имя, – тихо сказал он.

Страж сглотнул.

– Дарис, милорд.

– Кто отдал приказ готовить комнаты?

Тот побледнел сильнее.

– Я… мне передали через госпожу Бригитту, что северная гостевая должна быть приведена в порядок к вечеру. Для леди Арден, если она пожелает остаться после дороги.

Алина ощутила, как под рёбрами медленно, зло разворачивается что-то холодное.

Если пожелает остаться.

Какая предусмотрительность.

Рейнар не повысил голос. И потому каждое его слово упало тяжелее камня.

– Я не отдавал такого приказа.

Страж закрыл глаза на миг. Похоже, это признание напугало его даже сильнее, чем сама новость.

– Милорд, я не знал…

– Именно. – Рейнар сделал шаг вверх. – Вы здесь редко знаете, а потом все удивляются последствиям.

Он прошёл мимо, даже не задев Алину плечом, но она всё равно почувствовала движение воздуха от его тела – холодного, собранного, опасного. Тот самый мужчина, который ещё недавно спорил с ней о границах и выжидал, не свалится ли она рядом с трупом, теперь был похож на затянутую до предела тетиву.

Страж отступил так резко, будто боялся, что следующий шаг генерала придётся уже по нему.

– Капитана ко мне, – бросил Рейнар через плечо. – И Бригитту. Сейчас.

Он пошёл дальше, вверх по лестнице.

Алина осталась стоять на месте ещё на секунду.

Просто потому, что внутри столкнулись сразу две вещи. Первая – почти постыдное облегчение: значит, не он. По крайней мере, не прямо. Вторая – куда неприятнее: это облегчение вообще не должно было иметь значения.

Она ненавидела, когда её тело и мысли пытались жить каждая своей жизнью.

– Миледи? – осторожно окликнул страж.

Она моргнула и медленно поднялась следом.

– Живите пока, Дарис, – сказала ровно. – Но советую научиться различать распоряжение хозяина дома и чужое удобство.

Он только кивнул.

Наверху Рейнар уже ждал у площадки, не двигаясь, как будто точно знал: она всё равно пойдёт за ним. И в этом тоже было что-то раздражающе точное.

– Вы снова делаете то лицо, – сказал он, когда она подошла ближе.

– Какое именно?

– Будто мысленно уже вынесли приговор половине крепости.

– Только половине? Вы сегодня щедры.

На миг уголок его рта дрогнул. Не улыбка. Скорее память о ней.

– Я начинаю понимать, почему вас так сложно убить.

– Потому что я неприятна в быту?

– Потому что вы не умеете вовремя останавливаться.

– Зато вы, как вижу, прекрасно умеете не замечать, что у вас под носом готовят новую хозяйку.

Она произнесла это жёстче, чем собиралась.

И сразу увидела, как в его взгляде мелькнул тот самый опасный свет.

– Не сейчас, Аделаида.

– А когда? Когда мне принесут траурное платье и сообщат, что вышло недоразумение?

– Когда вы перестанете приписывать мне чужую глупость.

Слова ударили точно.

Алина замолчала.

Не потому, что он велел. Потому что на секунду слишком ясно увидела: да, его злило не само подозрение, а то, что она поставила его в один ряд с теми, кто уже почти делил её комнаты.

Неприятное чувство – понять, что задела не туда.

– Хорошо, – сказала она после короткой паузы. – Тогда докажите, что это не ваша глупость, а действительно чужая.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вдруг кивнул – коротко, почти резко, будто решение далось неохотно.

– Идёмте.

– Куда?

– Туда, где вы так рвались быть полезной.

Это прозвучало не как уступка. Как вызов.

И, конечно, она приняла его мгновенно.

Лазарет крепости находился в восточном крыле, ближе к казармам, чем к господским покоям. Уже на подходе Алина почувствовала знакомое – до дрожи знакомое – сочетание запахов: горячее железо, мокрая шерсть, пот, плохо вымытый пол, старый гной, травы, которыми пытались перебить чужую боль, и кислый дух страха.

Лечебница, где спасают на честном слове и привычке выживать.

Её шаг замедлился сам собой.

Что-то внутри сжалось и тут же раскрылось.

Она слишком давно не входила в такое место как врач. Не в воспоминании, не в сновидении, не в кошмаре последней операции, а вживую – туда, где страдание лежит рядами и ждёт не жалости, а решения.

