Текст книги "Звоните Манькову! Дилогия (СИ)"
Автор книги: Денис Деев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 31 страниц)
Глава 16
Степан перевел на меня долгий, немигающий взгляд. Изучал так, словно решал прямо сейчас – брать меня с собой в разведку или пристрелить на месте, чтоб не мешался.
– Насколько я Олега успел понять за это время… – медленно, взвешивая каждое слово, произнес Степан. – Гнильцы в нем нет, Юрий Иванович. Хитрожопый он, конечно, до безобразия. Этого не отнять. Но не гнилой.
Я мысленно выдохнул. Из уст угрюмого ветерана это была лучшая рекомендация, на которую я вообще мог рассчитывать.
Генерал задумчиво пожевал губами, словно пробуя эту характеристику на вкус.
– Не гнилой, говоришь? Это главное. А то, что хитрый… – Зимов усмехнулся. – Это, Стёпа, сейчас даже хорошо. Чутье мне подсказывает, что наступают именно такие времена. Время хитрых. Прямолинейные и правильные сейчас ломаться будут пачками, как спички. А этот… этот выкрутится.
С этими словами генерал снова решительно взялся за бутылку «Арарата» и сноровисто разлил коньяк по нашим рюмкам.
Зимов поднялся, в его глазах плясали веселые, по‑настоящему азартные искры человека, который почувствовал запах большого дела.
– За успех! – громогласно провозгласил Зимов, поднимая рюмку. – За успех… всего того безобразия, что Олег нам тут предложил!
Мы дружно сдвинули рюмки над столом. Хрустальный звон разорвал тишину комнаты. Мы выпили. В этот раз коньяк пошел на удивление мягко, благородным теплом растекаясь по венам и окончательно цементируя наш странный, но чертовски многообещающий союз.
Я с облегчением потянулся вилкой за спасительным кусочком дефицитного сервелата, предвкушая долгий и обстоятельный разговор о долях и процентах…
Но Зимов опустил пустую рюмку на стол и скомандовал тоном, не терпящим возражений:
– А теперь – снова в парилку! Кости греть!
Кусочек сервелата сиротливо сорвался с моей вилки обратно в тарелку. Мой внутренний бизнесмен ликовал, заключив «сделку века», но мой организм с ужасом осознал, что прямо сейчас его снова будут убивать.
Я торопливо вскинул руки:
– Так, договоримся прямо на месте: вениками больше не махать!
– Вот что за морда неблагодарная! Выбил из меня кучу материальных ценностей, половину здания отжал, еще и условия теперь ставит! – возмутился генерал.
Я замер, боясь поверить своему счастью. Сердце подпрыгнуло куда‑то к горлу.
– Выбил? Правда выбил?
– Выбил, выбил, клещ ты канцелярский. Хватка у тебя – бульдожья. Детали, конечно, будем обсуждать. Завтра. На свежую голову. А сейчас – гуляем, мужики! Забыли про все хлопоты и проблемы! Давай уже расслабимся!
И мы расслабились!
Дальнейший вечер пронесся передо мной рваной нарезкой. Алкоголь, адреналин от удачной сделки и раскаленный пар смешались в термоядерный коктейль, оставив в памяти лишь яркие, выхваченные из полубреда фрагменты.
Вспышка! Удушливая полутьма парилки. Раскаленный воздух гудит от пара. Я, напрочь забыв про свои недавние страхи и мольбы о пощаде, сижу на верхней полке. Ржу как ненормальный и ору:
– Поддай, Юрий Иванович! Мало жару! Поддай еще!
– Не сдохнешь, юрист⁈ – Степан вдруг проявляет заботу о моем здоровье.
А я, задыхаясь от дикого, животного восторга, кричу ему в ответ:
– Посмотрим, кто первый сдастся, прапорщик!
Вспышка! Ослепительный свет зала с бассейном. Я, почувствовав себя бессмертным олимпийским чемпионом, с разбегу отталкиваюсь от мокрого кафеля и кручу в воздухе совершенно безумное подобие сальто. Мир переворачивается, перед глазами мелькает потолок, затем спасительная синева воды, и я чудом, в каких‑то миллиметрах, разминаюсь макушкой с бетонным бортиком. Вхожу в воду с грацией подбитого бомбардировщика, поднимая столб брызг до самого потолка. Выныриваю, радостно отплевываясь, и слышу сверху дружный хохот ветеранов. Зимов вытирает выступившие от смеха слезы, а Степан показывает мне большой палец:
– За артистизм – твердые пять баллов, Маньков! Но за исполнение – двоечка! Еще раз так прыгнешь – я тебя сам пристрелю, чтоб ты не мучился!
