Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"

Автор книги: Дарья Данина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Глава 43

Небо за окном уже начало светлеть, наливаясь уже тёплым предрассветным румянцем . Алина вынырнула из липкой полудремы засветло. Сон не принес ни капли облегчения... она провалилась в него с трудом уже под утро, и до этого просыпалась едва ли не каждый чёртов час, таращась в темноту.

Спустила босые ноги с кровати и подушечки пальцев тут же обожгло прохладой деревянного пола. Она выдохнула...

Слова Антона намертво застряли в голове. Она гнала их от себя всю ночь. Отказывалась верить, хотя он продолжал говорить. Говорил ровно, без запинок, абсолютно трезвый, но так, словно кто-то невидимый тянул его за язык, заставляя выворачивать душу наизнанку. Может, просто хотел спустить её с небес на землю одним ударом? Разбить очки? Хотя, они уже давно разбиты...

А может… у него был свой расчет? Свой мутный интерес?

Антон выложил всё. В подробностях расписал тот самый день, когда Ивар остался один. Как ублюдки не пожалели никого: хладнокровно пустили в расход отца, следом мать, а потом и детей. Всех. Одним махом. Как мальчишка оказался на улице, как скитался по подвалам, шарахаясь от каждого шороха и собственной тени, пока человек по имени Нилс не подобрал пацана и не взял над ним опеку. Как эта мысль – найти убийц – проросла в нём, стала сутью. Но то, что в этом кровавом клубке окажется замешан её собственный отец?.. Это звучало как бред. Больной, воспаленный ночной кошмар.

Антон сыпал именами. Федотов. Сергей. Он сказал, что у Сергея остался ребенок. Ребёнок!.. О котором Алина понятия не имела. Вообще. Пустота.

И вот теперь она сидела на краю кровати и пыталась понять: можно ли верить хоть единому слову этого сукина сына? Есть ли там вообще хоть крупица правды? Всё это месиво никак не укладывалось в черепной коробке, распирало её изнутри. Слишком много всего для одной ночи. Она выросла в стерильном коконе совершенно другого мира, где люди не решают проблемы свинцом.

Перед тем как отправить её спать, Антон наклонился к ней через стол и бросил тихо, почти ласково: «Это тебе пища для размышления, Алина. Не для того, чтобы ты вдруг начала жалеть Ивара. И не для того, чтобы оправдать его. А для того, чтобы поняла, кем на самом деле был твой папочка».

Эти слова отпечатались на подкорке. Горячим клеймом. Она проснулась утром вместе с ними.

Накинув на плечи чужой полосатый халат – подарок от старика Ове, пахнущий сушеными травами и табаком, Алина толкнула дверь. Та отозвалась тихим протяжным скрипом. Медленно, стараясь ступать бесшумно, дошла до развилки коридора, и заглянула в гостиную. Никого. Только пыль танцевала в редких лучах едва показавшегося солнца.

С кухни потянуло свежесваренным кофе и жареным луком. Послышался густой, чуть дребезжащий бас Ове:

– Доброе утро, ранняя пташка.

Алина оглянулась и, вымученно улыбнувшись старику, пошла на запах. Сделала шаг в проем и замерла. За широким столом сидел Антон.

Он даже не повернул головы. Просто поднял глаза от своей чашки, мазнул по ней взглядом и едва заметно кивнул. Приветствие хищника, который никуда не уходил.

– Доброе, – её голос прозвучал сипло.

Ове, колдовавший у старой чугунной плиты, обернулся и прищурился:

– Тапки твои где? Пол ледяной, простынешь.

Алина неопределенно пожала плечами:

– Здоровее буду.

Антон издал короткий сухой смешок, больше похожий на кашель, и сделал большой глоток. По кухне поплыл густой кофейный аромат, и коснулся её ноздрей.

Алина кивнула на окно, за которым только-только начинало разгораться утро:

– А рыбалка как? Пропустишь сегодня?

Старик Ове отмахнулся тяжелой, узловатой ладонью. Лицо у него было помятое.

– Да ну её к лешему... Вчерашнее давление так в затылок и стучит. Пережду денек, – он снова покосился на Алю: – Садись завтракать, раз уж встала.

