Текст книги "Звоните Манькову! Дилогия (СИ)"
Автор книги: Денис Деев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 31 страниц)
Глава 21
Степан распрощался с бывшей шпаной только после того, как мы наконец‑то расставили всю мебель в обоих кабинетах. Под конец мероприятия по перетаскиванию тяжестей он потратил еще минут десять, доходчиво объясняя новобранцам, почему на работу надо приходить вовремя, в приличном виде и абсолютно трезвыми. Я в этот педагогический процесс благоразумно не лез. Степан с таким контингентом умел ладить на порядок лучше меня. Да что там ладить – Кабан с Гариком теперь буквально в рот ему заглядывали!
Я дождался окончания воспитательной беседы, убедился, что за парнями закрылась дверь, и подошел к Степану.
– Слушай, Степа, у меня к тебе огромная просьба есть.
Бывший опер демонстративно потер поясницу, разминая уставшие мышцы, и подозрительно прищурился.
– Если ты сейчас скажешь, что тот дубовый стол нужно спустить обратно в подвал – я увольняюсь прямо сейчас, Олег. Так и знай.
– Да нет, я серьезно, – усмехнулся я. – Посоветуй кого‑нибудь из таксистской братии. Мне сегодня вечером скататься кое‑куда надо. За город. Но чтобы машина была нормальная, не убитая в хлам «копейка», и водила надежный. Чтобы, знаешь, по высшему разряду всё было.
Степан скептически хмыкнул, доставая из кармана пачку сигарет.
– По высшему, говоришь? По высшему разряду в этом городе я могу посоветовать только… себя. Моя «Волга» в идеальном состоянии, сам видел. И водитель я, скромно замечу, сильно получше любого бомбилы с вокзала.
– Не, Степа, – я потер шею, чувствуя себя немного неловко. – Мне тебя о таком просить уже как‑то не по чину. Мы же теперь вроде как полноправные партнеры, начальники в одной конторе… а тут я тебя чисто отвезти‑привезти прошу, как личного извозчика. Неудобно.
Степан чиркнул спичкой, прикурил и выпустил струю дыма в приоткрытую форточку.
– Очень надо? – спокойно спросил он, пропустив мои рассуждения о субординации мимо ушей.
– Позарез.
Бывший опер внимательно посмотрел мне в глаза, видимо, оценивая градус моей проблемы по своей специфической шкале.
– Стрелять не придется? – деловито, без тени иронии уточнил он.
– Да нет, ты что! – я аж руками замахал от такой перспективы. – Какая стрельба? У меня свидание намечается!
Степан посмотрел на меня как на умалишенного.
– Свидание? А нафига тогда за город переться, да еще на ночь глядя? Ты маньяк, что ли, по лесам девок катать? Деньги‑то у тебя вообще есть на культурный отдых?
Я молча кивнул.
– Ну так и своди ее как нормальный человек в ресторан гостиницы «Москва», – пожал плечами Степан, выдавая самую очевидную, по его мнению, базу. – Там центр, люстры красивые висят, приличные люди сидят…
– Не‑не‑не! – я прерывал этот поток житейской мудрости. – Даже не начинай «Москву» и легендарное заливное, умоляю! Просто скажи – выручишь с транспортом или нет?
Степан глубоко затянулся, явно не торопясь с ответом. Выдержал паузу, пуская дым в приоткрытую форточку, и наконец кивнул.
– Выручу, куда ж я денусь. Я же не зря там на лестнице этому амбалу про крепкое плечо друга рассказывал. Надо соответствовать.
Распрощавшись с Толиком, Серегой и Аленкой, которые тоже собирались по домам, мы спустились вниз. Вымотаны мы были в ноль – после переноски «подарков Зимова» тело отчаянно гудело. Я буквально рухнул на мягкое переднее сиденье «Волги», с наслаждением вытянув ноги.
– Ноги и руки просто отваливаются, – простонал я, откидывая голову на подголовник.
Степан усмехнулся, поворачивая ключ зажигания.
– Я ведь утра обещал, что мы обязательно займемся физухой. А я, как видишь, слов на ветер не бросаю. Сказал «спорт» – значит, спорт.
– Очень смешно, – отмахнулся я, чувствуя, как расслабляются мышцы. – Закинь меня сначала домой. Мне переодеться надо и душ принять.