Вспышка! Снова дубовый стол в комнате отдыха. Сигаретный дым висит густым коромыслом. Вторая бутылка «Арарата» уже пуста. Зимов и Степан, сдвинув головы и чокаясь, о чем‑то горячо спорят. Вспоминают свое боевое прошлое, заснеженные перевалы, духовские засады и какую‑то спецоперацию в ущелье. Я сижу рядом, подперев тяжелую, как чугунный шар, голову рукой, и благоговейно киваю, хотя уже половину армейского сленга просто не воспринимаю. Мне просто нереально хорошо в компании этих настоящих мужиков.
Вспышка! Снова тяжелая дубовая дверь парилки. Очередной ковш воды летит на камни. Взрыв обжигающего белого пара бьет прямо в лицо. Новый, хлесткий, обжигающий взмах веника…
И всё. Кто‑то невидимый просто щелкнул рубильником в моей голове.
Темнота.
Дальше в памяти зияли огромные черные дыры, сквозь которые пробивались лишь жалкие, бессвязные обрывки реальности.
Я смутно помню, как меня, отчаянно сопротивляющегося, в четыре руки запихивают на заднее сиденье дежурного «уазика». Я намертво цепляюсь за дверцу и заплетающимся языком громко требую продолжения банкета, аргументируя это какими‑то статьями из гражданского кодекса.
Затем сквозь густой алкотуман до меня доносится голос Зимова:
– Стёпа, ты хоть знаешь, где этот гуляка живет?
– Подъезд знаю, – глухо отзывается Степан.
– Ну, уже хлеб, – успокаивается генерал. – Если что, пробежимся по этажам, постучим в квартиры. Найдем, в чьи добрые руки это тело пристроить, не на улице же бросать.
Дальше – снова спасительная темнота.
К счастью, возле родного дома в моем отключившемся мозгу сработал безотказный автопилот. Я вывалился из машины в ночную холодрыгу и чудом сфокусировал мутный взгляд на двери своего подъезда.
Я обернулся к тарахтящему «уазику» и размашисто, едва не потеряв равновесие, махнул рукой. Мол, всё отлично!
Из приоткрытого окна высунулась голова Зимова:
– Маньков, ты как? Может, проводить до квартиры?
– Не на‑а‑адо! – браво гаркнул я. – Всё в полном порядке, товарищ генерал!
Я развернулся, гордо потянул на себя подъездную дверь, сделал шаг внутрь… и тут же поскользнулся. Ноги внезапно превратились в вареные макаронины и отказались держать вес. Спасло меня только то, что я мертвой хваткой вцепился в дверную ручку, буквально повиснув на ней.
Кое‑как восстановив вертикальное положение, я снова выглянул на улицу и показал Зимову со Степаном максимально убедительный большой палец. Типа не извольте волноваться, это такой тактический маневр!
Оказавшись один на один с лестницей, я вознес мысленную благодарность инженерам, которые додумались оснащать подъезды перилами. На тот момент для меня это было самое гениальное изобретение человечества! Нижние конечности барахлили, отказываясь сгибаться‑разгибаться в нужных местах и предательски разъезжаясь на ступеньках. Зато руки вдруг проявили чудеса обезьяньей ловкости. Намертво вцепившись в деревянные перила, я буквально на одних руках, подтягиваясь, поволок свое обмякшее тело на родной этаж.
Добравшись до заветной двери, я затаил дыхание и долго, сосредоточенно ковырялся ключом в замочной скважине. Открыл дверь тихо‑тихо, миллиметр за миллиметром, как заправский домушник.
В квартире было темно. Я прекрасно понимал: если я сейчас в насквозь проспиртованном виде попадусь на глаза матери, а уж тем более младшим сестренкам – это будет фиаско грандиозных масштабов. Весь с трудом выстроенный авторитет старшего брата рухнет за одно мгновение.