Рейнар открыл перед ней дверь сам.

Этот жест был настолько неожиданным, что она едва не споткнулась на пороге.

– Не смотрите так, – сухо сказал он.

– Как?

– Будто я снова случайно стал похож на человека.

– Милорд, в вашем случае это действительно событие.

Он пропустил её вперёд.

Лазарет оказался большим, но запущенным. Слишком тёмным, несмотря на высокие окна. Слишком душным. Койки стояли плотнее, чем следовало бы. На нескольких лежали солдаты – кто спал, кто стонал в полубреду, кто, стиснув зубы, просто смотрел в потолок, как люди смотрят на боль, которую нельзя победить, но можно переждать.

На дальней лавке стоял таз с мутной розоватой водой.

Алина увидела его – и внутри у неё всё похолодело.

Этой водой, похоже, уже что-то мыли. Не один раз.

Рядом на столе лежали свёрнутые перевязки. Серые. Не белые. Серые. С катышками застиранной ткани и тёмными пятнами, которые никто даже не пытался отбелить.

– Прелестно, – тихо произнесла она.

– Что именно? – спросил Рейнар у неё за плечом.

Она развернулась к нему резко.

– Всё. Абсолютно всё. – И, не дожидаясь ответа, пошла дальше. – Кто здесь отвечает за раненых после смерти лекаря?

Из-за ширмы вышел мужчина лет пятидесяти – низкий, сухой, с острой бородкой, в коричневой одежде помощника лекаря. Его взгляд скользнул по Рейнару, по Алине, задержался на её лице с явным изумлением и немедленно стал настороженно-вежливым.

– Подлекарь Освин, милорд, – поклонился он. – Я временно веду дела, пока не прибудет новый мастер.

– Не прибудет, – сказала Алина раньше, чем вмешался Рейнар.

Освин моргнул.

– Миледи?

– Если вы называете это “веду дела”, то новый мастер вам не поможет. Нужен пожар, мыло и половина здравого смысла.

Подлекарь побагровел.

– С позволения миледи, мы делаем всё, что возможно в условиях военной крепости.

– Правда? – Она подошла к тазу и посмотрела в мутную воду. – И эта жижа у вас тоже от большой военной необходимости?

Освин сжал губы.

– Воду меняют каждый час.

Алина подняла на него взгляд.

– Тогда молитесь, чтобы я никогда не увидела ту, которую вы считаете грязной.

Рейнар молчал.

Но она чувствовала его внимание, жёсткое и неподвижное. Он не останавливал. Значит, хотел видеть, к чему она придёт.

Хорошо.

Она подошла к ближайшей койке. Молодой солдат с перевязанным бедром попытался приподняться, увидев генерала, и тут же поморщился.

– Лежать, – коротко сказал Рейнар.

Тот рухнул обратно.

Повязка на его ноге была наложена грубо. Ткань уже промокла, подсохла и снова промокла. Если рану не открыть сейчас, можно было смело ставить свечу за упокой.

Алина оглянулась.

– Ножницы. Чистые. Вода. Ещё одна свеча. И стол сюда.

Освин окаменел.

– Миледи, вы не можете…

– Не могу что? – спросила она так спокойно, что у мужчины дёрнулось веко. – Видеть, что у вас под повязкой варится заражение? Или приказывать принести воду в место, где она вообще-то должна стоять по умолчанию?

– Это солдатская рана, не дамская прихоть.

– А инфекция, надо полагать, различает пол и чин?

Тишина легла на лазарет, как мокрая простыня.

Где-то у дальней койки кто-то сдержанно хмыкнул и тут же закашлялся.

– Делайте, что велит леди Вэрн, – спокойно сказал Рейнар.

Освин замер.

– Милорд…

– Сейчас.

Вот и всё.

Подлекарь сорвался с места так быстро, будто его самого собирались перевязать теми серыми тряпками.

Алина медленно выдохнула.

И только тогда заметила, что несколько раненых уже украдкой смотрят на неё. С недоверием, интересом, усталой насмешкой. Наверняка по крепости давно ходили рассказы о безумной леди, истериках и слабых нервах. А теперь эта леди стояла посреди лазарета в плаще генерала и распоряжалась их подлекарем так, будто делала это всю жизнь.

В каком-то смысле – да.

Когда принесли воду, свечу и ножницы, она сама села на край койки и осторожно начала снимать повязку.

