Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"
Автор книги: Дарья Данина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)
Глава 46
Город кончился внезапно. Последние дома, последняя заправка, бензоколонка под белым навесом, и дальше – трасса. Прямая, плоская, чёрная. Шведское шоссе, аккуратное, ухоженное, с белой разметкой и редкими отбойниками. Алина втопила педаль в пол, и машина рванула... послушно, ровно, как будто была с ней заодно. Спидометр перевалил за сто двадцать. За сто тридцать. За сто сорок. Все существующие правила остались где-то позади, вместе с городом, вместе с полицией, вместе с той стеклянной дверью, до которой она не дошла.
Километры ложились под колёса один за другим, и она не знала, куда едет. Ей было всё равно. Лишь бы подальше.
Машин стало меньше. В черте города они были повсюду – плотные, медленные, мешающие, а теперь трасса опустела, и Алина заметила это не сразу. Сначала – краем глаза, подсознанием. Потом бросила взгляд в зеркало заднего вида. И увидела.
Хвост.
Одна машина. Метров сто позади. Может, сто пятьдесят. Держала дистанцию ровно, не приближаясь, но и не отставая. Тёмный внедорожник, почти такой же, как под ней. Она узнала бы его из тысячи. Узнала по цвету, по посадке, по тому, как он шёл... ровно, уверенно, как идёт человек, который точно знает, куда едет. Машина Ивара.
И Алина сорвалась.
Не всхлип... нет. Плач. Вслух. Рот открылся, и из него пошёл рваный, удушливый, животный звук. Она задыхалась. Вздрагивала всем телом. Руль ходил ходуном под руками, и машина уходила то влево, то вправо. Аля выравнивала, но её снова кидало. Слёзы текли по щекам, по подбородку, капали на грудь, на руки, на руль. Руки не слушались. Только держали, вцепившись побелевшими пальцами.
– Отпусти! – голос сорвался, вышел тонким, срывающимся. – Хватит! Оставь меня! Оставь!
Она кричала, понимая, что ни один человек её не слышал. Стекло закрытое. Дорога пустая. Телефона нет. И некому. И некуда. Никто.
Крутой поворот выскочил внезапно, как ловушка. Алина выкрутила руль. Рывком. Двумя руками. Задние колёса пошли в сторону, и машину понесло. Она едва не ушла в кювет. Край асфальта, гравий, трава, и обратно. Выровнялась. Сердце билось где-то в горле, пульсировало, мешало дышать.
Ей сигналили попутные и встречные автомобили. Кто-то длинно и зло, кто-то – коротко, резко, с предупреждением. Она слышала каждый гудок, но не реагировала. Только смотрела в зеркала. Оба. Заднее. Боковое. Смотрела и видела: он всё ещё там. Держал дистанцию. Терпеливо. Хладнокровно. Ждал.
– Оставь меня! Слышишь?! Хватит!! – закричала в пустоту, в стекло.
Звук ушёл в салон и остался там. Захлебнулся в собственном эхе.
В боковом зеркале мелькнул его седан – ближе, чем раньше. Он не гнал, не сигналил, не мигал фарами... просто сокращал дистанцию. Спокойно. Методично. Как охотник, который знает, что добыча уже на крючке.
Алина почувствовала, как машина под ней дёрнулась. Резко, будто что-то внутри слетело с креплений, хрустнуло и покатилось по днищу. Вздрогнула всем телом, и в эту секунду реальность стала ломкой, как тонкий лёд...
Он догонит. Поймает. Вернёт туда, где ей не место. Где она не человек, а деталь в чужой игре. От этой мысли кровь будто застыла в жилах, а потом рванула обратно, горячей волной обжигая виски.
Автомобиль, который она попыталась обогнать, вильнул вправо... неожиданно, резко, как будто его толкнули. Алина пискнула: короткий, испуганный звук, сорвавшийся с губ сам по себе, без воли.
Руль в этот момент словно перестал слушаться. Он стал чужим... тяжёлым, неподатливым, будто сопротивлялся каждому её движению. Машину на всей скорости повело – сначала влево, потом резко вправо, и она почувствовала, как колёса теряют сцепление с асфальтом, как дорога становится скользкой от её собственного страха.
– Нет! – выкрикнула она, сама не понимая, кому это кричит – дороге, машине, судьбе или ему, кто всё ещё маячил в зеркале. – Нет, нет, нет!
