Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"
Автор книги: Дарья Данина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)
Глава 33
Ивар вышел из своей спальни, оставляя Алину там, и зашёл в комнату напротив. Едва переступив порог, он провалился в другой воздух. Не такой, как в его комнате: тяжёлый и пропитанный привычным запахом кожи, табака и металла, а лёгкий, почти невесомый, будто здесь дышалось иначе. Пахло чем-то тонким, едва уловимым... пахло самой Алиной. Этот запах ударил по нему неожиданно, и вдруг всё вокруг стало слишком настоящим, слишком острым. Он осмотрелся, и взгляд сам по себе, зацепился за аккуратно сложенную футболку, лежавшую на краю кровати. Он взял её, потом её подушку и, не раздумывая двинулся в уборную, подхватывая по пути её зубную щётку.
Вернулся к себе в спальню и положил её подушку рядом со своей. Замер на секунду, прислушиваясь к нелепости этого жеста и к тому, как чужой предмет вдруг делает комнату чуть менее пустой. Всё ещё держа в руке её футболку и щётку, Швед подошёл к двери в ванную и постучал. Сам себе удивляясь... и той заботе, что вдруг проснулась в нём. Ниоткуда, незваная, но упрямая, и царапающая изнутри, как что-то давно забытое. Это, если честно, не входило в его планы: он возвращался домой с одним желанием – просто увидеть. Для начала… но, увидев, почувствовал долгожданный покой. Такой густой, что почти можно было потрогать. Словно воздух стал плотнее, мягче. Казалось, сам дом выдохнул и расслабился. И хотелось, чтобы и она почувствовала то же самое. И это даже ему самому казалось несвойственным для себя... эта внезапная потребность оберегать, почти детская в своей неуклюжести, неловкая и оттого особенно настоящая.
Алина отозвалась по ту сторону двери. Её голос казался приглушённым, будто утонувшим в пару. Ивар вошёл. Помещение заволокло паром, и он поморщился от духоты и от этого влажного, тяжёлого воздуха, который будто давил на грудь, мешая дышать ровно.
– Я принёс твою футболку… и щётку. – Сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а не как оправдание или попытка объяснить то, чему нет названия.
Она помолчала несколько секунд. Пауза повисла между ними такая же густая, как этот пар.
– Спасибо. – всё же ответила спустя несколько секунд: тихо, почти безразлично, будто боялась выдать, что ей не всё равно: – Положи… куда-нибудь.
Он кивнул, хотя она этого не видела, и положил принесённое на край умывальника. Хотел уже выйти, но остановился. Взгляд застыл на плотной чёрной шторе, за которой была Алина... ткань казалась непроницаемой, будто за ней прятался другой мир, куда ему нет входа. Он подошёл вплотную. Его пальцы то сжимались, то разжимались, выискивая решение, которого не было... пытались нащупать хоть какую-то опору в этой оглушающей неопределённости. Решая, отодвигать штору или нет, он простоял так не меньше минуты. Время тянулось... вязкое и тягучее, как смола, каждая секунда впивалась в него и требовала выбора, которого он не хотел делать. Он бы продолжал стоять, если бы не вкрадчивый, чуть хрипловатый от пара голос Алины. Он тут же почувствовал водопад мурашек, резко пронёсшихся вдоль хребта... холодные и острые, как осколки льда, они, казалось, пронзали до самого нутра.
– Ивар? – И в этом одном слове было столько неуверенности, столько ожидания, что он на секунду забыл, как дышать.
Швед сжал челюсти... жёстко, до тихого хруста. И, зацепив пальцами штору, медленно сдвинул её в сторону. Ткань поддалась неохотно, шурша, будто сопротивляясь.
Алина лежала в ванной. Вода доходила ей до груди, мягко окутывая её тело, словно тёплая, тяжёлая вуаль. В этой странной, почти болезненной уязвимости, она выглядела волшебно.
Алина едва заметно вздрогнула... движение было таким лёгким, что, не смотри он на неё так пристально, он бы его и не заметил. Он заметил, как её руки сжали бортики ванны, намертво, до побелевших костяшек. Несомненно это было желание метнуться к телу, прикрыться, спрятать себя от его взгляда, спрятать эту внезапную наготу, но она не стала этого делать. Смотрела на него прямо, подбородок чуть приподнят – этакая тонкая, как лезвие показная гордость. Он видел крупицы страха в её глазах. Они мелькали, как искры в тёмной комнате, и от этого у него внутри что-то сжималось... тянулось к ней и одновременно замирало, боясь спугнуть.
Ивар несколько секунд просто смотрел, пытаясь запомнить каждую деталь: как пар ложится на её кожу, делая её полупрозрачной, как капли воды собираются в ложбинке у ключицы и не решаются скатиться ниже, как тень от ресниц ложится на щёку. В этот миг он вдруг остро, до физической боли, почувствовал, как хрупок этот момент... как будто они балансируют на лезвии, и любое слово, любой жест могут всё разрушить. И в то же время ему хотелось шагнуть ближе, стереть эту невидимую границу, притянуть её к себе и просто держать, пока не уйдёт этот ледяной холод из её глаз.
Потом медленно опустился на корточки. Мышцы отозвались глухим, привычным напряжением, напоминая, что он не из тех, кто долго сидит в покорных позах. Положил локти на борт и прошёлся взглядом по её ногам, слегка согнутым в коленях. Линия была плавной, почти музыкальной, и на секунду Швед забыл, зачем пришёл, забыл про все дела, про Захара, про Антона, про ту чёртову новость, которую собирался ей сказать. А потом снова посмотрел ей в глаза... туда, где страх смешивался с вызовом.