Солдат побледнел.

– Миледи… не надо… – пробормотал он, стыдясь то ли боли, то ли самой ситуации.

– Имя, – спросила она.

– Лорн, миледи.

– Хорошо, Лорн. Сейчас будет неприятно. Потом – меньше. Если начнёте вырываться, станет хуже нам обоим.

Он нервно сглотнул и, к её удивлению, кивнул.

Первые витки ткани отошли легко. Потом повязка прилипла.

Алина увидела, как напрягся его живот, как рука вцепилась в край простыни.

– Тише, – сказала она уже другим голосом. Тем самым, которым говорила в операционной и в реанимации, когда страх нужно было отсечь от человека, как лишнюю ткань. – Дышите. Не быстро. Ровно. Смотрите на меня.

Он посмотрел.

И подчинился.

Рейнар стоял молча, чуть в стороне, но она ощущала его взгляд почти физически.

Повязка отошла.

Запах ударил сразу.

Освин, оказавшийся слишком близко, поморщился и отвёл лицо.

Рана на бедре была глубокой, неровной – похоже, рваный порез или след от когтей. Края воспалены, вокруг кожа горячая, красная, отёкшая. В одном месте уже копился густой мутный гной.

– Как давно? – коротко спросила Алина, не отрываясь.

– Пять дней, миледи, – ответил Освин.

Она медленно подняла на него взгляд.

– Пять дней вы это видели и решили ждать, пока у него начнётся жар и бред?

– Рана была очищена! Мы прикладывали настои…

– Вы приложили ему смерть, – отрезала она.

Лорн дёрнулся.

– Не умру же, миледи? – спросил неожиданно тихо. Совсем мальчишески. И в этом вопросе было столько сдержанного страха, что Алина почувствовала, как внутри болезненно кольнуло.

– Пока я здесь – нет, – сказала она.

Слова вырвались слишком уверенно.

Но она уже знала: да, вытащит. Должна.

– Мне нужен крепкий горячий отвар из коры ивы, если у вас он есть. Чистое полотно. Миска с тёплой водой. И что-нибудь крепкое, чем можно его напоить перед чисткой, если вы не хотите, чтобы он прокусил себе язык.

Освин не шевелился.

– Что встали?

– Миледи собирается…

– Спасать вашего пациента, раз уж вы заняты тем, чтобы его добить.

Рейнар сделал шаг вперёд.

– Освин.

Подлекарь вздрогнул.

– Да, милорд.

– Выполняйте.

Через несколько минут лазарет уже двигался иначе. Не быстро, нет. Но собраннее. Резче. Как бывает, когда в разболтанную систему вдруг входит чужая воля и становится центром.

Алина вымыла руки так тщательно, как только могла в этих условиях. Потом заставила Освина подать ей настойку для обезболивания, понюхала, отбросила половину трав как бесполезную и выбрала одну бутылочку с терпким резким запахом – видимо, местный крепкий спирт.

– Пейте, Лорн.

Парень поморщился, но выпил.

– Ещё.

– Миледи…

– Ещё, если хотите кричать чуть тише.

По койкам прошёлся нервный смешок.

Даже один из старших солдат у стены скривил губы так, будто не понял сам, почему ему вдруг стало легче.

Когда Лорн выпил, Алина взяла чистое полотно, смочила, промыла края раны. Он всё равно дёрнулся и зашипел сквозь зубы.

– Держите его, – сказала она.

Освин отступил. Но Рейнар уже оказался с другой стороны койки.

Просто подошёл и положил ладонь солдату на плечо.

– Лежи, – произнёс негромко.

И этого оказалось достаточно.

Лорн замер, только дыхание сбилось сильнее.

Алина подняла глаза на генерала всего на секунду. Он смотрел не на неё – на рану. Лицо было холодным, собранным. Но в том, что он вообще встал рядом, держал своего солдата и не ушёл, уже было больше, чем в большинстве красивых речей о долге.

– Сейчас будет больно, – предупредила она.

– Я понял, миледи.

Она кивнула – и вскрыла гнойный карман.

Лорн захрипел, выгнулся, но ладонь Рейнара удержала его на месте так же надёжно, как ремни удерживали пациентов под наркозом в старом мире.

Из раны хлынула мутная жидкость. Запах стал ещё хуже. Освин тихо выругался сквозь зубы. Кто-то у соседней койки отвернулся. Алина же почувствовала только одно – ясность.

