Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"

Автор книги: Дарья Данина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

Глава 56

Он не двигался. Не поднимал голову. Лбом вжимался в её колени, пытаясь провалиться сквозь них, сквозь диван, сквозь пол, провалиться настолько глубоко, насколько это возможно. Чтобы земля просто раскрылась и приняла, как принимают то, чему больше нет места наверху.

Внутри него всё рушилось. Медленно и тягуче... как дом, который разбирают по кирпичу: сначала стена, потом перекрытие, потом крыша оседает, и вот уже ничего нет, только пыль и голый фундамент. Он чувствовал, как что-то в нём оседало именно так: по куску, по кирпичику, с тихим, противным скрипом.

Тошнило. От себя. От того, что сделал. От того, кем был. От того, что его руки, которые сейчас вцепились в край дивана... эти руки когда-то держали её страх, как поводок, и он знал это, знал каждый раз, каждый чёртов раз, и всё равно не останавливался. Потому что так было проще. Потому что страх – это инструмент, которым он умел пользоваться. А чувствами – нет.

Отпусти.

Это слово пришло первым. Как удар. Тупой, тяжёлый... под дых. Ивар стиснул зубы так, что заныла челюсть, и вжался лбом в её колени сильнее, будто физически мог вдавить это слово обратно. Туда, откуда оно вылезло.

Отпусти. Просто отпусти.

Он понимал. Давно. А может, когда увидел её в больнице, изрезанную, побитую, с гипсом и шрамами, и понял, что это он сделал. Не своими руками, но своими решениями, своими приказами, своим молчанием, своим присутствием, от которого ей было хуже, а не лучше. Знал, что каждое его появление рядом с ней – это ещё один шрам, только невидимый, который не заштопает ни один врач.

Но знать и сделать – разные вещи. Знать – это голова. А отпустить – это руки, которые не хотят разжиматься. Это голос, который кричит внутри, заткнись, заткнись, заткнись, а снаружи... тишина, потому что что он скажет? «Мне больно»? Ему больно? Ей больно. Ей – больно. А ему – так, как должно быть больно тем, кто причинил боль.

Так будет лучше для неё.

Он повторял это про себя, как мантру, как молитву, как заклинание, которое должно подействовать, если произнести его достаточное количество раз. Так будет лучше. Без него. Без его тени, которая ложится на всё, к чему он прикасается, и превращает свет в мрак. Без его рук, которые умеют только брать, держать и не отпускать.

За ней присмотрят.

Захар. Захар присмотрит. Не потому что он приказал... Захар и сам бы присмотрел, потому что Захар другой, Захар умеет заботиться, не превращая заботу в клетку. У Захара есть его девочки, его близняшки, и он знает, каково это: любить кого-то так, что готов отдать последнее, и не требовать ничего взамен. Ивар не умел так. Он брал... всегда брал. Брал её время, её пространство, её покой, её сон, её волю. Всё брал, и ничего не давал взамен, кроме этого тёмного, тяжёлого, удушающего присутствия, которое она научилась терпеть.

Его пальцы на краю дивана побелели.

Может, когда-нибудь.

Когда-нибудь. Не завтра. Не через неделю. Не через месяц. Может, через год. Может, через пять. Когда шрамы побледнеют, когда страх забудется, когда она будет далеко, и его имя станет просто именем, а не удавкой, не тенью, не кошмаром... а просто словом. Может, она найдёт в себе силы. Не простить. Нет. Просто – перестать ненавидеть. Просто – вспоминать без тошноты. Жить так, чтобы его тень больше не падала на её дни, не отравляла её ночи, не сжимала горло каждый раз, когда кто-то стучит в дверь.

Может.

Он не верил в это «может», но цеплялся за него, как тонущий цепляется за щепку, зная, что щепка не удержит и утонет вместе с ним. Однако, о всё равно цеплялся, потому что опустить руки – значит пойти ко дну.

Его дыхание стало ровнее... будто тело устало от этой бури и начало сдаваться, принимать, что шторм не кончится.

Он выдохнул. Поднял голову и посмотрел на неё. Вбирал её лицо... каждый штрих, каждый шрам, каждую ресницу, будто фотографировал внутри, на память, на ту долгую, тёмную дорогу, которая начиналась прямо сейчас, с этой секунды, с этого взгляда.