Поэтому я тенью, по стеночке проскользнул в свою комнату. Бесшумно прикрыл за собой дверь. С трудом стянул с себя новенький, пропахший коньяком и табачным дымом, бросил его прямо на пол и рухнул на неразобранную постель.
Утро встретило меня чугунной, неподъемной головой и стойким ощущением, будто во рту переночевала рота котиков. Песчаная буря в Сахаре по сравнению с моей жаждой казалась легким морским бризом.
Я кое‑как сполз с кровати, натянул спортивки и, шаркая ногами, как поплелся сначала в ванную, а потом и на кухню.
Там уже вовсю кипела утренняя жизнь. Младшие сестренки, звонко щебеча и гремя ложками, доедали свой завтрак и собирали школьные рюкзаки. Мама стояла у плиты спиной ко мне. Когда я, стараясь не делать резких движений, осторожно опустился на табуретку, она даже не повернула головы. Ее спина выражала такое каменное безразличие, что мне сразу стало не по себе.
Ни слова не говоря, она открыла холодильник, достала стеклянную банку с маринованными огурцами и налила в граненый стакан мутноватый рассол. Затем так же молча, с абсолютно непроницаемым лицом, подошла и поставила стакан наполосатую клеенку.
Я вцепился в него обеими дрожащими руками и выпил залпом. Спасительная, кисло‑соленая влага прокатилась по пищеводу, слегка отгоняя туман из головы.
– Спасибо, – виновато прохрипел я.
Мама промолчала. Она методично протирала полотенцем чистую тарелку, глядя куда‑то в окно.
Наконец, девочки закинули рюкзаки на плечи.
– Мам, мы побежали! Олежка, пока!
– Удачи вам! Учитесь хорошо, – машинально бросил я.
И тут до меня дошло, что я вчера «пробухал ДК». Ну не то чтобы целиком пропил Дом Культуры, но в пьяном кураже я забыл, что с Людой собирались отвезти туда Машу и Даша. Косяк, но поправимый. Придется правда перед Людкой извиниться.
Хлопнула входная дверь, щелкнул замок. Квартира погрузилась в тишину, прерываемую только мерным тиканьем настенных часов. Я попытался незаметно улизнуть обратно к себе в комнату, чтобы отлежаться.
Но тут мама повернулась. Голос ее прозвучал тихо, без крика и истерик, но от этого выдержанного тона мне стало в сто раз страшнее.
– Олег. Задержись.
Я покорно опустился обратно на табуретку, чувствуя себя нашкодившим первоклассником, которого вызвали к директору.
Мама села напротив. Сложила руки на столе. В ее покрасневших глазах не было злости – только глубокая усталость.
– Это уже ни в какие ворота, Олег, – тихо сказала она. – У тебя запой начинается. Ты слишком часто пьешь.
– Мам, ну какой запой⁈ – возмущенно вскинулся я, но тут же поморщился от стрельнувшей в висках боли. – Какой часто? Я же не под забором валяюсь! Это по делу! Я вчера такие переговоры провел, ты даже не представляешь! Мы с генералом бизнес открываем…
– С генералом он бизнес открывает, – горько усмехнулась мама, качая головой. – По делу он пьет. Олег… а ты дядю Жору помнишь?
При упоминании папиного брата, дяди Жоры, мне стало неуютно.
– Помню, конечно. При чем тут он?
– При том, – мама жестко посмотрела мне прямо в глаза. – Твой дядя Жора – блестящий адвокат. Умница, голова светлая, хватка мертвая, законы цитировал наизусть. Если бы не пьянка, он бы сейчас в Верховном суде заседал, не меньше! Мужик‑то он неплохой… но только теперь этот «блестящий адвокат» стабильно, как по расписанию, раз в две недели уходит в глухой запой.
– Мам, ну ты сравнила! – попытался отмахнуться я. – Дядя Жора – это больной человек, алкоголик. А я работаю! У меня партнеры, связи налаживать надо в неформальной обстановке…
– А ты думаешь, Жора сразу начал с того, что в гаражах бормотуху хлебал⁈ – перебила она меня. Голос ее дрогнул, на ее глазах появились слезы, которые она изо всех сил пыталась сдержать. – У него всё точно так же начиналось! Слово в слово! «Это по делу», «Это нужные люди!», «Надо в баньке с судьей попариться!», «Надо коньячок с прокурором выпить, вопросы важные порешать!». И чем это его «по делу» закончилось, Олег⁈ Белой горячкой! Он в прошлом месяце чертей по квартире ловил, скорую вызывали! Привязывать даже пришлось!
