Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"
Автор книги: Дарья Данина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 25 страниц)
Она едва не рванула к нему. Ноги сами сделали полшага вперёд, мышцы напряглись, готовые сорваться в бег. Но Ивар сжал её пальцы сильнее... не больно, но так, что стало ясно: он не отпустит.
– Спокойно, – тихо сказал он ей на ухо. – Успеешь.
Алина выдохнула, закрывая глаза на секунду, и попыталась собрать себя по кусочкам. Внутри всё дрожало, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.
Они пошли, просачиваясь сквозь снующий народ, обходя тележки, огибая семьи с детьми, скользя между потоками людей, которые и не подозревали, что рядом с ними разворачивается чья‑то маленькая, но смертельно опасная драма. И когда, наконец, оказались рядом, Ивар отпустил её руку – отпустил так же спокойно, как и держал, будто это был просто необходимый элемент плана, не больше.
Алина моментально шагнула к Нику и обвила его шею руками, повисая на нём, вжимаясь в него всем телом. Ник обнял её, прижимая к себе крепко, до хруста в рёбрах, будто тоже боялся, что это мгновение исчезнет или растворится, как сон.
Но стоило ему на секунду бросить взгляд на Ивара, и он тут же отступил на шаг, отстраняясь от Алины, будто сам воздух рядом с ней вдруг стал опасным. В его глазах мелькнуло то самое понимание... горькое, беспомощное, от которого у Алины защемило в груди: он знал правила этой игры. Знал, кто здесь хозяин. И знал, что любое лишнее движение может стоить ему всего.
* * *
Алина чувствовала себя разбитой. Казалось, из неё вынули стержень, на котором всё держалось, и теперь она держалась на одной упрямой привычке не падать. Несмотря на то, что только что на её глазах Ник сел в самолёт до Копенгагена, несмотря на то, что где‑то в груди шевелилось облегчение – страх не покидал её, въедаясь под кожу, как холодный сквозняк. Уверенности в том, что на этом для него всё закончится, не было... наоборот, каждая секунда прощания тянула за собой шлейф дурных предчувствий. Им почти не удалось поговорить: пара фраз, скомканных от спешки и напряжения, жалкая попытка успокоить друг друга... и вот он уже растворился в потоке людей, унося с собой часть её тревоги и оставляя взамен пустоту, которую нечем было заполнить.
Тяжесть никуда не ушла. Она ничего не знала о Лине. Не знала, где она и что с ней, и Ивар ничего ей не говорил. Эта тишина была хуже крика: она звенела в ушах, подталкивая воображение к самым мрачным сценариям. Алина ловила себя на том, что вглядывается в каждого прохожего, будто в чьём‑то лице могла мелькнуть подсказка, намёк... хоть что‑то, что расставит всё по местам. Но лица были чужими, равнодушными, и занятыми своими делами.
Они вышли из здания аэропорта. Стеклянные двери скользнули в стороны, и на Алину обрушился ветер, пахнущий асфальтом, топливом и терпкой влажностью. Антон сказал Ивару:
– Я буду завтра.
Ивар кивнул, пожимая ему руку: крепко, без лишних слов, как люди, которые понимают друг друга без объяснений. Антон напоследок посмотрел на Алину, и в его взгляде мелькнуло что‑то похоже на горькую, почти циничную усмешку человека, который слишком много знает и слишком мало может изменить. Криво ухмыльнувшись, он отсалютовал ей двумя пальцами и пошёл вперёд, ловко огибая автомобили на парковке, и растворяясь в будничной суете.
– Мы тоже будем завтра, – сказал Швед, и перехватил её вопросительный взгляд. Потом, чуть смягчившись, пояснил: – Слишком много времени в пути для одного дня. Переночуем в Стокгольме.
Алина кивнула, потому что не знала, что ещё сделать. Слова застряли где‑то посередине горла... то ли от усталости, то ли от понимания, что спорить бесполезно. Стокгольм. Ещё один город, ещё одна ночь, ещё один день, который придётся прожить, цепляясь за остатки самообладания.
Ивар двинулся вперёд, и ей ничего не оставалось, кроме как идти следом. Он не брал её за руку и не удерживал, но шёл так, что между ними всегда оставалось ровно столько пространства, чтобы она не могла свернуть в сторону.