Она вцепилась в руль, вдавила пальцы в кожу обивки, пытаясь удержать контроль, но машина уже жила своей жизнью.
Последнее «нет» вышло сиплым, сорванным выдохом, будто лёгкие схлопнулись. И в этот момент руль сделал то, чего она боялась больше всего. Он вырвался из-под контроля. Будто невидимая рука перехватила его снизу и дёрнула вправо с такой силой, которой она не могла противиться.
Машину понесло.
Алина чувствовала, как задние колёса уходят в сторону. Автомобиль повело, закручивая по асфальту, как щепку в водовороте. Она била по тормозам... обеими ногами, до упора, до хруста в коленях, но педаль уходила в пол, и ничего не происходило. Или происходило, но слишком поздно. Слишком медленно. Абс заклинило, или колёса уже не цепляли асфальт, или мир просто решил, что с неё хватит.
Удар... глухой, короткий, снизу, в днище. Машина подпрыгнула, и Алина на секунду оторвалась от сиденья, зависая в ремне. И в эту долгую, растянутую, как жвачка, секунду, она поняла, что летит.
Мир перевернулся. Буквально. Капот ушёл вниз, потом вверх, потом снова вниз, и небо с дорогой поменялись местами... быстро, жёстко, с хрустом металла и визгом железа о гравий. Удар. Ещё удар. Ещё. Крыша смялась, как фольга, а где-то рядом с головой хрустнуло стекло и брызнуло в лицо мелкой крошкой. Ремень врезался в грудь, в ключицу, в рёбра. Тупая и тяжёлая резь, будто её переехали катком. Мир вращался, и каждый оборот был ударом, болью, темнотой, которая накатывала и отступала, накатывала и вновь отступала.
Она кричала. Или не кричала... не поняла. Звук пропал. Или его не было. Только грохот: железо, гравий, что-то рвётся, что-то ломается, что-то отлетает.
И длинный, затухающий, как последний вздох умирающего зверя, скрежет. Машина кувыркалась, скользила, крутилась по инерции, и каждый метр был медленнее предыдущего, пока, наконец, с коротким толчком, всё не остановилось.
А потом – тишина.
* * *
Ивар видел, как её машина пошла вразнос.
Он держал дистанцию: метров сто, может, сто двадцать. Достаточно, чтобы не давить, не пугать, но и не упустить. Он знал, что делал. Гнал её, как загоняют зверя... не торопясь, не суетясь, ровно, методично. Пусть накрутит себя. Пусть наделает ошибок. Он подождёт. Он умел ждать.
Но когда Алина втопила газ на той прямой трассе за городом, когда спидометр ушёл за сто сорок, за сто пятьдесят... что-то в нём сдвинулось. Злость. Густая, тяжёлая, тёмная, какая бывает, когда тебе перечат, когда от тебя бегут, когда кто-то мелкий и глупый решает, что может тебя обыграть. Навроцкая... Думает, что умнее всех. Думает, что уедет. Думает, что ей кто-то поможет.
Он выжал газ. Двигатель взревел, и стрелка прыгнула. Расстояние между ними начало сокращаться. Медленно, по метру, по два, но сокращаться. Он видел её виляющую, неустойчивую машину. Видел Алину. Она вся сжалась за рулём, припала к стеклу.
Вот дура. Вот дура упрямая. Если не убьётся... сам её прикончу. Своими руками. Медленно. Чтобы поняла. Чтобы запомнила. Чтобы больше ни разу, ни единого раза в жизни не вздумала бежать.
Потому что от него не бегут.
Серые глаза горели холодным, белым огнём. Ярость толчками сотрясала грудь... злился на то, что она не послушалась. Что не вышла, когда он сказал. Что заставила его гнаться за ней, как какого-то мальчишку. Он сжал челюсти так, что заныли зубы. И в этот момент... в этот самый момент её машина вильнула.
Вправо. Резко. Как будто её толкнули. Как будто дорога под ней кончилась.
Ивар видел всё. Каждую долю секунды. Видел, как задние колёса ушли в сторону, как машину начало крутить по асфальту... медленно, невозможно медленно, как в дурном сне, когда бежишь и не можешь бежать. Как она била по тормозам – он видел, как зад машины присел, как загорелись стоп-сигналы, красные, яркие, бессмысленные. Как край дороги метнулся к ней, как жёлтые столбики полетели... отбойник принял удар и, не выдержав, согнулся, ломаясь. Её машина пошла боком и, кувыркаясь, вылетая с дороги.