– Завтра ты едешь домой. – тихо, ровно, без надрыва. Будто принимал решение, которое давно принял, но только сейчас научился произносить. – Захар отвезёт тебя. – Добавил, будто закрепляя...

Алина смотрела на него. Моргнула. Потом спросила:

– Домой?

Слово прозвучало странно. Словно она пробовала его на вкус, как пробуют незнакомую еду, осторожно, не зная наверняка, не горько ли.

– Домой, – подтвердил он.

Алина открыла рот, чтобы сказать что-то. Может, «я не верю», может, «зачем» или «где подвох». Но не сказала. Просто выдохнула. Казалось, этом выдохе было столько всего, что хватило бы на целый разговор, если бы слова могли передать то, что передаёт молчание.

Швед не двигался. Стоял на коленях, стискивая руки на её бёдрах, и смотрел на неё снизу вверх. Так, как никогда раньше не смотрел. Без тяжести, без давления, без этого привычного прищура, от которого хотелось вжаться в стену. Просто смотрел. Будто запоминал.

Потом его руки двинулись её коленям. Медленно, так медленно, будто он давал ей время отодвинуться, сказать «нет», остановить его. Она не остановила...

Он наклонился и прижался губами к её колену. Мягко. Осторожно. Не целуя, а касаясь. Будто проверял, не рассыплется ли она от этого прикосновения. Алина вздрогнула всем телом, от плеч до кончиков пальцев... но не отстранилась. Почувствовала, как его сухие, тёплые, чуть шершавые от щетины губы, задержались на коже. И от этого по ноге прошла густая, горячая, невозможная волна мурашек.

Он поцеловал ещё раз... чуть выше, чуть левее, там, где кожа была тоньше. Потом ещё. Каждый поцелуй ощущался как извинение, на которое не хватило слов. Каждый – как вопрос, на который она не отвечала, но и не запрещала.

Алина сжала пальцы здоровой руки, той, что всё ещё висела в воздухе, в кулак... не решив, к чему приложиться. Потом медленно, будто двигаясь против течения – разжала. И положила ему на голову.

Волосы были жёсткими и тёплыми. Пальцы утонули в них машинально, без мысли. Просто утонули, и от этого прикосновения Ивар замер. Весь, целиком, будто она коснулась не головы, а чего-то внутри... того, что он держал запертым, за семью замками.

Чуть погодя, Швед поднял голову и посмотрел на неё. В этом взгляде было столько всего, что Алина почувствовала, как внутри, в том пустом, выжженном месте, что-то отозвалось. Не теплом. Скорее – эхом. Далёким, глухим, как крик в пустом зале.

Он подвинулся ближе. Руки поднялись. Снова медленно, снова с этой мучительной осторожностью... и пальцы зарылись в её волосы. В тёмные, волнистые, спутанные после сна пряди, которые он только недавно заправлял за уши. А теперь просто перебирал, пропуская между пальцами, будто читал по ним что-то, как по строкам, которые написаны только для него.

Большие пальцы легли на её скулы. Он оглаживал их медленно, кругами, как раньше водил по её икрам. От этого движения внутри всё переворачивалось, и Алина не понимала – то ли ей больно, то ли хорошо, то ли и то, и другое вместе.

Он приблизился. Близко. Так близко, что она почувствовала его дыхание на губах... горячее, неровное, с лёгким привкусом табака и... отчаяния. А может и страха. Может, того безымянного чувства, которое не было ни любовью, ни привязанностью.

Он хотел поцеловать. Она видела. Видела по глазам, по тому, как чуть дрогнули его губы, как он наклонился ближе, как ресницы опустились на полпути, прикрывая глаза, будто он не хотел, чтобы она видела это желание. Видела и ждала... с тем странным, мучительным зависанием, когда тело уже решило за голову, и голова молчит, потому что ей нечего сказать.

Но он не поцеловал.

Остановился. За сантиметр. Аля чувствовала жар его губ, чувствовала, как воздух между изменил плотность. И ждала... то ли остановки, то ли рывка, то ли того, что он всегда делал: брал, не спрашивая.