Я осекся. Гордость за вчерашнюю сделку с Зимовым вдруг показалась какой‑то мелкой на фоне материнских слез.
– Я не хочу, Олег… не хочу однажды увидеть, как мой сын превращается в животное… Никакие деньги этого не стоят.
Я сидел, тупо глядя на пустой стакан из‑под рассола, и понимал, что крыть мне совершенно нечем. Точнее, аргументы‑то у меня были, причем железобетонные, но я же не мог сказать маме правду! Не объяснишь же ей, что внутри этого молодого студенческого тела сидит прожженный мужик, которому на самом деле уже за полтинник. Что я свой цистерну уже выпил в прошлой жизни, все стадии проходил и теперь на уровне мозжечка знаю, где именно находится та грань, за которой начинается зависимость, и когда нужно бить по тормозам.
Пока я лихорадочно отмалчивался, думая, чем бы таким весомым поклясться, чтобы успокоить мать, она вдруг сменила тему:
– Люда вчера приходила. Соседка наша.
Я мысленно, но очень витиевато и многоэтажно выругался. Мало того, что я вчера из‑за бани с генералом не приехал за Людой и сестренками, так я еще и маму забыл предупредить, что соседка вообще к нам заявится! Ох и получу же я сейчас по полной программе за свою безответственность…
– И‑и‑и… что? – осторожно протянул я.
Я живо представил, какая некрасивая сцена могла разыграться вчера в прихожей. Сексапильная Люда с порога заявляет, что забирает девочек, а ничего не знающая мама, как храбрая наседка, защищающая цыплят, грудью встает на защиту и угрожает вызовом наряда милиции.
– Ничего, – мама пожала плечами, и в голосе ее не было ни капли гнева. – Сходили. Девочкам очень понравилось.
– Как… сходили? Куда сходили?
– В Дом культуры железнодорожников. Отличная идея, Олег, – мама тепло улыбнулась. – За заботу о сестрах я тебя хвалю. Молодец. Но вот с твоим пьянством…
– Мама, – я перебил ее. – Я не могу пообещать, что больше никогда‑никогда в жизни не явлюсь домой выпившим… Такая уж у меня сейчас работа и время такое. Но одно я тебе могу обещать железно: я не сопьюсь. Я не поймаю «белочку», как дядя Жора. Я знаю свою норму.
– Все начинающие алкоголики именно так и говорят, Олег, – с горькой усмешкой отрезала мама, отворачиваясь к окну. – Слово в слово. Жора тоже кричал, что контролирует ситуацию.
– Жора жил в другое время, мам! – я накрыл ее подрагивающие руки своими ладонями и заставил посмотреть мне в глаза. Говорил я тихо, но с таким жестким, недетским нажимом, что она невольно вздрогнула. – Дядя Жора бухал, потому что мог себе это позволить. За ним стояла советская система. Профсоюзы, товарищеские суды, премии, гарантированная зарплата, которую платили даже пьяному в стельку, бесплатная медицина… Система его тащила на себе до последнего, не давая сдохнуть с голоду. А сейчас этой системы нет!
Мама замерла, вслушиваясь в мои слова.
– Посмотри за окно, мам, – я кивнул на улицу. – Начинается дикая мясорубка. Если я сейчас уйду в запой, нас никто жалеть и лечить не будет. Без денег нас из квартиры на мороз выкинут.
Я сделал паузу, чтобы слова дошли до самого сердца.
– Дяде Жоре было на кого опереться, когда он падал. А мне – не на кого. Я теперь сам опора для всех нас. Если упаду я – вы разобьетесь вместе со мной. Я просто физически не имею права спиться, понимаешь? Мой главный контролер – это не сила воли, а страх за то, что нам завтра нечего будет есть. И этот страх отрезвляет лучше любого рассола. Я вас не предам.
Мама долго, не мигая, смотрела в мои глаза. Она больше не видела вчерашнего беспечного студента – перед ней сидел взрослый мужик, готовый грызть землю за свою семью.
Она медленно выдохнула, высвободила одну руку и ласково, как в детстве, погладила меня по нечесаной голове.