Ивар ударил по педали тормоза. Его машину понесло юзом, но он выровнял, привычно, машинально... он всегда умел, всегда, и это было неважно, потому что всё, что имело значение, было там – впереди, справа, в кювете.
Её машина перевернулась. Раз. Два. Три. Он считал не потому что хотел, а потому что не мог не считать. Железо визжало, гравий летел во все стороны, что-то отлетело: деталь, кусок бампера, фара. Машина кувыркалась по обочине, по траве, по грязи, как брошенная игрушка, как жестяная банка. И этот звук... этот рвущийся металлический вой – он прошёл через него, как нож. Как чёртова стрела. Снова.
Сердце.
Оно остановилось. На одну секунду. На один удар. Будто кто-то нажал паузу внутри его грудной клетки, и всё замерло: кровь, дыхание, мысли. Одна секунда. Может, две. И в эти секунды он ничего не чувствовал. Ни злости. Ни раздражения. Ни того холодного, ровного огня, который горел в нём минуту назад. Ничего. Пустота. Абсолютная. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки.
Потом – ударило. Сердце дёрнулось. Вернулось. Заколотилось часто и рвано, как у загнанного зверя. Как у того, за кем гнались, а не того, кто гнал. И Ивар почувствовал. Страх. Он... боится. По-настоящему. Не той злой, тёмной злостью, а другим... чем-то, что не имело названия, чем-то, что он давным-давно запретил себе чувствовать и считал, что убил. Убил и закопал. А оно, оказывается, живо.
– Нет...
Он сказал это вслух, и не узнал свой голос. Тихий. Хриплый. Чужой.
Машина остановилась. Перевёрнутая. Колёса вверх. Двигатель дымился тонкой, белой струйкой, поднимающейся в небо. Ни движения. Ни звука. Ничего.
Глава 47
Ивар распахнул дверь и сорвался с места. За ним раздался скрип тормозов. Один автомобиль, другой, третий... машины останавливались на трассе, люди выходили, тянули шеи, глазели на перевёрнутый внедорожник в кювете. Как зеваки на ярмарке. Как будто представление. Как будто им есть на что смотреть. Ивар не видел их. Не слышал. Весь мир сосредоточился на одной точки... на той дымящейся, искорёженной груды металла, в которой – она.
Ком в глотке. Громадный, тугой, как кулак, застрявший где-то между горлом и сердцем. Он бежал и чувствовал его... растущий, пульсирующий, невозможный. Не было воздуха. Вроде бежал, а воздуха не было.
Подбежал и кинулся к водительскому окну. К тому, что от него осталось. Трещины, осколки, погнутая, как проволока рама. Нагнулся, вцепившись пальцами в край, и заглянул внутрь. Всё внутри оборвалось.
Алина висела вверх ногами. Без сознания. Голова вниз, волосы свисают, тёмные, мокрые... от крови, должно быть. Руки закинуты за голову, неестественно, как у куклы, которой сломали шарниры. Тело словно тряпичное. Безжизненное. Как набитое ватой, как пустая оболочка, из которой вынули человека.
Всё её лицо было испещоено мелкими ссадинами. Частыми, рваными, от осколков, которые впились в кожу, как дробь. Кровь. Много крови. Не страшной, не хлещущей – а мелкой, частой, испещрявшей каждую линию, каждую складку.
Он дёрнул дверь со стороны водительского кресла. Рванул! Раз, два, три. Рука соскользнула по погнутому металлу, ободрав кожу до мяса. Не почувствовал. Дёрнул снова. Не поддалась. Замята, смята, сплющена... как консервная банка, раздавленная чьим-то ботинком.
Рывком дёрнул другую. Тоже не поддалась. Замер, вцепившись в ручку, и зарычал. Яростно, отчаянно, из глотки, из живота, из того места, откуда выходит всё, что не можешь сказать. Не крик... – рык. Звериный, надорванный, как у того, кто оказался в клетке, кто бьётся о прутья и не может пробиться.
Обогнул искорёженный автомобиль, и хрипло выдохнул. Дверь со стороны переднего пассажирского тоже смятая, перекошенная, но не так. Не так, как водительская. Он вцепился, и дёрнул. Раз. Не вышло. Два. Металл заскрипел, подался... на миллиметр, на два. Ещё. С хрустом в пальцах вырвал её. Со скрежетом, с визгом, с болью, но вырвал. Руки горели.