Вот оно.

Живое ядро всего, что она умела. Не красивые слова. Не борьба за комнаты и сплетни. А момент, когда чужая плоть и чужая боль раскладываются в голове по полочкам, и ты точно знаешь, что делать дальше.

Она промыла полость ещё раз. Осторожно проверила глубину. Мышца задета, но не разорвана до конца. Если не начался общий жар – вытащат.

– Его нужно вскрывать ещё? – неожиданно спросил Рейнар.

Алина вскинула глаза.

Он смотрел на рану слишком внимательно для человека, который просто поддерживает солдата.

– Нет. Сейчас достаточно прочистить и оставить выход, иначе снова замкнётся. Потом менять перевязку дважды в день. Не раз в два дня. Не “когда вспомните”. Дважды в день.

Последнее она бросила Освину.

Тот побагровел до корней волос.

– Да, миледи.

– И если у него начнётся сильный жар, дрожь или чёрные полосы выше раны, вы не ждёте утра, не молитесь и не советуетесь с Бригиттой. Вы зовёте меня.

В лазарете повисла тишина.

Освин уставился на неё так, словно она только что объявила себя новым военным уставом.

– Вас, миледи?..

– Слух у вас, я надеюсь, ещё не сгнил.

Рейнар медленно выпрямился. Но руку с плеча Лорна убрал не сразу.

И только когда Алина закончила промывать и заново накладывать чистую, насколько это вообще было возможно, повязку, он отпустил солдата.

Лорн лежал белый как простыня, но уже дышал ровнее.

– Всё? – спросил он хрипло.

– Нет, – ответила Алина. – Если ещё раз решите геройствовать на гниющей ноге, я лично привяжу вас к койке.

У него дёрнулся рот.

Потом, к её удивлению, он с трудом, но всё же выговорил:

– Благодарю, миледи.

Это услышали все.

Те, кто лежал. Те, кто стоял. Те, кто секунду назад ещё смотрел на неё как на помеху или странность.

Алина поднялась, стянула запачканные перчатки и только теперь ощутила, как тянет спину, как пульсирует висок и как собственная слабость после ночи терпеливо ждала, пока она закончит.

Рейнар заметил это сразу.

– Сядьте, – тихо сказал он.

– Ещё чего.

– Это был не вопрос.

– Тогда вам не повезло. Я не отвечаю согласием на приказы, сказанные таким тоном.

– А каким тоном вы предпочитаете?

Алина повернулась к нему, всё ещё держа окровавленное полотно.

– Тем, в котором мужчина, желающий сохранить врача на ногах, не рычит, как на новобранца.

На миг что-то изменилось в его лице. Очень быстро. Очень странно.

Потом он взял со стола чистый стул и поставил за её спиной сам.

– Сядьте, леди Вэрн, – произнёс уже совсем иначе. Тише. Ниже. – Это нужно мне.

И вот это было подло.

Потому что после такой фразы отказывать становилось почти невозможно.

Алина медленно опустилась на стул, стараясь не показать, как предательски обмякли колени.

Рейнар задержал на ней взгляд на мгновение дольше, чем следовало.

Потом обратился к лазарету так, будто всё предыдущее не выбило из него ни одной лишней ноты.

– С этого часа всё, что касается тяжёлых ран, проходит через леди Вэрн.

Освин вскинул голову:

– Милорд, но…

– Вы слышали.

– Это против порядка…

– Порядок, – холодно сказал Рейнар, – мы сегодня уже достаточно видели. Меня он не устраивает.

Подлекарь захлопнул рот.

У дальней койки кто-то очень тихо, но отчётливо присвистнул.

Алина закрыла глаза на секунду.

Только на секунду.

Потому что в этот момент поняла: вот он, первый рычаг. Не титул. Не брак. Не милость генерала.

Полезность.

Если она будет нужна здесь – ей станет труднее умереть в спальне от “нервного припадка”.

Она открыла глаза и сразу заметила ещё одно.

На соседней койке лежал мужчина постарше, плечистый, с перебинтованной грудью. Повязка была наложена низко и слишком туго. При дыхании он едва заметно морщился. Губы сухие. Цвет лица сероватый. И правая кисть под одеялом дрожала короткой мелкой дрожью.

– Тот, у окна, – сказала Алина. – Что с ним?