– Иди собирайся, коммерсант, – тихо сказала она. Глаза ее предательски блестели, но страх из них ушел. – Я твой костюм почистила. Как смогла.
У меня пронеслась мысль, что надо бы закупить пару‑тройку запасных. Я ведь теперь приблизился к Высшей Лиге. Кстати, а чего это загадочный Индекс молчит?
Глава 17
Кое‑как, с помощью ледяной воды и остатков силы воли, я привел себя в порядок. Хотя даже после холодных струй мое лицо имело серо‑зеленый оттенок. Эх, взять бы на сегодня выходной! Упасть обратно лицом в подушку и проспать до завтра. Своим‑то ребятам я мог бы просто позвонить и сказать, что приболел – отнеслись бы с пониманием.
Но генерал со Степаном таких маневров точно не поймут. И что самое паршивое – я хоть убей не помнил, чем именно закончился вчерашний вечер в парилке и о чем мы там по пьяной лавочке договорились. Эта зияющая дыра в памяти только усугубляла панику: на работе сегодня надо быть как штык, мало ли какие у нас со вчерашнего дня остались совместные планы на это утро. Не явиться сейчас – значит потерять лицо перед серьезными партнерами. В первый же день!
Я накинул куртку, подхватил портфель и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, притормозил на площадке, вспомнив про Люду. Надо бы зайти и извиниться за вчерашний прокол.
Я нажал на черную кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щелкнул замок. Люда открыла почти сразу. Выглядела она свежей и отдохнувшей, а во взгляде, которым она меня смерила, плясали какие‑то хитрые, заговорщицкие искорки.
– Привет, Олежка!
– Привет. Люда, ты извини меня за вчерашнее, – начал я с порога, виновато потирая переносицу. – Замотался по горло, непредвиденные переговоры, даже предупредить не смог, что не приеду. Спасибо, что девчонок в ДК сводила, мать сказала, им очень…
Я осекся на полуслове. За спиной Люды, в полумраке коридора, мелькнула и попыталась бесшумно проскользнуть на кухню знакомая тень.
– Даша⁈ – рявкнул я так, что моя бедная голова чуть не взорвалась. – А ну стой!
Тень замерла и нехотя вышла на свет. Моя младшая сестренка собственной персоной. В руках у нее были зажаты какие‑то выкройки и портняжный метр.
– Привет, Олеж, – невинно похлопала ресницами Даша.
– Мы тут подумали, – быстро встряла Люда, приходя на помощь своей малолетней подельнице, – и решили мне еще один деловой костюм сшить. Дашка так здорово шьет, у нее прямо талант! Мы мерки снимали…
Но меня уже накрыло. Похмельная раздражительность, помноженная на ответственность старшего брата, ударила в голову.
– Какой, к черту, костюм⁈ – вызверился я. – Время девять утра! Ты почему не на уроках⁈
– Ой, ну подумаешь… – Даша капризно дернула плечом, но в глазах мелькнул испуг.
– Не «подумаешь»! – меня заколотило от злости. И что вот с ней делать? Наехать и жестко прессануть? – Занятия прогуливать нельзя! Марш за портфелем и бегом в школу!
Сестра вдруг вздернула подбородок. Страх пропал, уступив место колючему подростковому бунту.
– А сам‑то⁈ – дерзко, с вызовом бросила Даша, глядя мне прямо в глаза. – Сам почему институт бросил⁈ Тебе, значит, можно учебу прогуливать и вообще не ходить, а мне один день пропустить нельзя⁈
У меня случился ступор. Воздух застрял в горле. Я же сам, собственным примером показал им, что образовательное учреждение – это так, факультатив, который можно в любой момент бросить ради «своих дел». Какой из меня теперь, к лешему, авторитет?
Но я все‑таки собрался. Сжал кулаки и глухо процедил:
– Я институт бросил, Даша, чтобы тебя кормить. Чтобы тебе было на что эти самые ткани покупать и в чем в школу ходить. Ясно?
Но едва эти слова слетели с губ, диалог окончательно расклеился. Даша прикусила губу, в глазах блеснули слезы, и она отвернулась, уставившись в стену. Я с тяжелым вздохом понял, что зря я так давлю на сестру. Неумно давлю. Опустился до банальных попреков куском хлеба. Дешевый, тупой прием.