Дома меня встретила привычная суета. Я сбросил ботинки в коридоре и сразу направился к шкафу, на ходу стягивая грязную рубашку.
– Ты куда это на ночь глядя собрался? – удивилась мама, выглянув из кухни.
– На свидание, – честно ответил я, дабы маму не волновать, а наоборот, подарить ей позитивных эмоций.
И тут началось! Мои слова произвели эффект разорвавшейся бомбы. Женская половина квартиры мгновенно пришла в движение, словно по боевой тревоге. Даша тут же вытащила гладильную доску, включила утюг и решительно взялась наглаживать мою лучшую рубашку. Мама, вооружившись щеткой и влажной губкой, принялась ожесточенно отчищать мой парадный пиджак, который я умудрился сегодня изрядно заляпать.
– Стой смирно, не крутись! – командовала мама, приводя в порядок мои брюки. – К девушке он идет… Выглядеть надо как приличный человек, а не как грузчик с рынка!
Через полчаса я был вымыт, вычищен, идеально выглажен и благоухал одеколоном. Провожали меня всей семьей, столпившись в тесной прихожей. Давали напутствия, поправляли воротник, желали удачи, а мама смотрела на меня с такой нежностью, что у меня аж в груди кольнуло.
Спускаясь по лестнице к ожидающей меня во дворе «Волге», я невольно улыбался. На душе было удивительно тепло и светло от этой простой, искренней домашней заботы. Как бы ни было тяжело строить дела на улице, пока дома есть такой тыл – можно свернуть любые горы!
Желтая «Волга» Степана плавно вкатилась в темный, занесенный снегом двор монументальной сталинки и мягко затормозила у подъезда.
Я сидел на пассажирском сиденье и чувствовал, как у меня предательски потеют ладони. Сердце колотилось где‑то в горле, отбивая сумасшедший ритм. Это было совершенно глупо и иррационально. Я, человек, который без дрожи в коленках общался с прокурорами и бандитами, сейчас мандражировал перед обычным свиданием так, словно шел на расстрел. Я сам от себя такого не ожидал.
– Третий подъезд, всё верно, – со скучающим видом произнес Степан. – Расслабься, Ромео. Не на допрос приехал.
– Я спокоен, – буркнул я, но всё равно выскочил на морозную улицу, чтобы лично сверить облупившуюся табличку с номером подъезда.
В этот момент тяжелая деревянная дверь скрипнула, и на пороге появилась она.
Я замер, чувствуя, как на секунду перехватило дыхание. В институте Катя всегда выглядела более‑менее буднично, просто: объемные свитера крупной вязки, строгие джинсы, волосы, собранные в хвост. Никакой аристократии или вызова, эдакая неприступная отличница. Но сейчас на крыльце стояла совершенно другая девушка. При полном параде: элегантное приталенное пальто, пушистый шарф, изящные сапожки на каблучке. Волосы распущены и мягкой волной ложатся на плечи, а в свете тусклого желтого фонаря блестят глаза и едва заметная улыбка. Она была настолько красива, что я на мгновение забыл все заранее заготовленные слова.
– Привет, – выдохнул я, подходя и подавая ей руку. Мы хотели заехать за цветами, но не успели. За что я себя крыл сейчас самыми отборными словами.
– Привет, – Катя оперлась на мою ладонь, с легким удивлением скользнув взглядом по «Волге» и Степану за рулем.
Мы сели в машину и тронулись. Поначалу в салоне играл тихий блюз из магнитолы, Катя с интересом рассматривала вечерний город, а я пытался унять колотящееся сердце. Но когда такси миновало последние освещенные улицы Тулы и выехало на темную, абсолютно безлюдную загородную трассу, стиснутую стеной черного зимнего леса, атмосфера неуловимо изменилась.
Катя заерзала на сиденье. Я физически почувствовал, как она напряглась. Ее взгляд всё чаще тревожно метался за окно, в непроглядную темень.
– Олег… – наконец осторожно спросила она, и в ее голосе проскользнула плохо скрытая нервозность. – А куда мы едем? Здесь же лес сплошной. И темно.
Я обернулся к ней, поймал ее настороженный взгляд и тепло, успокаивающе улыбнулся.