Освин замялся.

– Коготь скользнул по ребру. Ничего опасного.

– Покажите.

– Миледи, он уже перевязан.

– Значит, расперевяжем.

Мужчина на койке открыл глаза. Тёмные, упрямые, настороженные.

– Не надо, – сипло произнёс он. – Со мной всё в порядке.

– Вот это, – сухо сказала Алина, – в лазаретах обычно произносят люди, у которых потом ночью останавливается дыхание.

Несколько раненых хрипло засмеялись.

Мужчина поморщился, но спорить не стал.

Когда Алина подошла ближе и коснулась повязки, он дёрнулся уже от одного этого движения.

Боль.

Глубже, чем просто царапина.

Она осторожно надавила ниже ребра. Мужчина резко втянул воздух.

– Как зовут?

– Дан… Данер.

– Хорошо, Данер. Сейчас или вы перестанете играть в крепость, или я сниму с вас эту повязку при всех и выясню, что именно у вас там гниёт или кровит.

Он попытался ухмыльнуться.

– Умеете утешить, миледи.

– Это часть дара.

Повязку сняли. Под ней оказался длинный рваный след по боку, уже начавший воспаляться по краям, но главное было не это. Дыхание с этой стороны шло хуже. Под кожей чуть ниже раны ощущалась плотная болезненная припухлость. И если он кашлял, то, вероятно, скрывал это изо всех сил.

– Кашель есть? – спросила она.

Он отвёл взгляд.

Значит, есть.

– Кровью?

Молчание.

Рейнар подошёл ближе.

– Отвечай.

– Немного, милорд, – через силу выдавил Данер.

Освин побледнел окончательно.

Алина закрыла глаза на мгновение, сдерживая раздражение.

– Вы вообще кого-нибудь здесь собирались дожить до весны? – тихо спросила она в пространство.

Подлекарь не ответил.

– Ему нужен покой, тепло, частая смена повязки и наблюдение за дыханием. Если крови станет больше – немедленно ко мне. Если начнёт синеть губа или не сможет лежать – тоже. И не заставлять его маршировать героем по двору.

– Он должен был завтра встать, – пробормотал Освин.

– Конечно. А послезавтра, вероятно, умереть красиво и дисциплинированно.

Даже Рейнар на это ничего не сказал.

Он просто смотрел на неё так, что Алина уже не могла не чувствовать этого взгляда.

Не холодного теперь.

Сосредоточенного. Острого. Как будто он видел не только женщину перед собой, но и впервые – пользу, силу, которую до сих пор не с чем было сравнить.

И это ощущалось слишком ясно.

Слишком горячо.

Чтобы не смотреть на него, Алина повернулась к столу с перевязками.

И тут увидела совсем уж вопиющее.

На деревянной поверхности лежали инструменты. Нож, щипцы, иглы, крючок – всё вперемешку, на одном полотне, едва обтёртое, местами с засохшей бурой кромкой у металла.

Она застыла.

Потом очень медленно повернулась к Освину.

– Этим вы режете живых?

– Инструменты были кипячены утром, миледи…

– А после этого валялись в общем воздухе рядом с грязными бинтами, руками и вашим драгоценным здравым смыслом?

Он открыл рот.

И снова закрыл.

Алина взяла щипцы двумя пальцами, как что-то особенно оскорбительное для профессии.

– Нет, – сказала тихо. – Всё. С этого момента здесь будут новые правила.

Лазарет замер.

Рейнар скрестил руки на груди. На мгновение. И тут же едва заметно поморщился – боль в плече никуда не делась.

Алина увидела, конечно.

Но пока отложила.

– Отдельно чистые перевязки. Отдельно грязные. Вода меняется не “когда помутнела”, а после каждого тяжёлого пациента. Инструменты кипятить после использования и хранить закрытыми. Столы мыть горячей водой и щёлоком. У всех, кто трогает раны, чистые руки и короткие ногти. И если я ещё раз увижу, что вы перевязываете человека тем, чем до этого вытирали таз, я сама найду вам применение похуже.

– Вы собираетесь превратить крепостной лазарет в королевскую лечебницу? – не выдержал Освин.

– Нет, – ответила Алина. – Я собираюсь превратить его в место, где люди хотя бы не дохнут от вашей небрежности.

Тишина.

Потом кто-то с дальних коек негромко, но отчётливо сказал:

– Вот это правильно.