Но он не взял.

Впервые – не взял.

Впервые отодвинулся. Медленно, будто каждое движение причиняло ему физическую боль, будто приклеился к ней и теперь отрывал себя по живому, по коже, по нервам.

Алина смотрела на него, и в этот момент, в эту секунду, когда он не поцеловал... когда мог, когда она бы позволила, – в этот момент что-то в ней сломалось окончательно. Так ломается плотина: не разрушение, а – прорыв. И за прорывом хлынуло то, чему она не давала хлынуть: не слёзы, не слова, а просто чувство. Густое, тёмное, тяжёлое. Чувство, от которого невозможно было отмахнуться, потому что оно было не в голове, а в костях.

Ивар встал. Тяжело, будто колени затекли, будто тело не хотело подниматься, но он заставил. Наклонился, подхватывая Алину привычным движением. Но теперь в нём не было хватки, не было собственности. Только бережность. Он нёс её так, будто нёс что-то, чего завтра уже будет не его.

Пронёс через коридор, в спальню. Толкнул дверь ногой. Уложил на кровать, осторожно поправляя подушку и придерживая за затылок, чтобы не ударилась. Накрыл одеялом, подтыкая его по бокам. От этой бытовой, простой заботы Алину вдруг прошиб озноб.

Лина лежала на краю кровати, свернувшись калачиком, и старательно дышала ровно. Слишком ровно. Ивар скользнул по ней взглядом, задержался на секунду... и Аля увидела, как чуть дрогнул уголок его губ. Но он ничего не сказал. Сделал вид, что не заметил.

Выпрямился и посмотрел на Алину. Долгий, неотрывный взгляд.

– Поспи, – сказал он тихо.

И вышел.

Дверь спальни беззвучно прикрылась за ним. Алина смотрела на неё... на эту белую, обычную дверь, за которой только что исчез человек, который сломал её и который только что, на коленях, в темноте, пытался собрать. Она лежала, чувствуя, как под одеялом тепло, как ноет ключица, как Лина рядом осторожно меняет ритм дыхания... просыпается, или, вернее, перестаёт притворяться.

В гостиной Ивар лёг на диван. Не раздеваясь, не укрываясь. Просто лёг, запрокинув руку за голову, и сгибом второй прикрыл глаза.

Главное – чтобы всё прошло по плану.

Мысли пришли деловые, чёткие, как переключение передач. Другая часть головы, та, что умеет считать, планировать, просчитывать на три хода вперёд, включилась автоматически, будто механизм, который не зависит от того, что чувствует человек внутри.

Вывезти тихо. До того, как Метис успеет взять след.

Захар приедет в десять. Нет. Раньше. Нужно позвонить. Пусть приезжает к восьми. Маршрут – другой. Не через центр. Окружным, через север, через те дороги, которые Метис, может, не знает. Или знает, но там можно оторваться.

Если он ещё раз приблизится к Навроцкой…

Мыль оборвалась. Перед глазами возник образ. Его сын. Тот, про которого Ивар знал и держал при себе, как держат козырь, не до конца раскрытый, не до конца использованный. Принципы. У него были принципы: свои, кривые, жестокие, но принципы. Не трогать детей. Это была черта, которую он провёл внутри себя, и стоял на ней, как на краю пропасти. Смотрел вниз и не шагал.

Но сейчас, в темноте, на этом диване, с её запахом на пальцах и её взглядом, горящим под веками, он понял, что черта сдвинулась. Что если Метис ещё раз... ещё хоть раз подойдёт к ней, заговорит с ней, протянет руку, – он наступит на горло всему. Принципам. Правилам. Черте.

Всему.

Он не пожалеет его сына.

Эта мысль должна была испугать его самого. Должна была... но не испугала. Потому что страх – это роскошь, а он только что отказался от всех роскошей, включая ту, которую ценил больше всего: её.

Сгибом локтя он прижал глаза крепче, будто мог выдавить из себя всё, что видел за этими закрытыми веками: её лицо, её шрамы, её пустой взгляд, её руку, которая легла ему на голову... и которую он будет помнить до конца своих дней, даже если дней этих останется немного.