Она мотнула головой, машинально запахивая полы халата плотнее:

– Я ещё зубы не чистила.

– Потом почистишь, никуда они не денутся, – отрезал старик безапелляционно. – Садись и ешь, пока не остыло.

Он грузно повернулся обратно к плите. По кухне поплыл густой древесный дух... Ове поставил на стол тяжелую подставку под горячее из светлого эвкалипта. Пахнуло так резко, что этот пряный аромат почти перебил кофейные ноты. Поверх легла чугунная сковородка. На ней приятно трещала жареная картошка с луком.

Алина сглотнула голодную слюну. Желудок свело.

– Вредный завтрак, – пробормотал Ове, снимая прихваткой горячую ручку. – Но вкусный, чёрт побери! – Он покосился на Антона: – Точно не будешь? Не надумал? Смотри, какая красота...

Антон даже не шелохнулся. Он смотрел прямо перед собой, медленно поглаживая большим пальцем тёплый край чашки. – Нет, Ове. Спасибо. Я позже поем.

Старик махнул рукой:

– Ну, как знаешь.

Затем достал из ящика две тяжелые вилки, бросил их рядом со сковородой, отчего раздался глухой звон, и кивнул Алине на стул:

– Садись уже, говорю.

Алина осторожно опустилась на стул. Вилка приятно холодила пальцы. Она поддела кусок картошки, дуя на него, чтобы не обжечься. Лук хрустел на зубах, соль таяла на языке. Она сотню лет не ела жареную картошку...

– Ешь-ешь, – подбодрил Ове, шумно втягивая чай из своей щербатой кружки. – Тебе силы нужны. Ночка-то у вас, гляжу, бессонная выдалась. Глаза вон... как у крота.

Антон наконец пошевелился. Медленно, тягуче отпил кофе. Поставил чашку точно на то же место, откуда взял. Звук получился подчеркнуто вежливым... чуть погодя, произнёс:

– У нас впереди еще много бессонных ночей, Ове. Она давно должна была привыкнуть...

От этой фразы веяло могильным холодом. Старик хмыкнул, но ничего не ответил, лишь придвинул к себе солонку. Алина перестала жевать. Картошка вдруг показалась пресной. Взгляд Антона снова уперся в неё – тяжелый, оценивающий, лишенный всякого тепла. Будто примеривался, куда бить. Или просто решал, стоит ли она вообще его внимания.

* * *

Алина стояла на крыльце, вдыхая сырой, тяжёлый воздух, будто он мог подсказать ей, где искать лазейку. Бэлли примчалась мгновенно, словно и правда сидела где‑то в тени, прижавшись к земле, и только и ждала этого короткого, резкого «Бэлли!». В зубах – та же палка, потёртая, обглоданная по краям, будто символ её бесконечного ожидания.

Алина бросила палку не глядя. Просто махнула рукой, и деревяшка улетела через забор, за черту, которую ей не положено пересекать. Охранник у ворот даже не шевельнулся, но его сканирующий, липкий взгляд впился в неё, будто прощупывая каждую мысль. Она почувствовала этот взгляд затылком, кожей, всем телом... тряхнула головой, сбрасывая с себя эту невидимую паутину.

А затем медленно, нарочито неторопливо, двинулась к низкому забору. Пальцы вцепились в шершавое дерево калитки. Шея вытянулась, глаза шарили по опушке, возвращались во двор, по углам, по теням между гаражом и сараем. Краем глаза она заметила, как напрягся охранник: плечи чуть приподнялись, а рука скользнула к поясу. И тут же она заставила себя расслабиться... опустить плечи и сделать вид, что просто высматривает собаку.

Бэлли уже просочилась сквозь щель между досками, вильнула хвостом и вернулась, гордо неся свою «добычу». Алина снова бросила палку – на этот раз в сторону гаража, туда, где сейчас были Ове и Антон. Собака рванула вперёд, уши взлетели, лапы застучали по узкой гравийной дорожке. Алина пошла следом, не спеша, будто просто прогуливается, но с каждым шагом всё внимательнее отмечала расстояния, углы обзора, места, где тень ложится гуще, где гравий хрустит громче.