Он говорил. Бормотал что-то, не понимая что. Смесь русского и шведского, обрывки, осколки фраз, бессмысленных и единственно осмысленных одновременно.
– Алина... Аля, слышишь... я здесь... я... älskling... Алина... пожалуйста... snälla...
Звал. Звал по имени, звал шёпотом, звал голосом, которого сам не узнавал: рваным, хриплым, чужим. Но Алина не отзывалась. Ни звуком. Ни движением. Ни вздохом. Висела, как тряпичная, сломанная, с руками за головой и лицом в ссадинах, и не слышала его.
И тогда он увидел. На полу. Вернее, на том, что раньше было потолком, а теперь было полом: нож. Обычный кухонный нож. Судя по всему, тот самый, о котором рассказывал Антон. Ивар схватил его, и рывком, не думая, перерезал ремень безопасности. Лезвие вошло в ткань, как в масло, и ремень лопнул. Двумя концами, хлёстко, звонко.
Её тело шмякнулось. Упало с глухим, мягким и тяжёлым звуком, приняв неестественную, скрюченную позу. Руки подвернулись, голова завалилась, а ноги застряли между сиденьем и рулевой колонкой. Ивар отдёрнул руки... инстинктивно, на секунду. И застыл.
Чёрт.
Он боялся притронуться. Боялся по-настоящему, животно. Если она переломана... если позвоночник... если одно неловкое движение, и...
Мысль не закончилась. Не могла. Не хотела.
Но ждать было ещё страшнее. Каждая секунда казалась иглой под ногтем. Каждая секунда – это её кровь, которая течёт, её дыхание, которое он не слышал, её жизнь, которая утекала, может быть, прямо сейчас, пока он стоял... и боялся.
К машине приблизился пожилой мужчина: седой, в куртке, с морщинистым лицом. Спросил что-то на шведском, быстро, скомкано. Но Ивар понял: нужна ли помощь.
– Ring en ambulans! Väl! Ring! – Не ответил, а выкрикнул, сорвавшись.
Мужчина кивнул, потирая седой затылок.
– Redan gjort. Det är redan gjort.
Уже позвонили. Уже. Кто-то из тех зевак, которые стояли на дороге и глазели. Уже позвонили. Скоро приедут. Скоро.
Но скоро – это когда? Через пять минут? Десять? Двадцать? Алина не могла ждать двадцать минут. Не могла. И он не мог.
Ивар протиснулся в наполовину сплющенный автомобиль. Плечи не входили, но он втиснул, напролом, ободрав рубашку и кожу. Металл давил со всех сторон, как пресс, как ловушка, как гроб. Просунул руки под Алину: под спину, под шею, осторожно, как только мог. И почувствовал её. Тёплая. Ещё тёплая. Это хорошо.
Стиснув челюсти так, что скулы свело, он потащил Навроцкую на себя. Медленно. Сантиметр за сантиметром. То ли рыча, то ли поскуливая... он не различал, что именно издавал, что выходило из его горла. Может, и то и другое, может, ни то ни другое, может, просто звук, который не имеет названия.
Её тело поддавалось тяжело, неуклюже, цеплялось за всё – за сиденье, за руль, за обломки. Ивар тянул, и тянул. Рычал, скулил, и тянул.
За спиной прозвучал знакомый бас:
– Тащи! Я подстрахую!
Ивар узнал его раньше, чем обернулся. Голос Антона. Спокойный, ровный, уверенный – как всегда. Он здесь. Значит, ехал следом.
И... вашу ж мать!
Вашу. Ж. Мать.
Он даже злиться на него не имел права.
Не имел – и всё. Потому что это была его идея. Его. Ивара. Поверить Алине. Проверить. Позволить взять ключи, документы, дать ей свободу... иллюзию свободы. И посмотреть, что она будет делать. Куда побежит. К кому. К чему.
Это он попросил Антона устроить весь этот спектакль. Его слова. Его план. Его – сверху донизу, от первой ноты до последней. Антон лишь исполнял.
И вот теперь: перевёрнутая машина. Кровь на её лице. Ремень, перерезанный ножом. Тело, которое он вытаскивал из-под обломков, не зная, целы ли кости, цел ли позвоночник, цела ли она вообще.