– Катя, не переживай. Не для того же я тебя с риском для жизни отбивал у ресторана от тех отморозков, чтобы сегодня самому завезти в лес.
Катя секунду смотрела на меня большими глазами, а потом прыснула со смеху. Напряжение лопнуло, как мыльный пузырь, она расслабленно откинулась на спинку сиденья.
Вскоре «Волга» свернула на проселочную дорогу и, похрустывая снегом, выехала на огромное, пустынное поле. Это был заброшенный аэродром Клоково. Тишина, снежная целина, ни единого огня. И только прямо по курсу, на белом фоне, темнел силуэт пузатого биплана Ан‑2.
Степан остановил машину, кивнул мне и заглушил мотор.
– Приехали, – сказал я, открывая дверцу.
Катя растерянно молчала, послушно идя за мной по скрипучему снегу. Она куталась в шарф, оглядываясь по сторонам, явно пытаясь понять, что за сюрреалистичная картина перед ней разворачивается.
Я подошел к самолету, взялся за ручку тяжелой дюралевой двери и с усилием потянул ее на себя.
Внутри было уютно. Два приглушенных фонаря отбрасывали теплый желтоватый свет. На жестких брезентовых откидных сиденьях был заботливо расстелен толстый шерстяной плед. Посередине, на небольшом ящике стояли бутылка красного вина, дефицитные по нынешним временам фрукты и блюдо с аккуратными бутербродами с красной икрой. А рядом, как немой свидетель генеральской щедрости Зимова, возвышалась пузатая бутылка армянского «Арарата».
– Ого… – только и смогла вымолвить Катя, заглядывая внутрь.
Я подал ей руку, помогая забраться в салон. Мы сели рядом, плотно укутав ноги пледом – металл корпуса всё‑таки тянул холодом. Я разлил вино в бокалы, дав себе слово к коньяку даже не притрагиваться.
– Знаешь, – Катя взяла бокал, ее глаза блестели в свете фонарей, – я всю дорогу гадала, куда ты меня повезешь. Думала, ну, максимум в «Москву». Или в какой‑нибудь новый кооперативный ресторан. Но такое… – она обвела взглядом обшарпанные, но уютно подсвеченные стенки фюзеляжа. – У меня такого свидания в жизни еще не было. Это… это невероятно… это настоящая, безумная неожиданность.
Она сделала глоток, откусила бутерброд и счастливо зажмурилась. Она была уверена, что этот старый самолет – просто такая оригинальная, нестандартная беседка на морозе. Декорация для романтики.
И тут дверь в кабину пилотов со скрипом приоткрылась. Оттуда высунулся усатый мужик в потертой кожаной летной куртке. Он хитро подмигнул мне, показал большой палец и скрылся обратно. Раздался щелчок тумблеров.
А в следующую секунду старенький Ан‑2 чихнул сизым облаком выхлопа за бортом, винт дрогнул, завертелся, и могучий поршневой двигатель с оглушительным ревом ожил. Весь корпус самолета затрясся мелкой, пробирающей до костей дрожью.
Катя вскрикнула, от неожиданности расплескав вино, и инстинктивно вцепилась мне в руку обеими руками. В ее глазах плескался чистейший шок. Но по мере того, как самолет начал тяжело, со скрипом выруливать на заснеженную бетонку, этот шок на глазах начал сменяться совершенно детским, неконтролируемым восторгом.
Рев мотора стоял такой, что закладывало уши. Я, помня наставления Зимова, дотянулся до закрепленных на стенке потертых авиационных гарнитур. Надел одну на Катю, аккуратно поправив микрофон у ее губ, вторую нацепил сам.
– Слышишь меня? – спросил я, и мой голос чисто, без помех зазвучал в ее наушниках.
– Да! Господи, Олег, мы что… летим⁈ – она кричала, хотя через интерком можно было говорить шепотом.
Самолет коротко разбежался и, мягко подпрыгнув на стойках шасси, оторвался от земли. Нас вдавило в брезент сидений. Катя мгновенно забыла про вино и бутерброды. Она вскочила, подалась вперед и буквально прилипла носом к круглому, холодному иллюминатору.
Внизу, под крылом, раскинулась ночная Тула. Город казался сказочным: россыпь тысяч желтых, оранжевых и белых огней, полосы замерзших рек и нити освещенных проспектов.