Повисла гнетущая пауза.
– Иди, Олег. Иди на свою работу, – тихо сказала Люда, мягко отодвигая меня от дверного проема. – Я сама постараюсь ей всё объяснить. На своем собственном, печальном примере объясню, что бывает, когда учебу на шмотки и гулянки меняешь.
Я перевел взгляд с сестры на соседку. Злость на самого себя требовала выхода, и я обрушил ее на Люду.
– Не словами надо воспитывать, Люда, а поступками! – жестко отрезал я. – Ты какого черта ее у себя вообще оставила⁈ Ты же взрослая и типа умная! Она сейчас на математике должна сидеть, а не с выкройками бегать! Могла бы просто дверь не открыть и в школу отправить!
– Да ладно тебе, Олег, не заводись, – Люда виновато потупила взгляд. – Один раз всего разрешила. Ну захотелось ребенку отдохнуть, с кем не бывает…
– С одного раза всё и начинается! – рявкнул я, разворачиваясь к лестнице. – Сегодня один раз школу прогуляла, завтра один раз институт бросит, а послезавтра один раз жизнь себе сломает! Даша, чтоб через десять минут бежала в школу вприпрыжку!
– Хорошо, Олег, я прослежу. – успокаивала меня Люда.
Я развернулся, спиной чувствуя, как за мной тихо закрывается дверь соседки. День начинался просто отвратительно.
Едва я выскочил из подъезда на прохладный утренний воздух, как меня вдруг накрыло. Да так, что похмелье мигом отошло на второй план! Меня прошиб ледяной пот осознания.
Катя! Ёлки‑палки, Катя!
Прошли уже целые сутки с того момента, как я понял, что она может попасть в замес из‑за смерти Коляна. А я так и не смог дозвониться, чтобы предупредить или узнать обстановку! Жива ли она вообще? Всё ли с ней в порядке? А вдруг братки Коляна всё‑таки выследили её, пока я там с генералом в бане прохлаждался да бизнес‑планы строил⁈ От этой мысли сердце ухнуло куда‑то в желудок, а перед глазами потемнело.
Я рванул к дороге, на ходу застегивая куртку. Выскочил чуть ли не на проезжую часть, отчаянно размахивая портфелем и свободной рукой, рискуя попасть под колеса редких утренних машин.
Со скрипом тормозов передо мной остановился на удивление свежий, сияющий зеленой краской «Москвич». Я дернул ручку и пулей плюхнулся на переднее сиденье.
– Доброе утро! Мне к райисполкому… – выпалил я, тяжело дыша. – И, пожалуйста, командир, можно побыстрее? Я очень тороплюсь!
За рулем сидел совсем молодой парень, лет двадцати с небольшим, в нелепой клетчатой кепке. Услышав мою просьбу, он вдруг нахмурился, сдвинул брови и заворчал, ну в точности как восьмидесятилетний дед.
– Торопится он… Куда торопитесь‑то, гражданин? На тот свет, что ли? В могилку опоздать боитесь?
Парень подчеркнуто неспешно, с чувством глубокого собственного достоинства выжал сцепление, воткнул первую передачу, и «Москвич» плавно, как груженая баржа, отчалил от обочины.
– Слушай, друг, у меня правда экстренная ситуация, – я попытался воззвать к его пониманию, нервно барабаня пальцами по портфелю. – Вопрос жизни и смерти, понимаешь? Газни немного, в пределах разумного! Я сверху накину!
– Жизни и смерти у него, – назидательно фыркнул водитель, выруливая на пустой проспект со скоростью сонной черепахи. – Суета это всё. Знаете, к чему торопливость на дороге приводит? К дорожно‑транспортным происшествиям. Зачастую – со смертельным исходом. Физику в школе учили? Тормозной путь, кинетическая энергия… понимать надо! Тем более на дороге гололед, тормозной путь удлиняется и вообще… тише едешь – дальше будешь.
Я скрипнул зубами. «Москвич» тащился со скоростью сорок километров в час, и нас, словно издеваясь, обогнал троллейбус.
– Да мы так до вечера ехать будем! – вскипел я, чувствуя, как от его монотонного бубнежа в висках снова просыпаются отбойные молотки похмелья. – Добавь скорости!