С каждым разом она уходила чуть дальше, прощупывая почву, и проверяя, где граница дозволенного. Десять метров от гаража, и вдруг позади раздался сухой, нарочитый кашель. Чёрт. Она резко обернулась, зло зыркнув на бугая, который возвышался над ней, как бетонная стена – широкие плечи, каменное лицо, взгляд, в котором не было ни капли сочувствия. На секунду ей показалось, что он сейчас шагнёт вперёд и схватит её за локоть, но он лишь чуть склонил голову, будто давая понять: «Дальше не надо».

Алина позвала Бэлли. Её голос прозвучал чуть резче, чем нужно, и собака тут же метнулась к ней, виляя хвостом, не понимая, почему «подруга» вдруг стала такой напряжённой. Вместе они вернулись к дому, шаги Алины стали тяжелее, будто каждый шаг давался с трудом. Внутри кипело раздражение, смешанное с отчаянием. Она зашла в дом, хлопнув дверью чуть сильнее, чем собиралась, и тут же мысленно выругалась... слишком заметно, слишком нервно.

На кухне она остановилась, тяжело дыша, и схватила стакан. Плеснула воды, выпила залпом, чувствуя, как холодная влага оседает где‑то глубоко в груди, но не принося облегчения. Взгляд скользнул по столу, по привычным мелочам: салфетница, тарелка с крошками, ложка, забытая у края, и вдруг замер. Рядом с салфетницей лежали ключи. Ключи от автомобиля Антона.

Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее, сбиваясь с ритма. Ощущение дежавю всколыхнуло грудь. В прошлый раз, побег с ключами ей не удался. Это плохо закончилось для неё.

Но... Алина всё же медленно протянула руку, и коснулась металла, ощущая его холодную тяжесть. Невезение сдало позиции? Или это проверка? Она сжала ключ в ладони, чувствуя, как острые грани впиваются в кожу. В голове закружились мысли, быстрые, острые, как осколки стекла: шанс, риск, возможность. Или ловушка...

Глава 44

Алина сама не понимала, что её толкает. Чистый адреналиновый психоз, помноженный на животный ужас. Она просто потянула ключи со стола. Движение вышло до отвращения механическим. Металл холодом обдал ладонь, и она машинально сунула брелок в карман штанов. Руки дрожали.

Она открыла ящик. Вытащила обычный кухонный нож с деревянной рукоятью. Вернулась в комнату, сгребла спортивную сумку, с которой приехала несколько дней назад. Молнию заело. Алина рванула её так, что едва не вырвала собачку с корнем. Документы? На месте. Всё. Хватит рефлексировать.

Она вывалилась из комнаты в коридор. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, перед глазами поплыли тёмные пятна. Дыхание рваными кусками застревало в груди. Губы мелко-мелко дрожали, кривились, сдерживая подступающие слёзы. Паника. Глухая, свинцовая, она сдавливала трахею ледяными пальцами.

Алина трезво оценивала свои шансы. Она одна против организованной структуры – это даже не смешно. Но надежда, глупая, слепая, зудела под кожей: а вдруг пронесёт? Вдруг повезёт? Ей же некуда идти. Абсолютно. Некуда и не к кому. Но эта мысль о том, чтобы оказаться как можно дальше отсюда, прямо сейчас, начисто перебивала любой здравый смысл.

Ей просто нужно добраться до посольства...

Она вышла наулицу. Двор лежал перед ней идеальным зелёным травянистым ковром. Аля сделала шаг, второй, оглядываясь через плечо. И тут же перехватила взгляд одного из охранников в паре десятков метров от неё. До этого скучающий и жующий зубочистку, сейчас он смотрел на неё пристально, цепко, сканируя с головы до пят. Взгляд споткнулся о спортивную сумку. Его брови сошлись на переносице, и он медленно двинулся в её сторону, ускоряя шаг.

– Стоять! – голос Алины сорвался на сип.

Но она уже ощетинилась, выставив вперёд руку с ножом. Обычный столовый тесак блеснул на солнце. – Не подходи!