Я подошел сзади, встал вплотную и мягко обнял ее за плечи, накинув нам на спины плед. Катя не отстранилась. Наоборот, она доверчиво прижалась спиной к моей груди, откинув голову мне на плечо. От ее волос пахло чем‑то свежим, чуть сладковатым, и этот запах смешивался с резким, будоражащим ароматом авиационного бензина.
– Смотри, – я указал пальцем в иллюминатор, обнимая ее. – Вон там, видишь, темный квадрат среди кварталов? Это моя школа. Я там в шестом классе на спор снежком стекло в кабинете химии разбил. Отец потом неделю со мной не разговаривал, но раму сам стеклил.
Катя тихо рассмеялась, ее плечи дрогнули в моих руках.
– А я… – она прильнула к стеклу еще ближе, водя пальцем по стеклу. – Вон там, видишь, где фонари кольцом идут? Это Белоусовский парк. Там есть большая горка. Когда мне было восемь лет, я решила, что уже совсем взрослая, и поехала с нее стоя. Подвернула ногу, ревела на весь парк, а потом папа нес меня домой на руках.
Мы летели над городом, прижимаясь друг к другу в холодной, ревущей машине, и находили в море огней наши личные точки притяжения. Разговор, начавшийся с шуток, постепенно менял тональность. Это больше не был дежурный обмен фактами. В этом небе, над спящим городом, с Кати на глазах слетала та самая маска холодной, отстраненной «первой красавицы факультета», которую она так старательно носила в институте.
– Знаешь, – ее голос в наушниках прозвучал интимно и немного уязвимо. Она накрыла мои руки, обнимающие ее за талию, своими ладонями. – В институте все думают, что я какая‑то… ну, снежная королева. Высокомерная, правильная до тошноты. А я просто… я просто не умею по‑другому. Просто… просто боюсь показаться слабой.
Она замолчала, глядя на проплывающие внизу огни, словно собираясь с мыслями.
– А с тобой… – Катя чуть повернула голову, чтобы посмотреть мне в глаза. – С тобой почему‑то не страшно. Ты сумасшедший, Маньков. Но рядом с тобой мне как‑то… спокойно.
Я ничего не ответил. Я просто прижал ее к себе еще крепче, чувствуя, как бьется ее сердце, и зная абсолютно точно: это свидание мы оба не забудем никогда.
Мы кружили над ночным городом около часа.
Сначала эмоции били через край: нам хотелось бесконечно болтать, смеяться, делиться историями и просто указывать друг другу на знакомые улицы внизу. Но постепенно словесный поток иссяк, уступив место молчанию. И это не было той неловкой паузой, когда на первом свидании люди судорожно ищут новую тему для разговора. Это было совершенно особенное молчание. Очень личное, глубокое. Отрезанные от всего мира стенами дребезжащего фюзеляжа, мы просто сидели в обнимку, чувствуя тепло друг друга, и нам было абсолютно комфортно в этой тишине. Казалось, мы вдруг стали невероятно близкими людьми.
Правда, это хрупкое чувство разлетелось вдребезги ровно в тот момент, когда мы пошли на посадку.
Да что там говорить – я на полном серьезе испугался, что на снижении старичок Ан‑2 сам рассыплется на запчасти! Когда шасси коснулись неровной, заснеженной бетонки аэродрома, самолет застонал буквально каждой заклепкой. Нас трясло так, что зубы лязгали, а я инстинктивно вцепился в Катю, прикрывая ее собой, уверенный, что сейчас у этой крылатой этажерки отвалятся крылья, а потом и хвост!
Но старичок сдюжил. Самолет чихнул в последний раз и замер.
Эта конская порция адреналина подействовала на нас как сыворотка правды и веселящий газ одновременно. Выбравшись наружу в морозную ночь и от души поблагодарив пилота, мы вдруг начали смеяться. Мы стояли по колено в снегу посреди темного поля и хохотали как сумасшедшие, сбрасывая напряжение полета.
В протопленной салоне степановой «Волги» нас накрыло приятной усталостью. Я приобнял Катю за плечи, а она, даже не подумав отстраниться, уютно прижалась ко мне. Так мы и катили по пустынным ночным улицам спящей Тулы, слушая тихое шуршание шин и дыхание друг друга.