По дороге к машине Алина пыталась собрать мысли в кучу, но они расползались. Каждая мысль отдавалась тупой болью, будто кто‑то методично нажимал на больные точки. Она украдкой взглянула на Ивара: на его твёрдый, будто высеченный из камня профиль, на руку, спокойно лежащую на руле, когда они, наконец, сели в машину. В нём не было ни напряжения, ни торжества, а лишь холодная собранность человека, который привык держать всё под контролем.
Машина плавно тронулась, и город за окном начал медленно меняться: терминалы аэропорта сменились безликими офисными зданиями, потом – жилыми кварталами, а следом и вовсе потянулись трассы, уводящие прочь от всего.
Алина смотрела на мелькающие пейзажи, но не видела их. Перед глазами стояло лицо Ника в тот момент, когда он обернулся у выхода на посадку... на секунду, всего на мгновение, но этого хватило, чтобы запомнить эту смесь решимости и страха. И ещё – тишина вокруг Лины... эта пугающая пустота, в которую проваливались все её попытки что‑то понять.
– Ты говорил вчера, что у тебя есть ещё какие-то новости. – Спросила, глядя перед собой. – Поездка в аэропорт – это и есть те новости?
– Нет. – Ответил Швед, зубами вытягивая из пачки сигарету.
– Тогда о чём шла речь?
– О твоей подружке. – Сухо произнёс, выпуская дым в приоткрытое окно. – Завтра ты сможешь её увидеть.
Глава 36
Алина и Ивар подъехали к жилому комплексу, и город будто сбросил с себя шелуху суеты, оставив лишь глянец и тишину. Алина смотрела в окно автомобиля, не моргая, пыталась выцедить из пейзажа хоть каплю смысла. Это был дорогой по виду комплекс, чересчур ухоженный, будто отретушированный: идеально подстриженные кусты, дорожки без единой трещины, фонари, расставленные с хирургической точностью. Они въехали на парковку и она машинально отметила, как глухо щёлкнули замки машины... звук, похожий на щелчок наручников. Перед глазами стелился бассейн с неподвижной, почти стеклянной водой, спортивная площадка, где даже турники выглядели как арт‑объекты, теннисный корт с безупречно белой разметкой и большая детская площадка, пустая и оттого странно тревожная, словно декорации к фильму, который никто не снимает.
Ивар посмотрел на неё перед тем, как выйти. Взгляд короткий, но тяжёлый. Спросил:
– Как чувствуешь себя?
Алина автоматически кивнула, отвечая:
– Нормально. – Слово прозвучало плоско, как отголосок чужой реплики.
– Не тошнит? – Уточнил он.
Она помотала головой, а затем спросила:
– У тебя здесь квартира? Это не похоже на гостиницу.
– Я редко здесь бываю. – Кивнул он и открыл дверь, выходя.
Аля тоже вышла. Задрала голову, осматривая многоквартирный четырёхэтажный дом... не такой уж высокий, но давящий своей безупречностью.
– Из одной клетки в другую. – Тихо произнесла.
– Что? – Переспросила Швед.
– Ничего. – Сухо ответила, но тут же пожалела... слово царапнуло, как осколок стекла.
Ивар задержал на ней задумчивый взгляд, а затем сказал:
– Идём. – Кивнул ей на вход и дождался, когда она пойдёт вперёд. Пошёл следом, равняясь, чтобы она чувствовала его присутствие, как тень, которая не отстаёт.
Подошли к лифту. Он нажал на четвёртый этаж. Кабина плавно и без рывков поехала вверх, но Алине казалось, что воздух становится гуще с каждым этажом. Поднялись молча. На четвёртом этаже вышли, и она пошла за ним. Казалось, что ноги налились свинцом, каждый шаг давался с усилием. Зашли в квартиру так же молча. Швед снял обувь и вопросительно взглянул на неё. Этот простой жест, эта бытовая пауза на секунду выбили её из напряжённого ритма. Алина тоже разулась, пальцы едва слушались, шнурки казались слишком тугими, будто хотели удержать её у порога.
Он сказал:
– Осмотрись пока.