Вот к чему привёл его план. Его блестящий, хладнокровный, расчётливый план. Его очередная игра в «кошки-мышки».
Ивар не ответил Антону. Не обернулся. Только стиснул челюсти ещё крепче, если это вообще было возможно. И потащил. Тащил Алину из искорёженной машины, а руки дрожали, и в горле стоял ком.
Скорая приехала быстрее, чем он ожидал. Может, семь минут. Может, пять. Он не считал. Не мог, не было в голове места для цифр. Только её лицо...
Они приехал. Спокойно, без сирены, без криков, без паники. Белая машина, белые фары, двое в зелёном. Выгрузили носилки, подошли, наклонились. Один пощупал пульс, второй заговорил – быстро, тихо. Ивар не слышал слов. Слышал только тон: ровный, профессиональный, деловой. Как у людей, которые видят такое каждый день.
Хотя... он видел и похуже. И только, глядя на неё, внутри всё замирало от холода.
Их отодвинули. Мягко, но отодвинули. Попросили отойти, дать место, не мешать. Ивар отступил. Сделал шаг назад, другой... и понял, что руки пустые, что её уже не держат, что её забирают, что чужие руки там, где были его. Чужие, аккуратные, в перчатках. Переложили на носилки. Пристегнули. Накрыли серебристой фольгой. Забрали.
Носилки влетели в заднюю дверь скорой с коротким стуком, с лязгом. Дверь захлопнулась. Машина тронулась – без сирены, спокойно, будто не торопилась. Будто не было нужды. Будто всё нормально.
Ивар сел в свою машину. Руки на руль. Завёл. Поехал следом, не отрываясь, и держа белые габариты в лобовом стекле, как ориентир, как единственное, что сейчас имело значение.
А Антон тихо работал. Методично, без лишних глаз почистил машину. Выудил сумку с её вещами, ту самую, которую она таскала с собой, и в которой лежали обе папки. Подхватил тот самый нож, нашёл пистолет, который она-таки нашла, выгреб всё из бардачка – документы, бумаги, таблетки, флакон туалетной воды. Всё. Слодил в сумку, сел в свою машину и поехал.
* * *
Больница. Районная, небольшая, из красного кирпича, с белыми рамами и флагом. Скорая влетела в приёмный покой задним ходом, с коротким визгом шин. Ивар затормозил следом, выскочил следом.
Алину выкатили из скорой. Быстро. Кто-то крикнул что-то коротко и отрывисто. Медсестра метнулась к ним. Ещё кто-то. Двери распахнулись, и носилки вкатились туда.
Двери закрылись. Ивар остался в коридоре. Один.
Белые стены. Белый пол. Белый свет. И тишина. Та самая... больничная, стерильная, в которой слышен каждый звук: гул лампы, шорох чьих-то шагов за стеной, далёкий, приглушённый звон инструмента на металлическом подносе. И его дыхание – частое, рваное, слишком громкое для этого коридора.
Медсестра завела его в кабинет, оказывая первую помощь, обработав его руку. Он молча принимал. Затем пришёл врач и увёл его в соседний кабинет, сшивая кожу аккуратными, ювелирными стежками.
Когда он вернулся в коридор, Алина всё ещё была где-то там... за белыми дверьми.
Он не находил себе места. Каждые три секунды бросал взгляд на те двери – двойные, белые, с круглыми окошками, за которыми – она. Под лампой. Под наркозом. Живая или нет – он не знал.
Пульс прощупывался. Он помнил... когда тащил её, когда просунул руки под спину, когда почувствовал под пальцами, тонкий, частый, слабый, но он был. Это что-то значило? Или ничего? Пульс – это не гарантия. Пульс – это просто сердце, которое ещё бьётся. А бьющееся сердце не значит живой человек. Не значит целая. Не значит, что вернётся.
Блядь. Блядь. Блядь!
Он развернулся, прошёл обратно. Сел. Встал. Снова сел. Опять встал. Ходил.
Когда в конце коридора появился Антон, Швед тихо выдохнул. Не с облегчением – нет. А с чем-то... с тем, что рядом есть кто-то, кто не сходит с ума. Кто может стоять прямо. Кто может думать.
Антон подошёл. Долго, пристально, внимательно смотрел на Ивара. Тем своим взглядом, который видел всё и никогда не показывал, что видит. Затем тихо сказал:
– Сядь. Успокойся. Всё обойдётся.