Степан проявил чудеса такта. Он не стал подкатывать прямо к освещенному фонарем крыльцу сталинки, а припарковал машину в густой тени деревьев, метрах в двадцати от подъезда, давая нам возможность попрощаться наедине, без лишних глаз.
Мы вышли на хрустящий снег. Катя поправила шарф и посмотрела на меня снизу вверх. В полутьме ее глаза казались огромными и влажными.
– Олег… спасибо тебе, – ее голос дрогнул от искренних эмоций. – Я в восторге. До сих пор не верю, что это не сон!
– Я тоже, – я мягко улыбнулся, убирая выбившуюся из‑под ее шапки прядь волос. – Это был замечательный вечер.
Катя переступила с ноги на ногу, виновато оглянувшись на окна дома.
– Прости, но уже поздно. Отец наверняка не спит, ворчать будет жутко… Мне пора. Я побегу?
– Конечно, я могу позвонить тебе завтра?
Катя вдруг подалась вперед. Ее руки невесомо легли мне на плечи. Она приподнялась на носочки и быстро, но очень нежно поцеловала меня в щеку. Это было мимолетное, легкое объятие, но меня от него пробило током до самых пяток.
– Да, – шепнула она мне прямо в ухо. – Буду очень ждать.
Она отстранилась и, счастливо улыбнувшись на прощание, побежала к своему подъезду, цокая каблучками по натоптанному снегу.
Я стоял, глядя, как за ней закрывается дверь подъезда. В груди разгорался такой пожар эйфории, что мне хотелось запрокинуть голову в черное небо и заорать от радости на весь двор. Жизнь была прекрасна! Дела шли в гору! Самая потрясающая девушка на свете только что сказала, что будет ждать моего звонка.
И тут…
Реальность пошла рябью, и прямо поверх темного двора, перекрывая мне обзор, вспыхнули холодные системные строки:
[ ИНДЕКС СУДЬБЫ ПЕРЕСЧИТАН ]
Причина: ???
Изменение: −15
[ ДНО ] ‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑ [ +90 ] ‑‑‑‑‑‑‑‑‑‑ [ ВЫСШАЯ ЛИГА ]
Глава 22
Я застыл, как громом пораженный, тупо пялясь на зависшие в морозном воздухе светящиеся строчки.
Почему вдруг минус⁈ За что с меня списали эти баллы, или очки, или как там эта хрень вообще называется⁈ Я сегодня пахал как проклятый вол. Я за один день, на голом энтузиазме, практически запустил два новых офиса, нанял людей, разрулил проблему со шпаной! И что в итоге? Ни‑фи‑га. Система мне даже ноль с кисточкой не выписала за управленческие подвиги.
А стоило мне на пару часов расслабиться, почувствовать себя живым человеком, повеселиться, влюбиться, в конце‑то концов, – и на тебе! Минус пятнадцать! Штраф за пару часов простого человеческого счастья⁈
В груди закипела жгучая, слепая ярость. Да пошел этот Индекс в задницу! И те неведомые счетоводы, которые его придумали и мне в голову вложили – тоже пусть идут лесом. Нечего мою жизнь какими‑то бездушными циферками мерить! Судьбу они мою, видите ли, решили оценивать! Хрен вам по всей морде, а не мою судьбу! Маньков никаким вашим дурацким алгоритмам, вычислениям и измерениям не поддается! Меня, как классик писал, аршином общим не измерить! Я сам буду решать, что в моей жизни плюс, а что минус!
– Олег! – раздалось вдруг из темноты.
Я вздрогнул. «Волга» плавно подкатилась поближе, и из открытого окна на меня с подозрением смотрел Степан.
– Ты чего там руками машешь, как ветряная мельница? – поинтересовался бывший опер. – С невидимыми врагами бьешься?
Я осекся и резко опустил руки. Представляю, насколько нелепо и пугающе я сейчас выглядел со стороны: стою один посреди пустого заснеженного двора, яростно пялюсь в пустоту и размахиваю кулаками. Как клиент психушки!
Вдох. Выдох.
Я успокоился, застегнул куртку. Всё, решение принято раз и навсегда. Индекс – в тотальный игнор. Пусть эти строчки хоть замигаются до короткого замыкания. Живем дальше исключительно своей головой.