* * *

В спальне Лина, наконец, повернулась. Осторожно, будто проверяя, не скрипнет ли кровать, и прошептала:

– Аль? Всё хорошо?

Алина молчала. Лина просто придвинулась ближе... не обнимая, просто придвинулась, чтобы она чувствовала, что рядом кто-то есть. Кто-то живой, тёплый, настоящий.

– Я в порядке. – Тихо. Почти неслышно.

Ложь.

Аля закрыла глаза. И... как ни странно – сон пришёл. Не сразу, но она чувствовала как её тело медленно отпускает. Не потому что стало спокойно. А потому что внутри, на том выжженном месте, где совсем недавно была пустота, сейчас лежало что-то маленькое, тёплое и живое... как уголёк, который не успели затоптать. И она не знала, что это – надежда, прощение, или просто усталость. Но оно грело. И этого было достаточно.

Глава 57

Ивар открыл глаза, и мир ударил его светом. Солнце било сквозь через окно косо и зло, будто решило докопаться лично. Он зажмурился, отворачиваясь к стене. Кряхтя, растёр заспанное лицо ладонями... кожа горела, была сухой и шершавой. Пальцы машинально нашарили на тумочке часы. Семь утра. Провёл языком по пересохшим губам... Три часа. Он поспал от силы три часа.

Швед сел на край дивана. Спина отозвалась тупой, тянущей болью, в шее что-то неприятно, но знакомо хрустнуло. Разминая мышцы, он прошёлся по комнате. В коридоре остановился. За дверью спальни – Алина и её подружка. По всем расчётам, должны были спать. Но он услышал шёпот. Тихий, сбивчивый... одна говорила, вторая отвечала, потом снова первая. Ивар костяшками пальцев стукнул по косяку. Два коротких и сухих удара. За дверью мгновенно затихли. Вообще. Словно кто-то выключил звук.

Он открыл дверь.

Девушки сидели на кровати, сдвинувшись плечами, ноги под одеялом, спины прямые, как солдатики. Смотрели на него. Не просто настороженно, а отчуждённо. Так смотрят на человека, от которого ждут чего угодно, только не добра. Ивар задержал взгляд на Алине. Она отвела взгляд первой: быстро, будто обжёгшись. Что-то было в этом жесте... Что-то, что он не успел или не захотел сейчас расшифровывать.

– Через сорок минут выезжаем. – Его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. Даже слишком ровно. Он знал это ощущение: когда внутри поднимается что-то тёмное, говорит особенно спокойно.

Он закрыл дверь и пошёл на кухню, стараясь не анализировать, почему ему не понравился их взгляд. Не сейчас. Потом.

Кофемашина щёлкнула и загудела, наполняя кухню привычным, почти утешительным шумом. Ивар открыл холодильник – молоко, творожный сыр, красная рыба, пучок зелени, овощи и фрукты. Всё, что нужно для хорошего завтрака.

Взял телефон и набрал Захара. Тот снял трубку так быстро, будто держал её в руке и ждал.

– Буду на месте через пару минут, – сказал Захар. Голос ровный, собранный. – Вы готовы?

– Почти.

Он убрал телефон и прошёл в ванную. Холодная вода ударила в лицо... до звона в висках, до судороги в дыхании. Несколько секунд он стоял, склонившись над раковиной. Закрыв глаза, он чувствовал, как вода стекает по подбородку на запястья, просачивается между пальцами. Голова прояснилась. Не до конца, но достаточно. Швед поднял голову и посмотрел в зеркало: резкими складки у рта, недельная щетина, тёмные круги под глазами...

Сварил кофе на двоих. В две кружки, без затей – чёрный, крепкий, до горечи, до одури. Поставил на стол и выгрузил из холодильника всё, что нашёл. Вернулся к спальне и приоткрыл дверь, не стуча. Девушки сидели так же: рядом, напряжённые.

– Кофе на столе. – Он сказал это ровно, без нажима. – Позавтракайте. Следующий приём пищи у вас будет нескоро.

Закрыл дверь, не дожидаясь ответа... потому что знал, что ответа не будет. Только взгляд. Настороженный, выжидающий. Он и без слов всё прочитал в их молчании: страх, усталость, глухое непонимание. И ещё... что-то вроде надежды, крошечное, едва теплящееся, как огонёк в тёмном окне за два квартала.