Прошёл вперёд и скрылся за поворотом. Тишина, оставшаяся после его шагов, зазвенела в ушах. Она обернулась, задерживая взгляд на дверном замке. Ну, конечно: сканер. Холодный, бездушный глаз технологии. Тихо, почти про себя чертыхнулась, и пошла вглубь квартиры, осматриваясь и изучая интерьер: убранство «пахло» дороговизной и минимализмом: гладкие поверхности, приглушённые тона, ни одной лишней детали, будто дом был не жилищем, а витриной. Всё здесь было рассчитано на то, чтобы не цеплять взгляд, не тревожить и не оставлять следов.
– Есть хочешь? – Услышала его голос.
– Нет! – ответила резче, чем хотела. Звук собственного голоса показался чужим... слишком громким в этой стерильной тишине. Подошла к окну, открыла балкон и вышла на свежий воздух. Но воздух не был свежим, он был городским, пропитанным асфальтом и пылью, но всё же лучше, чем духота квартиры. Посмотрела вниз – на фигурки людей, на машины, затем на линию горизонта, где небо сливалось с крышами, и дальше – на само небо, голубое, безоблачное, без намёка на дождь. Дышать стало немного легче, но тяжесть в груди не проходила. Она никуда не делась, просто притаилась, дожидаясь своего часа.
Все её мысли были сосредоточены на Нике, который, судя по времени, уже должен был приземлиться в Копенгагене, и на Лине. Ивар сказал, что завтра она увидит Лину. И это всё. Никаких подробностей. Как обычно. Эта скупость информации доводила до отчаяния... будто её намеренно держали в темноте, позволяя догадываться, додумывать, бояться...
За спиной прозвучал голос Ивара:
– О чём задумалась?
Она вздрогнула от неожиданности. Обернулась. Ивар стоял почти вплотную. Он подкрался так тихо, что она и не заметила, будто растворился в воздухе и снова материализовался рядом. Отвернулась. Пальцы сжались на металлических перилах. В ногах возникла слабость, и её колени стукнулись о толстое стекло.
– О том, что хочу, чтобы это как можно скорее закончилось. – Сухо произнесла, глядя перед собой.
Он хмыкнул устало... будто слышал эту фразу уже тысячу раз, и каждый раз она била по одному и тому же месту. Его руки легли рядом с её руками на перила, грудь прижалась к её спине, а губы коснулись её уха. И от этого лёгкого прикосновения по коже пробежал колючий а холод.
– Почему я не удивлён? – Произнёс он.
Навроцкая пожала плечами.
– С чего все эти подачки? Это ведь не просто так? – Спросила ровным тоном.
– Какие подачки? – Делая вид, что не понимает.
– Все эти, – повторила Алина. – Дом... То, что ты отвёз меня в аэропорт, чтобы я увидела Ника, хотя мог этого не делать. Лина… вся эта твоя псевдозабота...
– Псевдозабота? – Переспросил Швед.
– А как ещё это назвать? – выдохнула она, – Ты ничего не делаешь просто так.
Ивар несколько секунд молчал. Зацепили ли его эти слова? Немного. Что-то кольнуло внутри... не укол обиды, а скорее царапина от правды, которую он сам старательно замазывал. Он выдохнул и положил свои руки на её, сжимая чуть крепче, чем следовало бы. Так, чтобы она почувствовала: он здесь, он не отпустит. Затем зарылся носом в её каштановые волосы, вдыхая тонкий приятный аромат... запах, который уже успел въесться в память, стать якорем в этом шатком мире.
– Я выполняю свою часть договора, – сказал он ровным, абсолютно бездушным телом, но в нём скользнула едва уловимая хрипотца... будто слова царапали его горло.
Лгал, отчасти. Договор никто не отменял, холодный и незыблемый, как приговор. Но то, что он чувствовал с каждым днём, всё больше душило его, сжимало грудь стальным обручем. Навроцкая была не просто пленницей. Он давно перестал видеть в ней заложницу. Она стала отдушиной. Той самой щелью, через которую пробивался воздух в его герметичном, выстроенном по правилам мире.