И это было всё.

Иногда достаточно одного голоса, чтобы остальные перестали делать вид, будто ничего не слышали.

По лазарету прошёл глухой ропот. Не бунт. Не смех. Скорее то особое движение воздуха, когда люди, измученные болью и привычным беспорядком, вдруг допускают мысль: а что, если эта странная женщина и правда знает, что делает?

Освин побледнел ещё сильнее.

– Милорд, – начал он, явно ища поддержки у генерала. – Я не могу отвечать за всё, если теперь каждая…

– Сможете, – перебил Рейнар. – Но уже не один.

Он посмотрел на Алину.

Слишком долго. Слишком открыто для человека, привыкшего держать лицо как броню.

– Что вам нужно? – спросил он.

Вопрос прозвучал так, будто речь шла не о сиюминутной прихоти, а о военном запросе.

Алина медленно развернулась к нему.

Вот он.

Момент, когда можно было просить скромно, осторожно, как просит зависимая женщина в чужом доме.

Или правильно.

– Чистый лён, много. Большие котлы для кипячения. Щёлок. Отдельный шкаф под инструменты. Ещё два таза. Жаровню. Ножницы получше этих. И людей, которые умеют слушать, а не изображать глубокую преданность, пока пациент гниёт.

По койкам прокатился новый смешок.

Рейнар не улыбнулся. Но в глазах вспыхнуло что-то тёплое и тяжёлое одновременно.

– Получите, – сказал он.

Освин побледнел окончательно.

– Милорд!

– Что ещё? – так же спокойно спросил Рейнар у Алины, будто подлекаря в комнате уже не существовало.

Она на мгновение замолчала.

Потому что знала: сейчас скажет не самое разумное.

– Ваше плечо, – произнесла она.

В лазарете стало тихо так резко, что у окна перестал кашлять даже Данер.

Рейнар медленно повернул к ней голову.

– Вы не умеете выбирать время.

– Вы не умеете вовремя лечиться.

Один из молодых раненых вдруг закашлялся в кулак, явно пряча смех. Освин выглядел так, будто молит небо о глухоте.

Алина не отвела взгляд.

– Вы обещали не мне, – негромко сказал Рейнар. – Вы даже не обещали себе.

– Я ничего и не обещала. Я просто вижу, что у вас воспаление или плохо сросшаяся травма. И если вы хотите продолжать спасать крепость с видом великомученика, хотя бы дайте сначала проверить, не потеряете ли вы руку от собственной гордости.

Тишина стала почти невыносимой.

Потом с дальней койки раздался сиплый голос Лорна:

– Милорд, вы бы послушали миледи.

И в эту секунду лазарет окончательно перестал быть прежним.

Потому что один солдат, которому она только что не дала сгнить заживо, сказал это не из храбрости.

Из доверия.

Рейнар медленно перевёл взгляд на него, потом – обратно на Алину.

И впервые за всё время не отшутился, не отрезал, не ушёл в ледяную вежливость.

– Вечером, – сказал он.

Одно слово.

Но произнесённое так, что она поняла: это не отговорка.

– В моих покоях, – добавила Алина прежде, чем успела подумать.

Лазарет замер снова.

Очень зря.

Потому что именно теперь это прозвучало куда двусмысленнее, чем следовало.

Освин уставился в пол. Данер медленно отвернулся к окну. Лорн, несмотря на боль, кажется, вообще перестал дышать от интереса.

Алина почувствовала, как к щекам предательски приливает тепло.

Проклятье.

Рейнар посмотрел на неё так, что на мгновение захотелось отменить весь разговор, выкинуть себя из окна и начать день заново.

Но в его глазах не было насмешки.

Только очень тёмный, очень опасный блеск.

– Как скажете, леди Вэрн, – произнёс он тихо.

И именно в этот момент дверь лазарета распахнулась.

На пороге появилась Мира – бледная, запыхавшаяся, с расширенными от ужаса глазами.

Она даже не взглянула на раненых.

Смотрела только на Алину.

– Миледи… – выдохнула она. – Простите… я искала вас в покоях… Лиссу нашли.

Алина медленно встала.

– Живую?

Мира сглотнула.

И по тому, как дёрнулись её губы, ответ стал ясен раньше слов.

– Нет, миледи. Но… – она перевела дыхание, – у неё в руке был зажат ваш платок.