* * *

Алина почувствовала, как густая и липкая паника подступает к глотке, будто воздух в паркинге стал тяжелее. Бетонные стены давили, низкие лампы отбрасывали резкие тени, и каждый шаг отдавался глухим эхом.

Захар не грубо, но твёрдо, почти по-деловому подхватил Лину под локоть, и кивнул в сторону серого седана. Машина выглядела неприметной и безликой. Именно такие, наверное, и нужны, когда хочется раствориться в потоке. Алина сделала шаг вперёд, машинально, по инерции, но тут же замерла, когда перед ней выросла рука Ивара не угрожающе, а ровно, как шлагбаум. Он коротко и без лишних движений аокачал головой.

– Мы едем в другой машине, – сказал он спокойно.

Алина вдохнула глубоко... так, что в груди заболело. Задержала дыхание, пытаясь поймать равновесие. Мир сузился до этой секунды: до его лица, до его руки, до запаха сырого бетона и машинного масла.

– Ты же не будешь брыкаться? – спросил Швед, без насмешки. Но она удовила в интонации расчёт. Будто он заранее просчитывал все варианты её реакции. И этот, самый простой, был для него предпочтительнее.

Она не успела ответить. Да и не знала, что сказать. Слова застряли где-то в горле, тяжёлые и ненужные. А он уже подхватил её на руки: легко, будто её вес не имел значения, будто он делал это тысячу раз. Ей оставалось только вцепиться пальцами в его плечи, и почувствовать под пальцами ткань рубашки, твёрдые мышцы, и тепло, которое странно не вязалось с его истинным лицом.

Швед подошёл к чёрному, массивный, тяжёлый внедорожнику. Открыл дверь, усаживая её на переднее пассажирское кресло, и ни на секунду не выпуская из поля зрения. Наклонился, щёлкая ремнём безопасности... аккуратно, но плотно, так, чтобы она не смогла его сбросить одним движением. Его пальцы на мгновение задержались на пряжке, и Алина поймала себя на мысли, что даже в этом жесте, в этой холодной, выверенной заботе... есть своя странность.

Ивар сел за руль и двигатель отозвался низким, густым рыком. Машина тронулась, плавно, но уверенно, будто знала, куда ехать, даже если этого не знал никто.

Пока колёса шуршали по бетону, поднимаясь на выезд, Алина прокручивала в голове их ночной разговор, если это вообще можно было назвать разговором. Там не было объяснений, не было оправданий... только обрывки фраз, полутона, взгляды, которые обещали больше, чем могли дать слова. Она с трудом верила, что он действительно отправит её домой. Эта мысль казалась ей слишком простой, почти наивной... как детская надежда на то, что всё вернётся на круги своя. Стоит только захотеть...

Но в одном она была уверена точно: он не причинит ей вреда. Как бы страшно ни звучала эта мысль, как бы нелепо ни выглядело её доверие после всего, что он сделал с её жизнью, – она знала это. Не потому, что верила в его доброту, а потому, что чувствовала, что в Иваре есть что-то, что удерживает его от последнего шага. Что-то жёсткое, выжженное опытом, что не позволяет ему переступить черту.

Паника всё ещё сидела где-то под рёбрами. Царапаясь, напоминала о себе. Но она могла дышать. Могла смотреть вперёд, на дорогу, и на город, который медленно просыпался за стеклом.

Ивар молчал. Не отводил взгляда от дороги, будто она была единственным, что имело значение. Его профиль был резким и неподвижным, словно высеченный из камня. Иногда Алина ловила себя на том, что смотрит на него... не украдкой, а прямо, пытаясь разгадать, что прячется за этой маской сейчас. Но он не давал ни намёка. Ни дрожи в пальцах, ни сбившегося дыхания. Только ровный ритм и выверенные движения, будто всё это было для него обычным делом.

А может, и было. Может, для него всё это – часть рутины, как кофе по утрам или проверка оружия. Эта мысль кольнула где-то внутри, но Алина не стала её развивать. Сейчас ей нужно было держаться за то единственное, в чём она не сомневалась: пока он рядом, никто другой её не тронет.