Она незаметно стала той, от кого он хотел большего, чем постель. Хотел слышать её голос, даже когда она молчала, хотел угадывать, о чём она думает, по тому, как сжимаются её пальцы. Хотел получать... её злость, её недоверие, её редкие, как вспышки, улыбки. И хотел отдавать, хотя не знал, как это сделать, не нарушив хрупкое равновесие.
Алина не шевельнулась, но он почувствовал, как под его ладонями дрогнули её пальцы... едва заметная вибрация, словно внутри неё шла своя, отдельная борьба.
– Договор, – повторила Алина. – Да, конечно. Это всё объясняет.
Он не ответил сразу. Не потому что не знал, что сказать, а потому что любой ответ сейчас прозвучал бы как оправдание.
Он чуть сдвинул руки, накрывая её пальцы своими, и тихо, почти шёпотом, будто боялся спугнуть момент, произнёс:
– Завтра ты увидишь свою подругу. Это я тебе обещаю. А остальное… Остальное мы решим потом.
Она чуть повернула голову. Не к нему, а в сторону, будто искала за горизонтом подсказку, как реагировать на эти слова.
– Потом – это когда? – спросила она с горькой иронией. – Когда закончится договор? Когда истечёт срок? Или когда ты наконец решишь, что я больше не нужна? Эти сроки вообще существуют?
Он замер, чувствуя, как эти слова врезаются в него.
– Ты нужна, – сказал он. Казалось, что на этот раз в его голосе не было ни металла, ни брони. Только голая, неудобная правда. – Даже если это не прописано ни в одном пункте.
Алина вздрогнула. Пальцы под его руками чуть расслабились, но не вырвались. Она не повернулась к нему лицом, но и не отвернулась окончательно.
– Я просто медленно умираю, Ивар, – прошептала она. Её голос дрогнул, выдавая, эмоции. – Ты убиваешь меня...
Он выдохнул и прижался лбом к её плечу, впервые позволив себе эту слабость: опереться, хоть на мгновение.
– Ты воспринимаешь всё слишком близко к сердцу, – слишком тихо. Одними губами.
Но она слышала.
Тяжело вздохнула и повела плечом, но Ивар не отстранился.
– Можно вопрос? – спросила тихо.
– Угу. – коротко, глухо, не поднимая головы, всё ещё прижимаясь лбом к её плечу, цепляясь за этот миг, где мир сузился до одного дыхания.
– Ник уже приземлился. – Продолжила она. В словах звенела та самая упрямая, колючая настойчивость, которую он знал слишком хорошо. – Как я могу быть уверена, что с ним всё будет в порядке?
Ивар поднял голову... медленно, словно каждое движение давалось с усилием. В груди шевельнулось острое, как осколок стекла, раздражение.
– За ним будут присматривать, – ответил ровно, стараясь, чтобы голос не выдал внутренней бури. – И с ним будет всё в порядке до тех пор, пока он держит язык за зубами...
Навроцкая чуть нахмурилась.
– А Лина? – спросила с тревогой в голосе. – Она в порядке?
Швед на секунду задержал дыхание.
– Это уже два вопроса, – буркнул, почти машинально.
– И всё же? – повторила она с таким упрямством и отчаянной надеждой, что он не смог отмахнуться.
– С твоей подругой всё хорошо, – сказал он уже мягче, почти выдохая эти слова.
Алина хотела бы узнать больше... вытрясти из него каждую деталь, каждую мелочь, убедиться, что Лина не просто «в порядке», а действительно в безопасности, что её не используют как разменную монету. Но слова застряли в горле, и она просто замолчала. Отступила, отстраняясь от Ивара, шаг за шагом, будто боялась, что если останется слишком близко, то сломается.
– Есть что выпить? – спросила вдруг. Её голос прозвучал неожиданно буднично... словно речь шла о стакане воды, а не о попытке утопить в чём-то эту невыносимую тяжесть.
Он на секунду удивился. Взгляд скользнул по её лицу, пытаясь прочитать, что скрывается за этой внезапной просьбой. Потом всё же ответил, глядя, как она выходит с балкона, поправляя на плече белую рубашку.
– Хочешь напиться? – спросил прямо, с лёгкой усмешкой.
Она не обернулась, но остановилась в проёме двери.
– Хочу забыться.
И это «забыться» ударило сильнее любого крика.