Ивар ничего не ответил.
А Антон потом добавил другим тоном, деловым, негромким:
– Нужно будет поговорить с копами. Я всё решу.
Ивар кивнул. Не глядя. Машинально. Кивнул, и тут же забыл, о чём речь. Посмотрел на двери, ведущие к операционной. Белые, двойные, с круглыми окошками, за которыми – стерильный свет и чужие руки, которые сейчас делали с ней то, что он не мог. Которые, может быть, спасали. Или нет.
Он сел. Тяжело. Как будто из него вынули все кости, и осталась одна оболочка. Опустил голову. Согнулся, разводя лопатки так, что грязная и рваная рубашка натянулась на спине. Пальцы зарылись в волосы.
Антон стоял рядом. Молчал. Не трогал. Не утешал. Просто стоял.
Ивар закрыл глаза. Темнота. Тёплая, тихая, своя. В этой темноте – её лицо. Не то, что с ссадинами и кровью. Другое. Живое. С этими глазами – цвета осени, в которые он смотрел столько раз, что перестал считать. С этим ртом, который произнёс, беззвучно, за стеклом машины: «Я лучше сдохну.»
Швед стиснул зубы.
Выживи, Навроцкая. Встань на ноги... тогда я сделаю всё, что ты мне скажешь.
Глава 48
Время в больничном коридоре тянулось, как резина, которую растягивают до предела, пока она не начнёт трещать. Ивар сидел, ссутулившись, взгляд – в те самые двойные двери, будто если смотреть достаточно пристально, можно увидеть сквозь металл и стекло, что там происходит.
Антон стоял чуть поодаль. Не мешал, не давил, просто был. Время от времени подходил к стойке регистратуры, о чём-то тихо переговаривался с медсестрой, кивал, возвращался. Делал вид, что всё под контролем. Но Ивар видел, что в его глазах тоже была эта натянутая струна. Та, что вот-вот лопнет.
И когда из дверей, наконец, вышел врач... не в зелёном, а в синем халате, с усталым лицом, с тёмными кругами под глазами, с руками, которые, казалось, только что держали скальпель, Ивар не встал. Не смог. Тело налилось свинцом, будто заранее знало: сейчас прозвучит слово, которое либо поднимет его, либо пригвоздит к полу.
Врач остановился напротив. Посмотрел сначала на Ивара, потом на Антона: быстро, оценивающе, как человек, который привык считывать напряжение в воздухе. Потом снова на Ивара. И заговорил... медленно, подбирая слова, будто каждое стоило ему усилий.
– Она жива. Мы сделали операцию. У неё были внутренние повреждения, перелом ключицы, множественные порезы. Травма головы. Мы стабилизировали состояние. Сейчас она в реанимации.
Несколько фраз. Простые. Короткие. Но в них – целая вселенная.
Она жива.
Ивар выдохнул. Первый настоящий выдох за этот бесконечный день. Воздух прошёл сквозь лёгкие, как вода через пересохшую землю. Он не почувствовал облегчения... нет, облегчение было бы слишком лёгким словом для того, что сейчас случилось внутри. Это было скорее… разрешение дышать. Разрешение не падать.
Швед сжал кулак, чувствуя, как ногти врезаются в ладонь, и спросил:
– Когда она придёт в себя? – Голос хриплый, чужой, будто его долго не использовали.
Врач чуть наклонил голову. Не от сочувствия, а от привычки взвешивать каждое слово.
– Мы не можем сказать точно. Организм пережил сильный стресс, шок, кровопотерю. Наркоз. Теперь нужно время. Как только она начнёт приходить в сознание, мы вам сообщим. Обязательно.
Как только.
Не «через час». Не «завтра». Не «скоро». «Как только».
Это было одновременно и слишком мало, и слишком много.
Ивар кивнул. Кивнул, потому что не знал, что ещё делать. Потому что слова застряли где-то в горле, сплетаясь в тугой узел из вины, страха и того странного, почти невыносимого чувства, которое он отказывался называть облегчением.
– Спасибо, – сказал он. Просто. Без пафоса. Без лишних слов. Просто «спасибо» человеку, который держал её жизнь в своих руках и не отпустил.
Врач ещё раз кивнул... коротко, профессионально. И ушёл обратно за те самые двери, которые теперь не казались непроницаемой стеной. За ними была не пустота. За ними была Навроцкая. Живая.