Я решительно подошел к машине, открыл дверь и плюхнулся на переднее сиденье.
– Ну? – Степан плавно тронул «Волгу» с места, выруливая со двора. – Как всё прошло‑то?
– Отлично, – искренне ответил я, глядя сквозь лобовое стекло на ночную дорогу. – Просто отлично. Но…
В памяти мигнуло полупрозрачное системное сообщение об упавшем Индексе.
– Но? – удивленно приподнял бровь Степан, покосившись на меня.
Я моргнул, прогоняя наваждение, и устало откинулся на подголовник.
– Но завтра нам рано вставать, Степа. Всё хорошее когда‑нибудь заканчивается. Пора пахать.
«Волга» мягко затормозила у моего подъезда, зашуршав шинами по притоптанному снегу.
– Спасибо тебе, Степа, – я повернулся к бывшему оперу, и искренне, с чувством пожал его крепкую руку. – Ты меня сегодня просто невероятно выручил. И с этими уличными балбесами всё грамотно разрулил, и с машиной.
Степан снисходительно хмыкнул, пряча улыбку в усы.
– Ладно тебе рассыпаться в благодарностях. Сочтемся. Иди спать, партнер. Завтра дел невпроворот, сам же сказал.
Я уже взялся за ручку двери, собираясь выйти на мороз, но тут вспомнил про свой тайный трофей. Расстегнув куртку, я залез во внутренний карман и с торжественным видом достал бутылку «Арарата», которую под шумок стянул из самолета.
– Держи, – я протянул коньяк слегка опешившему Степану. – В качестве скромной компенсации за ночные покатушки. Честно экспроприировал из генеральских запасов.
Я выбрался из машины, махнул ему на прощание рукой и шагнул в темный подъезд.
Пока я поднимался по лестнице, усталость всё‑таки начала брать свое. Ноги гудели после перетаскивания дубовых столов, глаза слипались, но на душе было на удивление легко и светло. Даже дурацкий Индекс с его штрафами больше не мог испортить мне настроение.
Я тихо прикрыл за собой дверь, стараясь никого не разбудить.
В прихожей горел приглушенный свет ночника, а из кухни, плотнее запахивая теплый домашний халат, ко мне навстречу уже шла мама. Она явно не ложилась, ждала моего возвращения, коротая время за книжкой.
Она остановилась в паре шагов, окинула меня внимательным материнским взглядом – проверила, цел ли, трезв ли, не помят ли парадный пиджак – и, чуть понизив голос, чтобы не разбудить сестренок, с затаенной надеждой спросила:
– Ну как?
Я снял куртку, повесил ее на крючок и, подойдя к маме, просто крепко обнял ее за хрупкие плечи.
– Всё хорошо, мама, – тихо ответил я, чувствуя, как на лицо сама собой наползает глупая, но абсолютно искренняя улыбка. – Всё просто замечательно.
Дал слово – держись. Тем более, если ты давал его своим близким товарищам. На моей шее невидимым, но весьма тяжким грузом висело очень важное дело. Надо было окончательно разобраться с регистрацией наших ТОО. И это подразумевало не просто банальный сбор бумажек. Мне предстоял сложнейший юридическо‑психологический обряд, который называется «как разделить шкуру неубитого медведя и при этом никого не обидеть».
Утром я встал ни свет ни заря. За окном висела непроглядная темень, какая бывает только на исходе зимы. Наскоро проглотив завтрак и одевшись, я выскочил на морозную улицу.
Поймать «мотор» в такую рань оказалось той еще задачей. Это в мое, пронизанное победившими рыночными отношениями время существовало круглосуточное обслуживание: плати деньги – и получишь сервис в любую секунду дня и ночи. В девяносто втором же году народ еще мыслил железобетонными категориями нормированного «рабочего времени». Я минут десять уныло шастал вдоль сугробов на обочине, переминаясь с ноги на ногу от холода, пока наконец не смог тормознуть «жигуленок» с отчаянно зевающим водителем.
Добежав по утреннему морозцу до дверей ДОСААФ, я обнаружил на вахте сменщика «стража». Им оказался хмурый седой дед, но крепкий и кряжистый, как столетний дуб. Он недовольно проворчал сквозь усы, что по ночам нормальным людям положено спать в теплых кроватях, а не мешать трудящимся дремать на законном рабочем месте, но внутрь всё‑таки пустил.