Ивар постоял ещё мгновение, чувствуя, как воздух между ними загустевает, а потом молча пошёл вглубь квартиры, огибая Алину. Туда, где в одном из шкафов стоял невзрачный графин с тёмной жидкостью и пара тяжёлых стаканов. Движения были чёткими, отработанными, но всё же пальцы чуть подрагивали... едва заметно, но достаточно, чтобы он сам это почувствовал.
Вернулся и поставил стаканы на низкий столик у окна. Налил ровно половину в каждый, не больше, и протянул один ей.
Алина наконец взяла стакан, но не поднесла к губам. Просто сжала пальцами, ища в холодном стекле опору.
– Ты ведь не думаешь, что я стану пить с тобой за успех нашего… сотрудничества? – усмехнулась, глядя на него.
Ивар чуть наклонил голову, перехватывая её тяжёлый, уставший, но всё ещё живой, всё ещё сопротивляющийся взгляд.
– Не думаю...
Глава 37
Время тянулось мучительно долго. Казалось, кто-то нарочно замедлил стрелки часов, растягивая каждую секунду в минуту. Алина слишком быстро опустошила свой стакан... резко, без паузы, будто хотела одним глотком смыть с себя это ощущение загнанного в клетку зверька. Ивар молча налил ей ещё, но на этот раз лишь на треть.
Пока она мелкими глотками цедила второй стакан, в дверь позвонили. Резкий, настойчивый звук, ворвавшийся в тишину, заставляя её встрепенуться. Она перевела взгляд на Ивара, в глазах мелькнуло что-то между тревогой и надеждой.
Тот спокойно ответил:
– Доставка.
Аля проследила за тем, как он поднимается с дивана. Его движения как всегда были плавными и уверенными, будто он вообще не умеет суетиться. Швед подошёл к двери, забрал коробки, и вернулся к ней, расставляя их на столе. Воздух тут же наполнился запахом мяса... тёплым, пряным, почти агрессивным в этой неживой квартире.
Ивар отошёл и снова вернулся, уже с приборами. Положил их рядом с коробками, чуть сдвинув крышку с одной из ёмкостей.
– Поешь, – сказал ровно, без нажима. Однако, в его голосе скользнула та самая интонация, которую она уже терпетьне могла: заботливая, но властная. – Пить на голодный желудок вредно.
Алина лишь хмыкнула: сухо и почти беззвучно. Но в этом звуке было столько сопротивления, что хватило бы на двоих. Но всё же открыла одну из коробок и взяла вилку. Еда была вкусной... сочной, горячей, с той самой идеальной прожаркой, которую обычно заказывают люди, привыкшие к лучшему. Но под его пристальным взглядом в горле стоял плотный, колючий, не дающий проглотить даже кусочек ком. Она так и не привыкла есть в его компании. Каждый раз казалось, что он не просто смотрит, а считывает её: как она держит вилку, как отводит взгляд, как вздрагивает от случайного звука.
Ивар откинулся на спинку дивана, цедя виски, и продолжал смотреть на неё. Алина фыркнула, не выдержав этого молчаливого изучения:
– Хватит пялиться на меня.
Он чуть приподнял бровь, искренне удивляясь:
– Почему?
– Потому что еда встаёт поперёк горла, – отрезала она.
Он улыбнулся:
– Всё так плохо? – спросил мягко, без издевки.
– А разве может быть иначе? – бросила Навроцкая. Эти слова прозвучали как обвинение, хотя она и не хотела никого обвинять. Просто это было единственное, что она могла сказать, когда внутри всё сжималось от беспомощности.
Ивар потянулся к одной из коробок. Там был салат, свежий, хрустящий, с каплей заправки. Взял вилку и тоже стал есть.
– Там мясо, – спокойно заметил он, указывая вилкой на одну из коробок. – Съешь.
Волос отложила свою вилку: резко, со стуком, который отозвался в тишине, как выстрел. С вызовом посмотрела на него, глаза потемнели, в них плескалась смесь усталости и злости.
Ивар выгнул одну бровь, и этот жест был ей уже знаком: он означал, что он готов к спору, но не собирается его начинать первым.
– Бунт на корабле? – спросил с лёгкой усмешкой, пытаясь разрядить напряжение хотя бы шуткой.