* * *

Они ехали уже больше двух часов. Дорога тянулась серой лентой, сливаясь с горизонтом. Ивар знал, что Метис пасёт их. Поэтому и маршрут был выстроен как лабиринт: сначала – до Чисы из Хельсинборга, там сменить тачку, и развернуться, держа курс на Мальмё, к порту. Главное – без происшествий. Главное – чтобы никто не заметил, как они исчезают и появляются снова.

Серый седан и чёрный внедорожник время от времени менялись местами. То один вырывался вперёд, то второй, растворяясь в потоке, теряясь между фурами, автобусами и другими авто, чтобы через несколько километров снова найти друг друга, как два куска одного механизма, идеально подогнанных друг к другу. Захар вёл седан спокойно, без суеты, будто это была обычная поездка за хлебом. Ивар держал темп, не сбавляя, но и не рискуя.

Он посматривал на Алину. Она почти всё время смотрела в лобовое стекло... прямо, не мигая. Лишь изредка поворачивала голову – мельком, как будто боялась, что если задержится взглядом, мир ускользнёт.

Они не разговаривали. Эта тишина была не спокойной... – она была натянутой, звенящей, как струна, которую слишком сильно дернули и оставили вибрировать. Иногда казалось, что любой звук – даже скрип ремня или шорох одежды – может её порвать. Ивар пару раз спросил, не нужно ли ей в туалет, – не из заботы, а скорее чтобы разорвать эту тишину хоть на секунду. Алина каждый раз отрицательно качала головой... уоротко, будто боялась, что если заговорит, голос её выдаст.

Спустя часа три она всё-таки заснула. Ивар заметил это не сразу. Только когда её голова чуть склонилась вбок, а плечи, до этого напряжённые, будто из камня выточенные, вдруг обмякли. Он не знал, удобно ли ей спать с гипсом на ключице в этом положении... не знал и не умел спросить. Подумал было разбудить, переложить лечь на заднее сиденье, чтобы ей было хоть чуточку легче, но рука так и замерла над плечом, не решаясь коснуться.

Раздалась трель телефона. Резкая, внезапная. Алина проснулась быстрее, чем он успел ответить. Её ресницы дрогнули, затрепетали, как крылья пойманной бабочки, и она открыла глаза. Сначала – не видя. Потом медленно сфокусировалась. На нём.

Не сводя с неё взгляда, Ивар ответил на вызов:

– Да, Тох. Да. Едем. Через час примерно будем на месте. Да, хорошо. На связи.

Сбросил и продолжал смотреть на Алину... не моргая, будто боялся, что если моргнёт, она снова исчезнет.

– Ты как? – спросил он, и сам удивился, как странно прозвучал его голос – не грубо, не отстранённо, а будто он впервые пробовал эти слова на вкус.

Аля моргнула и потёрла глаза... неловко, как-то по-детски, и ответила:

– Нормально. Мы ещё не приехали?

Он покачал головой:

– Нет. Ещё час, наверное. Потом пересядем. И обратно… часа четыре.

Алина кивнула. Просто кивнула – без слов, без лишних движений.

– В туалет не хочешь? – снова спросил он. Будто это был единственный безопасный вопрос, который он мог себе позволить.

– Нет, – ответила она.

Швед кивнул в ответ. Молча. Как будто этим кивком они заключили какое-то негласное соглашение: не лезть друг к другу, не давить, просто ехать.

Машина плавно тронулась снова. Колёса шуршали по асфальту, и этот ровный и монотонный звук, понемногу снова затягивал их в ту же тишину... н о теперь она была чуть другой. Не такой оглушающей. Будто между ними пролегла тонкая ниточка – короткая фраза, взгляд, кивок, и тишина уже не давила, а просто была.

Маленекий городокимелькал за окнами: серые фасады, редкие вывески, светофоры, которые переключались с ленивой неторопливостью. Время тянулось, как резина, и каждый километр казался тяжелее предыдущего. Но Ивар знал: главное – не скорость. Главное – не оставить следа. И пока серый седан где-то впереди или позади держал ритм, пока они терялись и снова находили друг друга в потоке, у них был шанс. Маленький, хрупкий... но был.