– Ездить надо строго по правилам, молодой человек, – невозмутимо парировал этот малолетний душнила, плавно притормаживая перед уже мигающим зеленым светофором, хотя мы вполне успевали проскочить перекресток. – Правила дорожного движения кровью написаны. У меня машина новая, обкатку только прошла. Мне все эти штрафы, разбитые фары и столбы ни к чему. У вас жизнь одна, и у меня одна.
Я открыл было рот, чтобы выдать ему многоэтажную юридическо‑матерную тираду о том, что я думаю о его водительских навыках и философских взглядах на жизнь. Но сил спорить просто не было. Паника за Катю, бессонная ночь и последствия «Арарата» вымотали меня окончательно.
Я обреченно откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и бессильно махнул рукой:
– Ладно. Фиг с тобой. Езжай как можешь. Только ради бога – молча.
Едва мы доехали и «Москвич» замер у тротуара, я швырнул на панель смятую купюру, буркнул «спасибо» и пулей вылетел из салона.
Пробежка до дверей здания ДОСААФ далась мне с невероятно мучительным трудом. Легкие горели огнем, в висках от каждого шага ухал тяжелый царь‑колокол, а во рту пересохло так, что язык прилипал к небу. Но я летел вперед, подгоняемый паникой. Распахнув тяжелую створку, я буквально ввалился в прохладный вестибюль, жадно, со свистом хватая ртом воздух.
Возле поста дежурного, рядом с бессменным здоровяком‑охранником, стоял Степан.
Я уставился на него и почувствовал, как во мне закипает черная зависть пополам с раздражением. Прапорщик выглядел возмутительно свежим, бодрым и цветущим. Словно и не он вчера вливал в себя литры «Арарата» и хлестался вениками в адской парилке наравне со мной, а мирно поужинал с семьей в десять вечера и лег спать. Или пробежал с утра пятикилометровый кросс, умылся снегом и принял ледяной душ.
Степан выразительно, с театральным укором, постучал пальцем по стеклу своих командирских часов.
– Да‑а‑а, – многозначительно протянул он. – Нам с тобой, Маньков, не только физуху, но и ответственность подтягивать надо. Дисциплина хромает на обе ноги. Ты почему опоздал?
Тот факт, насколько до неприличия хорошо он выглядел, обозлил меня еще больше.
– Скажи спасибо, что я вообще пришел! – огрызнулся я, согнувшись пополам и упираясь руками в колени, чтобы отдышаться. – У меня сегодня ночью, между прочим, обширный инфаркт был. И два инсульта вдогонку. Чудом выжил!
– Во‑о‑от! – с искренним энтузиазмом подхватил Степан, поднимая вверх указательный палец. – Именно для этого мы и займемся твоим физическим воспитанием. В здоровом теле – здоровый дух!
– Да‑да. Делать нам больше нечего, как с гантелями прыгать…
Степан коротко переглянулся с ухмыляющимся охранником.
– А делать нам как раз таки есть что. Генерал слово сдержал, кабинеты нам с утра пораньше освободил. Так что пора переезжать на новые «квартиры».
– Когда⁈ – я с ужасом посмотрел на бывшего опера.
– Прямо сейчас. А чего тянуть?
Бли‑и‑ин… Я мысленно взвыл. Мне с моим грандиозным похмельем сейчас самое оно столы со шкафами по этажам таскать! Я же вместе с первым же креслом пупок развяжу и тут же, на лестнице, помру окончательно, так и не дожив до светлого капиталистического будущего.
– Кстати, – словно прочитав мои панические мысли, добавил Степан, направляясь к лестнице. – Твои архаровцы там тоже полный кабинет всякого барахла накупили. Суетятся с самого утра, мебель двигают.
Черт! Меня словно ледяной водой окатили. Мои подельники! Они же вчера всем составом отправились деньги тратить на оргтехнику и обустройство копицентра! А я, увлекшись генеральской баней и глобальными бизнес‑планами, этот жизненно важный вопрос вообще пустил на самотек и не проконтролировал!
Кое‑как ковыляя, но при этом изо всех сил стараясь выглядеть бодрым и свежим деловым человеком, я добрался до нашего кабинета и решительно толкнул дверь.
Мать честная! Всё свободное пространство, от стенки до стенки, было плотно завалено мятыми кусками гофрокартона, пупырчатой пленкой и раскрошенными пенопластовыми панелями. Ступить было буквально некуда. Моя братва, судя по всему, решила вообще не экономить и устроила закуп с воистину великокупеческим размахом!