Она не сводила с него глаз. Казалось, если моргнёт, то проиграет. Потом взяла свой стакан и залпом выпила остатки. Жидкость обожгла горло, но этот жар был хоть каким-то доказательством, что она ещё чувствует. Со стуком поставила стакан на стол и сказала:
– Налей ещё.
Ивар нахмурился.
– Может, пора остановиться? – спросил серьёзно, без снисхождения.
– Налей, пожалуйста, ещё.
Он вздохнул... глубоко, тяжело, будто принимал решение, которое ему не нравилось. Но всё же наклонил графин и плеснул в стакан совсем немного. Ровно столько, чтобы она почувствовала вкус, но не потеряла контроль.
– Спасибо, – тихо сказала она, сделала глоток и снова почувствовала, как по горлу прокатывается огненная волна. Потом подняла на него глаза: – Ну? Что дальше?
Алкоголь придал ей смелости... и дерзости, и ещё горькой откровенности, которая прорывается только тогда, когда больше нечего терять.
Ивар догадывался, что так и будет. Он видел, как в ней нарастает этот внутренний шторм. Сначала тихий, почти незаметный, а потом всё сильнее, сметая осторожность и страх. Он отставил свой стакан и чуть наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Посмотрел на неё так, будто собирался сказать что-то очень важное. То, что нельзя было сказать раньше, пока между ними стояла стена из недосказанности.
Алина чувствовала, как внутри нарастает гнев... горячий, колючий, будто в груди разгорался костёр из обиженных воспоминаний, и каждый его вздох только раздувал пламя. Хоть он и вёл себя сейчас не так, как раньше – делал вид, что заботится, аккуратно выполнял условия договора, подкладывал ей еду, наливал ровно столько, чтобы не потерять контроль... – это сбивало с толку сильнее любой грубости. Эта мягкая, вкрадчивая забота пугала её больше, чем стальные двери и сканеры у входа. Она понимала, что скоро он потребует плату. Потребует, чтобы и она выполняла условия договора. Не просто сидела тихо, а делала то, ради чего её сюда и привезли. И в этом моменте, среди коробок с остывающим мясом и тяжёлого запаха виски, у неё вдруг возникло отчаянное, почти паническое желание как можно скорее покончить с этим. Не драматично, не эффектно, а просто поставить точку.
Мысленно она уже опустила себя ниже дна. Да, она сама подписалась на это. Сделала этот выбор, хотя выбора-то почти и не было... только два одинаково тёмных коридора, и она шагнула в тот, где на секунду мелькнул свет. Но теперь, когда этот свет оказался всего лишь отражением его холодных серых глаз, она не могла сделать следующий шаг. Просто не могла.
Ивар слегка подался вперёд. Едва заметно, будто хотел сократить расстояние на полсантиметра. Но она тут же отпрянула, на автомате, как от электрического разряда. Рефлекс, выработанный за время «общения» с ним.
Он усмехнулся... немного устало, будто сам устал от этой бесконечной игры в сближение и отступление.
– Когда всё закончится… ты вернёшься на родину? Или в Вильнюс? – спросил он.
Слова прозвучали так буднично, что на мгновение Алине показалось, будто она ослышалась.
Она опешила. Не ожидала подобного вопроса. И уж тем более не ожидала от него услышать эти слова – «когда всё закончится». В них не было угрозы, не было обещания, не было даже намёка на развязку. Просто констатация, будто он заранее принимал, что этому когда-нибудь придёт конец. Её взгляд застыл на его серых, свинцовых глазах. Она искала в них подвох, ловила малейший намёк на насмешку, на расчёт, но не увидела ничего, кроме прямоты... тяжёлой, неудобной, но, кажется, настоящей.
Кашлянув, она резко кивнула, будто пыталась вытолкнуть из горла застрявший ком.
– Когда всё закончится? – повторила в желании удостовериться, что ей не послышалось.
Швед снова кивнул. Без слов, будто этого кивка должно было хватить.
– Закончится что? – спросила Аля, сдерживая голосовые связки, чтобы голос не зазвенел. – Ты насытишься? Доломаешь меня окончательно? Устанешь от меня?