Когда он скрылся из виду, Швед медленно опустил голову, упираясь лбом в собственный сжатый кулак и замер. На секунду. На две. На целую вечность...
А потом – тихо, так, что услышал только Антон, прошептал:
– Это не исправить. Даже если... когда она откроет глаза. Не исправить.
Антон подошёл ближе. Встал напротив, закрывая собой коридор, будто хотел оградить друга от лишних взглядов, от лишних звуков, от всего, что могло сейчас сломать.
– Дождись, когда придёт в себя, – сказал он просто. Без пафоса. Без утешений. Просто факт. – Дальше будет видно.
Ивар не ответил. Только снова кивнул. Поднял голову. Взгляд пустой, выжженный, но теперь в нём появилось что-то новое. Не надежда... нет. Ивар бы никогда не назвал это так громко. Скорее – упорство. То самое, чёрствое, упрямое, которое заставляет стоять, когда хочется упасть.
Он встал. Ноги были ватными, но держали.
Где-то внутри, под рёбрами, под слоем вины и злости, под всеми планами, расчётами и ошибками, билось одно-единственное и упрямое: она жива.
Остальное – потом.
Швед подошёл к стойке и перехватил взгляд медсестры. Достал из кармана телефон, потом передумал. Взял листок и ручку со стойки, написал номер: крупно, размашисто, с нажимом, чтобы не размазалось. Положил поверх несколько купюр, не считая, просто вытащил из кармана и оставил.
– Как только девушка придёт в себя. Сразу. Мне. Первым. – Тихо, но так, что это прозвучало как приказ.
Медсестра посмотрела на купюры. Потом на него. Потом снова на купюры. Не взяла, но и не отказалась. Кивнула. Убрала листок под компьютер, на видное место.
Ивар повернулся и пошёл к выходу. Антон, бросив короткий взгляд на те самые двери, что-то тихо произнёс, и вышел вслед на Иваром.
Они застыли под козырьком на крыльце больницы. На улице стемнело. Воздух ударил в лицо... холодный, шведский, с привкусом моря и хвои. Ивар глубоко вдохнул, и лёгкие свело – будто впервые за эти сутки вдохнул по-настоящему. Автомобильная стоянка, редкие фонари, тёмное небо с редкими звёздами. Где-то далеко – гул трассы. Тишина.
Достал сигареты. Антон – тоже. Закурили. Молча. Стояли рядом, плечо к плечу, как стояли тысячу раз. Дым уходил в темноту, растворялся, уносимый ветром.
Антон первым нарушил молчание:
– Расскажешь, что там у тебя?
Ивар перевёл на него взгляд... медленно, как будто возвращался издалека. Вопросительный. Непонимающий.
– Я про поводу Метиса.
А. Вот оно что.
Швед выдохнул дым... длинно, медленно, глядя прямо перед собой, на тёмную стену больницы, на красный кирпич, на белые рамы.
– Я был там.
Пауза. Затяжка. Тлеющий огонёк сигареты высветил его лицо – скулы, тени под глазами, линию губ, которая сейчас была не прямой, а какой-то... усталой. Он задумался перед тем как продолжить. Слова ворочались во рту, тяжёлые, неудобные, как камни.
– Чёрт... я так устал, Тоха. – Голос вышел тихим. Не слабым... – усталым. Это разные вещи. Ивар никогда не звучал слабым. Но усталым – теперь да. – Просто посмотрел на его пацана, и понял, что ничего не хочу. Ни этот город, ни место, которое он занял. Ничего. Просто залечь на дно. Отойти от дел.
Он затянулся. Глубоко, почти до фильтра, до терпкой горечи в глотке. Добавил:
– И сегодня... сейчас убедился в этом окончательно.
Антон смотрел на него, хмурясь. Не отводя глаз, не моргая, как человек, который слышит что-то, чему не может поверить. Сигарета тлела между пальцами, забытая. Потом он спросил:
– Ты это серьёзно? – тихо, как проверяют почву под ногами. Стряхнул пепел, мелко, рассеянно, не глядя.
Ивар кивнул. Один раз. Коротко.
– Что изменилось? – Антон прищурился, выискивая ответы в темных глазах напротив.