Я прошел в нашу типографию, скинул куртку на стул и уселся за компьютер – творить историю. Отпахал два часа не разгибаясь. Клацал по клавиатуре, выверял формулировки в уставах, просчитывал доли, мозги себе вывихнул окончательно, но к приходу на работу моих новоиспеченных «соучредителей» пухлый пакет документов был полностью готов.
Когда вся команда подтянулась, я пригласил их в самую просторную комнату, которая предназначалась для охранного агентства Степана. Там места хватало на всех.
Я встал во главе сдвинутых столов, дождался, пока Серега, Толик, Степан и Аленка рассядутся по местам, и окинул их многообещающим взглядом. Разговоры тут же стихли.
– Ну что же, господа… и наша единственная и неповторимая дама, – официально, но с легкой улыбкой открыл я наше первое настоящее собрание. – У нас сегодня поворотный момент, можно сказать, исторический рубеж.
Я положил ладонь на стопку свежеотпечатанных бумаг и уже серьезно продолжил:
– Если до этого самого дня мы были просто кучкой друзей, приятелей и хороших знакомых, которых объединила одна авантюрная идея, то с этой минуты наши отношения переходят в абсолютно официальную плоскость. Мы становимся деловыми партнерами. А там, где начинаются юридические обязательства, уставы и реальные деньги, обычная дружба часто дает трещину, если всё не решить заранее. Чтобы этого не случилось, мы прямо сейчас, на берегу, четко пропишем: кто, за что и в каком объеме отвечает. И кто за это сколько получает.
– У меня есть вопрос… – тут же подал голос Толик, привставая со стула.
– Погоди, Толя, вопросы потом, – мягко, но непререкаемо осадил я его. – Сначала выслушайте мое предложение от начала и до конца, а потом будем дискутировать. И начнем мы нашу презентацию с первого, так сказать, старейшего предприятия нашего зарождающегося холдинга. С типографии. По документам она пойдет как ТОО «Принт‑Сервис»… Кстати, как вам название?
Аленка, сидевшая с прямой спиной, вдруг робко, совсем по‑школьному подняла руку.
– А можно?
– Конечно, Алена, – кивнул я. – Слушаем тебя внимательно. Любое мнение будет учтено.
– А почему такое… сухое? – она чуть наморщила носик. – Мы же сами себе хозяева. Можно же было придумать что‑нибудь красивое, необычное. Типография «Эвелина», к примеру! Звучит же?
Толик презрительно фыркнул.
– Какая еще «Эвелина»? Это же по‑бабски звучит!
Аленка посмотрела на него с такой испепеляющей ненавистью, что я мысленно перекрестился: слава богу, что эти двое будут трудиться в разных кабинетах, иначе поубивали бы друг друга к концу первой недели.
– Надо что‑нибудь крутое! – не замечая убийственного взгляда, воодушевленно продолжил Толик. – Забугорное! Чтобы клиенты сразу понимали – солидная фирма! Типа «Блэк Игл Энтерпрайзес»! Или «Глобал Копирайт Лимитед»! Во, круто же звучит!
Я тяжело вздохнул, понимая, что придется начинать с самых азов.
– Так, коммерсанты. Давайте‑ка я вам на пальцах объясню, что такое маркетинг, – я облокотился на стол и посмотрел на своих «неоперившихся птенцов». – Название для бизнеса, особенно на начальном этапе, должно быть не красивым или крутым, а говорящим. Человек услышал вывеску – и у него в голове сразу должна щелкнуть простая и понятная ассоциация, какие именно услуги эта компания предлагает.
Я перевел взгляд на нашу единственную девушку.
– Если, Алена, потенциальный клиент услышит слово «Эвелина», он решит, что это парикмахерская. Или салон красоты. А учитывая специфику нашего смутного времени, кто‑нибудь из местных авторитетов может вообще решить, что мы здесь этими самыми Эвелинами в розницу торгуем! Повесишь такую вывеску, а к тебе вечером ребята в кожанках за девочками приедут. Оно нам надо?
Аленка густо покраснела и отрицательно замотала головой.