Охранник замер. Инстинкт самосохранения сработал быстрее мозга... руки медленно поползли вверх. Естественная реакция на угрозу. Но затем он моргнул, присматриваясь. Оценил тонкие запястья, дрожащие руки и даже колени. Понял, что угроза из неё – курам на смех. Его губы дрогнули в снисходительной усмешке, и он снова сдвинулся с места. Очень медленно. Крадучись. Профессионально сокращая дистанцию, и не сводя с неё прищуренных глаз.

Алина вздрогнула всем телом. Внутри всё оборвалось. Она вскинула свободную руку, приставляя лезвие плашмя к своей шее. Нажала так, что выступила тонкая красная полоса.

– Не подходи! Слышишь?! Не приближайся!

Конечно, это был блеф чистой воды. Жалкий, отчаянный спектакль одного актёра. Но выбора ей не оставили. Охранник инстинктивно попятился на полшага, поднимая ладони ещё выше.

Аля сделала осторожный шаг. Затем ещё один. И ещё. Медленно, двигаясь вперёд, обходя его по дуге к калитке. Каждый мускул звенел от напряжения. Она отчаянно, почти религиозно верила, что этот чёртов побег состоится. Господи, как же ей этого хотелось. До сведённых скул, до черноты в глазах.

– Отошёл! К машине! – крикнула она, вкладывая в приказ всю истерику, которая плескалась внутри.

Охранник скривил губы, словно попробовал что-то кислое, но послушно сделал несколько шагов к припаркованному «Мерседесу».

Алина нервно дёрнула плечом, поправляя съезжающую сумку. Протянула руку к щеколде калитки. Миг свободы. Ещё секунда...

И замерла.

За её спиной раздался тихий, безэмоциональный, пробирающий до костей голос:

– Ты далеко собралась?

Она резко обернулась, чудом удержав равновесие. Антон стоял в нескольких метрах. Вышел из-за угла дома абсолютно бесшумно. Смотрел на неё в упор, буравя тяжёлым взглядом профессионального хищника. Одна его рука была глубоко спрятана в карман брюк. Вторая небрежно держала чёрный смартфон возле уха.

Алина всхлипнула. Сухо, рвано, без слёз – они просто кончились... Взгляд Антона не предвещал ничего хорошего. Это был взгляд патологоанатома, склонившегося над интересным клиническим случаем: холодный, отстранённый, и абсолютно лишённый эмпатии.

Она сильнее надавила на рукоять ножа, чувствуя, как дешёвый деревяшка впивается в ладонь до онемения. По коже шеи словно прошлись наждачной бумагой. Боль отрезвляла лучше нашатыря.

– Клянусь! – выкрикнула она Антону, срывая голос. – Богом клянусь, я сделаю это! Мне уже нечего терять!

Антон даже не моргнул. Он лишь слегка нахмурился и что-то тихо проговорил в трубку, продолжая буравить её этим своим тяжёлым взглядом. Ни одного лишнего движения.

А Алина в это время трясущейся рукой, повернула тугую щеколду калитки. Металл лязгнул оглушительно громко в повисшей тишине. Она толкнула створку от себя и сделала шаг. На волю. За калиткой воздух показался пьянящим.

Зыркнула на Антона через плечо. Её пальцы нырнули в карман штанов и достали ключи. Брелок холодно звякнул.

Он выгнул одну бровь... медленно, картинно, как в плохом кино про гангстеров, и снова что-то произнёс в трубку. Тихо, почти ласково. Но Алина догадалась по интонации, по тому, как расслабились его плечи. На том конце провода был Ивар. Антон докладывал боссу об обстановке. Обсуждал её, Алину, как сломанную деталь механизма.

Поджав подбородок, чтобы унять дрожь, она распахнула тяжёлую дверь машины и швырнула туда сумку. Та глухо ударилась о прорезиненный коврик. Нож из рук она так и не убрала, только перехватила лезвие вспотевшими пальцами.

– Я не хочу больше! – крикнула она сорваным голосом. – Слышишь?! Я не могу! Антон! У тебя же есть сестра!

Упоминание сестры должно было стать крючком. Должно было пробить эту броню равнодушия. Но он ничего не ответил. Просто смотрел на неё прищурившись, чуть наклонив голову набок, и ожидая продолжения истерики.