Ивар сделал затяжку. Выдохнул. Дым ушёл в темноту, и за ним – слова:
– Не знаю. Этот пацан... малой... сын Метиса. У него ДЦП. – Он замолчал. Не потому что не мог продолжить, а потому что слова, которые шли дальше, были из тех, что произносятся с трудом. Не от гордости. От чего-то другого. – Моего дерьма оказалось недостаточно, чтобы воспользоваться этим.
Пауза. Тяжёлая.
– Я не смог.
Антон смотрел на Ивара не моргая. Сигарета догорала, но он не замечал. Потом усмехнулся. Коротко, криво, без грамма веселья.
– Поверить не могу.
Ивар покачал головой. Ему самому не верилось. Или верилось, но это было так ново, так непривычно, так не вписывалось в того человека, которым он был ещё месяц назад... что звучало как чужие слова из его рта.
– Просто отойти от дел? Полностью? – Антон стряхнул пепел, теперь резко, как очнувшись. – Мне слабо в это верится, Ивар.
Швед молчал. Затушил сигарету... аккуратно, в бетонной урне у входа. Огонёк зашипел, погас. Остался маленький след пепла.
Тишина. Недолгая. Но напряжённая, как струна.
Потом Антон заговорил... и голос был другой. Не тот, что минуту назад. Тот был недоверчивый. Этот – деловой. Твёрдый. Как у человека, который просчитывает варианты, даже когда мир рушится.
– Она не будет с тобой, Швед. Даже если ты полностью уйдёшь в тень.
Ивар согласно кивнул. Без удивления. Без боли. Как человек, который давно это знает и уже устал от этого знания.
– Я знаю.
Антон затянулся. Выдохнул дым в сторону.
– Так что, тебе даже нечего терять. Просто отпусти её и продолжи. Рустама уже убрали. Федотов её не тронет.
Пауза. Перехватил взгляд Ивара. Удержал.
– А если ты боишься, что тронет – мы приставим людей, чтобы следили. Или пусть едет в свой Вильнюс.
Антон бросил сигарету под ноги и раздавил ту ботинком. Добавил:
– Чёрт! Тебе не надо было вообще за ней ехать... – уже тише, уже с чем-то, что было не злостью и не раздражением, а... усталостью? Злостью на усталость? Трудно сказать.
Ивар слушал. Слушал, и мысленно удивлялся. Многословность Антона – это было... не похоже на него. Антон говорил мало. Антон отвечал коротко. Антон – человек действия, а не слов. А тут... тянул фразу за фразой, выкладывал всё, как карты на стол, одну за другой. Ивар слушал. И где-то глубоко внутри – не в голове, не в мыслях, а ниже... там, где живёт правда, которую нельзя обмануть, – понимал: Антон прав.
От и до. Каждое слово. Каждое.
Он знал. Знал всё это. Знал, что она не будет с ним. Знал, что нужно было отпустить ещё там – в Вильнюсе... посмотреть и отпустить на все четыре. Знал, что Рустама нет, что Федотов не тронет, что можно поставить людей и забыть. Знал, что не надо было ехать за ней. Знал, что весь этот фарс – его вина, его затея, его руки, его кровь на её лице.
Знал.
И всё равно гнал её по трассе. Всё равно стоял сейчас у больницы, и ждал, когда женщина, которая сказала ему «я лучше сдохну», откроет глаза.
Потому что... и это было единственным, чего он не знал, единственным, что не укладывалось ни в какой план, ни в какой расчёт, – он не мог иначе. Просто не мог. Не умел. Разучился. Или никогда не умел.
Швед посмотрел на Антона. Долго. Сказал тихо:
– Знаю. – Вскинул голову, глядя на почерневшее небо. – Но я не могу её отпустить.
Антон закрыл глаза. Кивнул. Не соглашаясь, а, скорее, принимая. Как принимают факт, с которым невозможно спорить.
Ивар мельком глянул по сторонам: на редкие машины на парковке, на тёмные окна приёмного покоя, на одинокого санитара, который курил у запасного выхода, пряча огонёк в ладонях. Всё это было фоном. Неважным. Временным. Как декорации, которые вот-вот снесут.
– Я знаю, где сейчас Метис, – сказал Швед тихо, почти буднично, будто речь шла не о человеке, с которым у него годами копилась чёрная, вязкая вражда, а о ком-то, кто просто задержался на совещании. – Он в Мальмё. На старой базе, в промзоне у порта. Там, где раньше держали фуры. Сейчас там его люди. Двадцать человек, может, чуть больше. Охрана плотная, но не критично.