Толик, вынырнув из‑за огромной горы коробок, смахнул пот со лба и радостно осклабился:
– О! Глядите‑ка, кого к нам сквозняком надуло! Явился – не запылился!
Серега и Алена, которые в этот момент сосредоточенно водружали на соседний стол какой‑то продолговатый белый станочек, синхронно оглянулись.
– Привет! – Серега довольно отряхнул руки. – Ты где пропадал‑то? Мы тут с самого утра как савраски носимся, всё обустраиваем!
– Дела были… – максимально уклончиво и солидно прохрипел я, стараясь не дышать в их сторону перегаром. – Серьезные переговоры на высшем уровне.
Взгляд мой заметался по кабинету, оценивая масштаб финансовых потерь. На моем собственном рабочем столе, прямо по центру, тоже гордо возвышалась… какая‑то неведомая пластиковая фигня. Я осторожно перешагнул через кусок картона, подошел поближе, прищурился и с трудом сфокусировал мутный взгляд на цветастой этикетке, испещренной иероглифами и кривой английской транслитерацией.
– «Hua‑Bao»… Хуа‑Бао?– по слогам, не веря своим глазам, прочитал я. – Ослепнуть можно. Это что еще за порнография китайская⁈
Серега подошел ближе, любовно погладил серый пластиковый корпус устройства и с нескрываемой, почти отцовской гордостью возвестил:
– Это ламинатор!
– Кто… зачем… как вы вообще умудрились это купить⁈ – я с ужасом уставился на серое пластиковое убожество, которое должно было стать звеном нашей оперативной полиграфии.
– Зачем‑зачем… – резонно протянул Толик, бесцеремонно влезая в разговор. – Затем, что он ровно в два раза дешевле остальных стоил. Экономия солидная, между прочим!
– А вы его при покупке хоть… проверили? – с замиранием сердца спросил я, уже догадываясь об ответе.
– Да не надо было его проверять, – беспечно отмахнулся Толик. – Серьезные же люди продавали. Нам на него гарантию дали!
– И сколько? – мрачно уточнил я.
– Десять дней! – так гордо заявил мой компаньон, будто выбил у китайцев пожизненное сервисное обслуживание с выездом мастера на дом.
Стоявший в дверях кабинета Степан, скрестив руки на груди и с удовольствием наблюдавший за разборками, не выдержал и откровенно, в голос хихикнул.
– Ох, блин… – я страдальчески закатил глаза и схватился за пульсирующие виски. – Целых десять дней. Аттракцион невиданной щедрости. Давайте живо включайте этот ваш аппарат в розетку, и если он сейчас коротнет…
Я не договорил. Подошедший ко мне вплотную Толик вдруг подозрительно сморщился, дернул носом, принюхиваясь, как спаниель на таможне, и его глаза радостно округлились.
– Мать моя женщина, да от тебя же разит, как из пивной бочки! – восторженно завопил он на весь кабинет. – Народ, он с дикого бодуна!
Сергей укоризненно покачал головой и поджал губы.
– Так ты, значит, вчера весь день квасил?
Внезапно со стороны дверей подал голос Степан.
– Не квасил, а решал серьезные вопросы.
Аленка лукаво прищурилась, скрестив руки на груди:
– И что же он там такого нарешал, интересно?
Чертов провал в памяти! Что именно я там «нарешал» конкретно – было надежно скрыто в густых алкогольных туманах вчерашнего вечера. Я смутно помнил только, как генерал Зимов своей широченной ладонью хлопал меня по плечу и басил на всю баню: «Молодец, голова!». А вот чья я там «голова», и за что конкретно я «молодец», было стерто из сознания начисто, словно ластиком.
Степан вовремя пришел на помощь и снова подал голос с порога:
– Нарешал он то, что вы, коммерсанты, расширяетесь.
– Да! – я постарался придать голосу максимум уверенности.
Сергей удивленно моргнул.
– В смысле… расширяемся? Куда?
– В прямом, – хмыкнул Степа. – Здесь, в этом помещении, у вас теперь остается только типография.
– А остальные тогда куда? – Толик непонимающе почесал затылок, оглядывая заваленный коробками кабинет.