Из-за угла дома неспешно, шаркая резиновыми сапогами, показался Ове. Следом, радостно виляя хвостом, выскочила Бэлли. Старик быстро оценил ситуацию... Посмотрел на Алину долгим, усталым взглядом человека, который видел слишком много чужих смертей, и покачал головой. Разочарованно. Как взрослый смотрит на ребёнка, разбившего дорогую вазу.

Алина села в машину. Хлопнула дверью так, что зазвенели стёкла. Звук получился окончательным, жирным. Одними губами, беззвучно, потому что горло свело спазмом, она произнесла прямо в стекло: – Отпустите меня.

Но кажется, Антон прочитал всё по губам. Или просто понял по глазам. Уголок его губ дёрнулся вверх в кривой усмешке. Он опустил телефон, сунув его во внутренний карман пиджака, и сложил руки на груди, глядя на то, как его автомобиль тронулся. Гравий под колёсами захрустел мерзко и предательски громко.

И машина дала задний ход. Резко, заставив покрышки взвизгнуть на мелкой крошке. Развернулась юзом, едва не задев бампером забор, и двинулась вперёд. Не разгоняясь раньше времени. Ровно сорок километров в час. Идеально вписываясь в кривую дорогу, ведущую прочь.

И только тогда, когда тёмный силуэт внедорожника окончательно растворился в тени вековых елей, Антон позволил себе шевельнуться. Словно невидимый кукловод обрезал нити, и марионетка обмякла. Он медленно выдохнул сквозь сжатые зубы, сбрасывая с себя эту каменную маску. Его плечи опустились на пару сантиметров.

– Дура, – тихо произнёс он в пустоту двора. В голосе не было злости. Только глухое, вымотанное до самого дна раздражение.

Ове крякнул, перенося вес с одной ноги на другую. Посмотрел на Антона вопросительно, снизу вверх, щуря выцетшие глаза. Потом спросил:

– Ну? Проверил?

Антон хмыкнул. Коротко, зло.

– Не просчитал. – Разочарованно. – Моё упущение...

Старик пожевал губами и сказал без всякого сочувствия:

– Ну и кто тут дурак?

Антон провёл ладонью по лицу, жёстко растирая щетину. Кожа горела от перенапряжения. Он посмотрел вслед ушедшей машине, хотя уже ничего не мог разглядеть за поворотом. Тихо усмехнулся краем губ и добавил:

– Удивила так удивила… Чтоб меня.

Ове тяжело вздохнул, поправляя старомодные очки. Его больше не интересовали чужие амбиции и уязвлённое эго.

– А Ивар? Что сказал? Где его носит?! – в голосе старика прорезались визгливые, сварливые нотки. – Он должен был приехать ещё ночью! Вы меня раньше времени в могилу свести хотите?..

– Заводи! – Антон дал распоряжение растерявшемуся охраннику.

Затем тяжело хлопнул старика по плечу.

– Ивар её перехватит, по пути... – тихо произнёс он, сжимая пальцы на худом плече. – А мы подстрахуем. Никуда она не денется. Надеюсь...

Глава 45

Алина выехала на главную дорогу и втопила педаль газа в пол. Сейчас главное было – оторваться. Любой ценой.

Тело помнило, как вести автомобиль. Руки сами ложились на руль в нужных точках, ноги работали точно, и она справлялась... хотя в животе всё холодело от липкого, детского страха, что вот сейчас, в эту самую секунду, не справитсяс управлением. Сорвётся. Сделает что-то не то. И всё рухнет.

Улицы чужого города проносились за окнами: размытые витрины, вывески на непонятном языке, чужие фонари, чужие деревья. Она всматривалась в обочину, в каждую припарканную машину, в каждую фигуру на тротуаре, выискивая патруль. Хоть одного полицейского. Хоть кого-нибудь в форме, к кому можно подскочить, схватить за рукав и выпалить всё разом. Но никого. Пустые тротуары и редкие прохожие, которым не было до неё никакого дела.

Аля то и дело бросала взгляд в зеркало заднего вида, и каждый раз стискивала зубы, готовая увидеть хвост за собой, но, кажется, хвоста за ней не было.