Но она не посмела произнести вслух: «Избавишься от меня». Это слово было слишком тяжёлым, слишком горьким... оно бы просто раздавило её, если бы слетело с языка.
Ивар снова откинулся на спинку дивана. И, взяв стакан, сделал пару глотков – медленно, будто растягивал время, давая себе шанс подобрать правильные слова. Потом ответил:
– Всё не так просто.
Алина хмыкнула:
– Настоящий мужской ответ, – бросила с кривой усмешкой. – Слишком предсказуемо: сказать, что всё сложно, и ничего не объяснять.
Ивар отвёл взгляд. Он не хотел, чтобы она видела, как ему тяжело подбирать слова.
– Ты под ударом, Алина, – сказал он тихо, но твёрдо. – Отчасти из-за меня. Отчасти из-за своего отца.
Она вскинула брови. Внутри всё сжалось, а потом взорвалось, выплеснувшись наружу едким, обжигающим словом:
– Не приплетай сюда моего отца! Слышишь?! Мы это уже проходили! Из-за тебя я не смогла быть рядом с ним, когда он умирал! Я даже на похороны не могла приехать! Всё из-за тебя, Стеклов! Так что не смей!
Она резко, почти яростно ткнула пальцем в его грудь,, словно хотела пробить эту броню, за которой он прятался.
Ивар сглотнул раздражение. Его раздражал этот замкнутый круг, из которого не было выхода.
– Заметь, – произнёс он ровно, без нажима, но так, что каждое слово вызывало озноб, – это был твой выбор.
– Мой выбор?! – переспросила Алина. – Ты называешь это выбором?
Он не стал спорить. Не стал оправдываться. Просто смотрел на неё... в его взгляде не было ни торжества, ни сожаления. Но было тяжёлое понимание того, что он действительно загнал её в угол. И теперь этот угол стал их общей клеткой.
Она посмотрела на него... долго, пристально, будто пыталась разглядеть в нём того человека, который когда-то заставил её сделать этот роковой выбор.
Столько времени прошло с того рокового утра...
Алина опустила взгляд на свои руки: пальцы всё ещё подрагивали. Потом снова подняла глаза на Ивара.
В комнате повисла тишина.
Алина закипала... изнутри поднималась горячая, едкая волна, и она уже не могла её сдерживать. Воспоминания обрушились на неё с новой силой, словно кто-то распахнул дверь в тёмную комнату, которую она годами пыталась замуровать. Ударной волной сносило последние спокойные пару лет, унося её в прошлое, где жизнь столкнула её лицом к лицу с Иваром. И с тех пор всё пошло наперекосяк.
Она зажмурилась, пытаясь прогнать ужасные картинки, но они только становились чётче, будто кто-то выкрутил резкость до предела: Сергей, лишённый на её глазах уха, а затем и пальца. Стараниями Ивара он буквально сгнил в той пристройке на заднем дворе – в сыром, тёмном помещении, где пахло кровью и плесенью, и где тишина была страшнее любого крика. Она помнит всё, каждую деталь, от которой до сих пор волосы шевелятся на затылке: как дрожали её собственные руки, как она пыталась отвернуться, но не могла... будто её пригвоздили к месту.
Она помнит Федотова, и уверена, что если бы не Ивар, она бы не стала ему врагом. Не оказалась бы втянута в эту паутину, где каждый узел затягивался туже, стоило только пошевелиться. Она помнит всё, и проклинает тот день, когда встретила Ивара. Проклинает, но в глубине души знает: если отмотать время назад, она всё равно сделает тот же шаг. Потому что выбора не было. Был только путь, по которому её вели, и она шла, спотыкаясь, но шла.
Тяжело вздохнув, будто этот вздох мог вытолкнуть из груди часть тяжести, Алина спросила, глядя куда-то мимо него, в угол комнаты:
– Как тебе удалось выйти? Ты ведь и половины срока не отсидел?
Он кивнул. Усмехнулся, но без гордости и без хвастовства. Понимая, что это не повод для гордости, а просто факт... неприятный и неизбежный.
– Ты знаешь ответ, – сказал ровно.