– А твой «Блэк Игл», Толик, – я повернулся к компаньону, – это вообще название для банды байкеров или подпольного казино, а не для конторы, которая бланки и визитки печатает. А вот «Принт‑Сервис» – это просто, скучно, но предельно четко и по делу. «Принт» – печать, «сервис» – услуги. Человеку нужны документы – он видит название и сразу несет нам свои деньги. Понятна логика?
Вопросов больше не было. Моя лекция по основам маркетинга была усвоена с первого раза.
– Если других, более аргументированных предложений нет, предлагаю так и оставить, – подытожил я. – Кто против? Воздержавшихся нет? Кто за?
Вверх взметнулись все руки.
– Отлично, так и запишем в протоколе. Принято единогласно. А теперь переходим к самому приятному и животрепещущему вопросу повестки дня. К распределению долей.
Я выдержал театральную паузу, обведя взглядом притихших ребят.
– Хочу сразу пояснить: доля в уставном капитале – это не только про то, как мы будем пилить будущую прибыль. Это в первую очередь про право голоса и возможность напрямую влиять на судьбу предприятия. Я предлагаю следующий расклад: у меня сорок процентов, у Сереги – тридцать, и у Аленки – тоже тридцать.
Аленка быстро сложила цифры в уме и чуть нахмурилась.
– Но у тебя получается больше всех…
– Это смотря как посмотреть, – я пустил в ход заранее заготовленный психологический прием и обезоруживающе улыбнулся. – Если брать каждого по отдельности – да, мой пакет самый крупный. Но вы‑то… простите уж за прямоту, без пяти минут пара. И если в каком‑то принципиальном вопросе вы договоритесь между собой и выступите единым фронтом, то у вас на двоих окажется шестьдесят процентов. А это, дорогие мои, абсолютный контрольный пакет.
Я делал это совершенно осознанно и с дальним прицелом. Мне было жизненно необходимо отдать им эти шестьдесят процентов, чтобы ребята с первого же дня почувствовали себя настоящими, полноправными хозяевами, а не наемными батраками на чужом празднике жизни. Чтобы они, понимая, что работают на себя, дневали и ночевали у ксероксов, развивая свой бизнес с горящими глазами. Ну и, кроме того, эта общая контрольная доля должна была их еще сильнее сплотить. Что уж греха таить – мне эти двое искренне нравились. Они гармонично дополняли друг друга, и я был уверен, что из них выйдет отличный тандем. Так что, совет им да любовь, как говорится. Ну, и шестьдесят процентов типографии в придачу.
Серега, слегка смущенный моим публичным пассажем про «пару», откашлялся, но деловую хватку не потерял.
– Ну… звучит вроде всё логично и честно. Я за!
Толик, до этого нервно ерзавший на стуле, снова вскинул руку:
– А у меня вопрос…
– Погоди, Толя, – я плавно, но жестко его тормознул. – На доли «Принт‑Сервиса» должны влиять исключительно его учредители. Ты в эту типографскую схему, уж прости, никак не вписываешься, у тебя будет другая епархия.
Я перевел взгляд на девушку:
– Алена, ты как?
Аленка нерешительно посмотрела на Серегу. Тот ободряюще ей кивнул.
Девушка приняла решение.
– Я тогда тоже за.
– Ура! – я удовлетворенно хлопнул ладонью по стопке уставов. – С первой конторой разобрались. Серега, раз у нас тут такое дело, я попрошу тебя самого сходить в исполком к Селидовой и провести официальную регистрацию «Принт‑Сервиса». Документы все готовы и выверены до запятой.
Я сделал это специально. Как бы невзначай, но абсолютно официально вкладывал в его руки реальные бразды правления. Пусть с самого начала привыкает к ответственности, учится общаться с чиновниками и нарабатывает самостоятельность. Времени постоянно водить их всех за ручку у меня скоро совсем не останется.
– Так, – я отодвинул в сторону уставы типографии и пододвинул к себе следующий пакет документов. – Переходим к юридической конторе. Тут соучредителей всего двое – я и Толик. Название «РеалLex» так и остается без изменений.
– Это еще почему же? – тут же вскинулся Толик, почуяв ущемление своих креативных прав. – У меня, между прочим, было штук пять отличных вариантов!