А дыхание всё равно было э рваным. К горлу подкатывал тугой ком... она чувствовала, как он растёт. Чувствовала, что ещё секунда, ещё одна... и расплачется. Прямо здесь, за рулём, на полном ходу. Эмоции накрывали с головой: злость, страх, отчаяние, всё вперемешку, всё разом, и ничего с этим нельзя было поделать. Просто пережить. Просто ехать.

Впереди мелькнуло придорожное кафе и заправка. Алина свернула туда, втискивая машину между седаном и фургоном, чтобы затеряться. Двигатель не заглушила... на всякий случай. Руки дрожали, когда она потянулась к бардачку и открыла его. Принялась лихорадочно обыскивать салон, без системы, выгребая всё подряд.

Документы на машину. Какие-то бумаги, мятые, непонятные. Таблетки в блистере. Флакон туалетной воды – дорогой, чужой, с тяжёлой стеклянной пробкой. Она отодвинула всё это рукой. Главного не было. Ни бумажника. Ни телефона.

Перегнулась через подлокотник и потянулась на заднее сиденье. Обшарила всё: коврик, складки обивки, щель между подушками. Пусто. Полезла рукой под переднее сиденье, водя пальцами по рельефной поверхности, и вдруг замерла.

Пальцы коснулись чего-то холодного. Тяжёлого. Чужого.

Сердце ухнуло к ногам... разом, как обрубленное. Она сидела, не дыша, нащупывая контуы. Потом сомкнула пальцы на металле и потянула. Тяжёлое. Очень тяжёлое.

Гадать не пришлось. Она и так знала, что это. Знала кожей, знала ладонью, знала чем-то глубже, чем голова.

Вытянула из-под сиденья пистолет, но поднимать не стала. Взвесила в руке, проверяя. Прикинула вес. Наполненность. Затем поверила магазин, чтобы быть уверенной. Всё на месте. Всё.

Тяжёлый выдох... длинный, рваный, из самых лёгких. Алина оставила ствол на резиновом коврике, выпрямилась и закрыла глаза. Дышать. Нужно просто дышать. Считать вдохи. Один. Два. Три. Ком в горле не уходил, но хотя бы перестал расти.

Она открыла глаза и уставилась прямо перед собой.

Нужно добраться до полиции. Или до посольства.

* * *

Алина затормозила напротив полицейского участка. Рывком, на последних оборотах, будто машина сама выталкивала её к обочине. Заглушила мотор. Повисла на руле, подаваясь вперёд, и смотрела сквозь лобовое стекло на иностранные буквы.

Кто-то же из них понимает английский?.. Наверняка.

А где гарантия, что её здесь уже не ждут люди Ивара? Они везде, повсюду... в каждом участке, на каждом углу. Эта мысль обожгла изнутри, и всё обмерло. Заледенело. Словно она бежала по кругу, задыхалась, рвала жилы, а круг замыкался снова и снова, и выхода не было.

Она не доверяла здесь никому. Ни единой живой душе. И потому боялась сделать следующий шаг, выйти из машины, толкнуть дверь участка. А что, если за этой дверью тоже враг? Что, если ей улыбнётся вежливый шведский полицейский, а через минуту в кабинет войдёт тот, от кого она бежала?

Аля подхватила сумку. Залезла в неё, вытащила две папки. Первая – документы на дом, те самые, что Ивар ей вручил. Вторая – та, что взяла в машине у Антона, когда они только выезжали к Ове. В той папке были её личные документы. Паспорт, и всё, что делало её ею.

Алина сидела, держа обе папки на коленях, и ей казалось, что всё это одна большая и злая шутка. Будто кто-то невидимый, хладнокровный сидит над шахматной доской и переставляет её с клетки на клетку. Загоняет в угол. Снова и снова. Указывая ей на её место.

Будь он проклят.

Чтобы там ни было, он причинил ей столько зла, принёс столько бед... столько, что глаза не закроешь. Не выйдет. Не выйдет просто отмахнуться, просто пережить, просто забыть. Ему нужно отправиться на тот свет. Вот тогда, может быть, она простит. И то... едва ли.

Он ведь обманул её. Сказал, что она увидит Лину. Сказал так, будто это было обещание, будто он мог это сделать, будто хотел. Но ведь встреча так и не состоялась. Пустые слова. Пустой человек. На её вопросы он, конечно же, не ответил. Ни на один. Где Лина? Что с ней? Жива ли? Молчал. Улыбался. Менял тему.