Она хмыкнула:
– Такие, как ты, затыкают людям рты деньгами, – бросила небрежно. Эти слова прозвучали как приговор, вынесенный не только ему, а всему этому миру, где всё решалось не законом, а кошельком.
Швед снова кивнул... не споря, не отрицая, а просто принимая это как данность.
– Твой отец тоже не брезговал этим методом, – спокойно заметил он. – И почивший жених тоже.
Алина сжала зубы так сильно, что в висках застучало. Ей хотелось закричать, хотелось швырнуть что-нибудь, разбить, стереть с лица земли эту спокойную уверенность в его голосе.
– Мой отец любил меня, – выговорила она. – Он был лучшим.
Ивар задумчиво кивнул и на минуту замолчал, будто давал ей возможность выдохнуть и сбросить напряжение. Потом тихо произнёс:
– Мой отец тоже любил меня. И мать любила…
Эти слова повисли в воздухе. Алина на секунду замерла, будто впервые увидела в нём не врага, не манипулятора, а человека, у которого тоже когда-то были родители, которые его любили. Но злость не дала ей задержаться на этой мысли.
– Да уж… – выплюнула она, но голос дрогнул, выдавая, что ей не всё равно. – Твой отец наверняка гордился бы тобой.
Она видела, как зашевелились желваки на его лице. Это было едва заметное движение, но она его уловила. Он не вспыхнул, не сорвался, но внутри у него что-то щёлкнуло. И почему-то именно это сдержанное напряжение заставило её не остановиться, а пойти дальше... будто она хотела проверить, где проходит граница, где он, наконец, сорвётся.
– От осинки не родятся апельсинки, – добавила она. Фраза прозвучала грубо, нарочно грубо, чтобы скрыть ту неловкость, которая вдруг накатила на неё от его слов про родителей.
Ивар понимал, что их словесная перепалка попахивает детским садом: кто кого уколет больнее, кто первым сорвётся. Но почему-то не остановился. Внутри будто щёлкнуло что-то упрямое, не дающее просто махнуть рукой и уйти в другую комнату, чтобы остыть. Он долил себе виски и пригубил. Жидкость привычно обожгла горло, но на этот раз не принесла ни облегчения, ни отстранённости.
Алина подхватила бутылку и налила себе – чуть больше, чем стоило бы... будто хотела доказать себе, что может держать удар. Сделала глоток и тут же поморщилась от того, как резко вкус вернул её в реальность, где каждое слово имело вес и могло ранить.
– А ты? – процедил Ивар сухо. – В маму пошла?
Навроцкая поджала подбородок, и он понял, что она собиралась защищаться до последнего.
– Меня не касалось то, чем занимается мой отец, – отрезала Алина. – Я даже не подозревала. Меня держали подальше от этой грязи. А тебя, как я посмотрю, растили, чтобы ты продолжил «доброе дело».
Сказала, и тут же прикусила язык. Так резко, что на мгновение стало больно. Не подумала, на миг совершенно забыла о том, что вся его семья погибла, когда Ивар был ребёнком. Это не было тайной, но и не было темой для обсуждения... скорее, зияющей пустотой, которую никто не решался назвать по имени.
Посмотрела на него, надеясь, что он не заметит испуг в её глазах... тот самый, когда понимаешь, что переступила черту, но уже поздно отступать. Но он заметил. Прищурился, и в этом прищуре Аля рассмотрела не только злость, но и холодную и горькую усталость от того, что старые раны снова вскрывают без предупреждения. Его ноздри шевельнулись. Едва уловимое движение, но она его почувствовала, как чувствуют надвигающуюся бурю.
Отодвинулась, чтобы между ними появилось хоть немного воздуха, и чуть тише произнесла:
– Прости.
Голос дрогнул, и это дрожание ударило по нему сильнее любого крика. Черти в его глазах уже зажигали огни... не ярость, а что-то более глубокое, тёмное, что долго копилось и теперь требовало выхода. Это наводило ужас. Она играла с огнём, и сама это понимала, но остановиться уже не могла.
Швед ничего не ответил, и она решила воспользоваться этой тяжёлой, звенящей паузой. Медленно поставила стакан... так осторожно, будто он мог разбиться от любого резкого движения. Так же медленно поднялась на ноги, чувствуя, как пол чуть уходит из-под ног.