Стук.

Алина вздрогнула всем телом. В окно били костяшками пальцев... коротко, деловито. Мужская рука. Крупная, со светлыми волосками на фалангах. И она узнала. Узнала эти пальцы: по изгибу, по привычке стучать именно безымянным. Узнала перстень – тяжёлый, тёмное серебро. И татуировку на запястье. Чёрную, рваную.

Замерла. Всё тело разом. Как выключили.

Пальцы сжались на папках так, что бумага хрустнула.

А ведь она была так близка. Так близко. Дорога, пара десятков метров, может, меньше. Дверь участка... вон она, стеклянная, светлая. Нужно было сразу выскочить, бежать, влететь внутрь и бить во все колокола! Кричать, пока не сбежится народ. Сразу. Первой секунде.

Но она не сделала этого... Сидела. Думала. Колебалась. Позволила сомнениям взять верх. А сомнения вцепились в неё, как питбуль – намертво. И вот теперь стук. Его стук. Дверь машины закрыта изнутри, но что толку?..

Она услышала голос, приглушённый стеклом, разделяющим их. Двухслойным барьером, за которым он оставался неуязвимым, а она – запертой.

– Выходи, Алина.

Она стиснула зубы. До боли. До рези в глазах, до свиста в ушах. Замотала головой... часто, лихорадочно... Отказываясь верить, что была так близка к свободе. Протяни руку, и вот она, дверь, свет, люди... и снова потерпела крах. Снова. Опять. В который раз.

Ивар ударил её о землю парой щелчков по окну. Коротких. Небрежных. Как щёлкают по клетке. Как цыкают языком об зубы. И Аля почувствовала, как что-то внутри обрывается... тонкая, последняя нить, на которой она ещё держалась.

Швед наклонился к стеклу, и теперь она видела его лицо. Близко. Так близко, что различала поры на коже, тени под глазами, ту тонкую линию шрама. Серые глаза, как два осколка битого стекла.

Он слегка прищурился. Раздражаясь. Не злостью... нет, именно раздражением, как раздражаются, когда вещь ведёт себя не по инструкции.

– Выходи. Не устраивай спектакль. Слышишь меня?

Она смотрела ему в глаза. Прямо. В эту пустоту. И чувствовала спазм в глотке... тугой, давящий, как рука на горле.

Нет. Она не станет. Не доставит ему такого удовольствия.

Не сводя с него глаз ни на секунду, ни на вздох, Алина отложила документы на пассажирское сиденье. Медленно. Чуть медленнее, чем нужно. И нащупала ключ. Пальцы дрогнули, но повернули его.

Двигатель ожил. Ровно. Послушно. И она видела, как его глаза превратились в тонкие щёлки. Как сжались челюсти, и проступили желваки... заходили ходуном. Как едва заметно расширились ноздри.

Ивар понял.

Он сказал что-то. Она не слышала сквозь стекло, но прочитала по губам. Читала безошибочно, потому что знала эти губы... знала, как они складываются в слова, знала каждую линию.

«Даже не думай, Навроцкая...»

И перед тем как выжать педаль газа в пол, перед тем, как всё рвануло, как задние колёса вцепились в асфальт, она произнесла – губами, шёпотом, беззвучно, чтобы он прочитал, как она только что читала его:

– Я лучше сдохну.

И выжала газ.

Машина рванула с места рывком, визгом, ударом в спинку сиденья. Его рука дёрнулась к ручке двери... или ей показалось... не разобрать. Алина не смотрела. Она уже не смотрела. Руки на руле, глаза на дороге, а сердце билось в глотке.

Участок остался позади. Синий щит, белые буквы, стеклянная дверь – всё мелькнуло и пропало в зеркале, как видение. Свобода была там, за той дверью. Она не дошла до неё пары десятков метров.

Теперь снова бежать. Снова дорога. И сзади – где-то, обязательно где-то – он. Уже садится в машину. Уже заводит. Уже едет.

Алина вцепилась в руль и спиной вжалась в сиденье.

Думай. Думай, Алина. Не паникуй. Думай.

Куда?