– Всё ещё болит? – голос вышел ниже обычного. Чуть хрипловатый от пара и от того, что слова давались тяжелее, чем хотелось.
Аля медленно моргнула. Казалось, каждое движение требовало усилий. Затем небрежно пожала плечами. Но он видел, как напряглись её плечи, выдавая, что эта небрежность была напускной.
– Немного, – ответила тихо, и Ивару захотелось встряхнуть её, заставить сказать правду, или, наоборот, прижать к себе и не отпускать, пока эта боль не уйдёт.
– Таблетку? – спросил он, уже зная ответ, но цепляясь за этот простой, бытовой вопрос, как за соломинку.
– Нет, – коротко, без объяснений... и он кивнул, будто принимая её право не принимать его помощь.
Опустил кончики пальцев в тёплую воду. Затем коснулся её колена. Прикосновение вышло почти невесомым, будто он боялся спугнуть её, как дикое животное. Провёл по нему, едва касаясь.
– Мне не нравится, что у тебя что-то болит. – Голос прозвучал неожиданно тихо, почти интимно, будто они не сидели в ванной, а шептали друг другу секреты в темноте.
Аля поджала губы, пытаясь удержать колкость, которая рвалась наружу.
– С каких пор? – В её вопросе звенела старая и острая обида.
Швед помолчал, понимая, что она хочет этим вопросом его задеть, напомнить ему обо всех случаях, когда он делал ей больно. Она хотела ударить туда, где больнее, и попала. Поэтому он тихо хмыкнул.
– С некоторых. – Задумчиво произнёс и качнул головой.
Затем той же рукой поднялся к её лицу. Пальцы скользнули по влажной коже, обводя контур мягких и в то же время упрямых губ. Убрали прилипшую прядь волос, которая пахла тем самым тонким запахом, что он уловил в её комнате, и добавил, глядя ей прямо в глаза, чтобы она видела, что он не отводит взгляд и не прячется:
– Знаю, что ты не скучала.
Навроцкая поджала подбородок... жест был почти воинственным, будто она готовилась к новой атаке. Но в глазах мелькнула усталость.
– У меня есть ещё кое-какие новости для тебя, – продолжил он, и сам удивился, как спокойно это прозвучало. – Но это завтра.
Алина посмотрела на него с любопытством и с опаской... два чувства, которые редко уживались вместе, но у неё они сплетались в тугой узел. Пальцы сильнее сжали борт ванны, костяшки побелели, и ему вдруг захотелось накрыть её руку своей, согреть, успокоить... но он сдержался.
– Почему не сегодня? – спросила она, не переставая надеяться, что он скажет что-то хорошее. Что-то, что сделает этот вечер не таким тяжёлым.
Ивар покачал головой, стараясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой и натянутой.
– Чтобы сделать твоё утро добрым, – ответил он, и сам не знал, верит ли в это. Но хотел, чтобы она поверила. Хоть на минуту.
Глава 34
Солнечный свет, будто через силу, пробивался сквозь узкую щель между шторами. За окном не лил дождь, к которому Алина уже успела привыкнуть.
Сегодня солнечно...
Словно сама погода вдруг решила подшутить над ней, выставив напоказ эту нелепую, обманчивую ясность.
Она перевернулась на другой бок... неловко, резко, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна, и ладонь скользнула по прохладной простыне. Ивара в кровати уже не было. Странно. Она ведь почти не спала по-настоящему, просыпаясь едва ли не каждый час: то от того, как рука Ивара во сне будто невзначай касалась её бедра или талии, будоража кожу, то от его дыхания, опалявшего шею горячей волной, от которой по спине бежали мурашки, то от тихого шороха, когда он просыпался и, сам того не замечая, перебирал в пальцах её волосы, словно проверяя, здесь ли она. В эти мгновения сердце срывалось в бешеный ритм... будто кто-то дёргал за невидимую струну где-то под рёбрами, и этот стук отдавался в висках, в кончиках пальцев, во всём теле.
Когда Аля проснулась в последний раз, Ивар лежал на спине, запрокинув руки за голову. Поза, в которой сквозила какая-то усталая небрежность, будто он пытался хоть на мгновение сбросить с некий груз. В предрассветных сумерках, тягучих и серых, её взгляд скользнул ниже, сам собой задерживаясь на рельефе грудных мышц, на подтянутом торсе, на тёмной дорожке волос, уходящей под резинку пижамных брюк. Потом она снова вернулась к груди, всматриваясь в округлый шрам с левой стороны. Маленький, но яркий, будто специально напоминающий о себе, не давая забыть ни на секунду. Это ведь её рук дело. Та самая стрела, которую она выпустила дрожащими пальцами, когда мир вокруг рассыпался на осколки, а времени на раздумья не оставалось вовсе... только инстинкт, страх, и отчаянная попытка выжить.
Ивар едва заметно пошевелился, Алина тут же сомкнула веки, притворяясь спящей. Получилось, наверное, не слишком убедительно...
Вскоре она всё же провалилась в тяжёлую и вязкую дремоту, где сны путались с воспоминаниями, а реальность казалась чем-то далёким и ненадёжным.
А теперь, обнаружив, что Ивара нет рядом, она почувствовала не только облегчение, но и, кажется, долю горького и неуместного сожаления. Он ведь говорил, что утром что-то сообщит ей. И это, как она поняла, должно было сделать её утро добрым. Хотя, честно говоря, слово «доброе» в их обстоятельствах звучало почти как насмешка... как что-то из другой жизни.
Алина выползла из кровати и подошла к окну, отдвигая штору. Окно было приоткрыто, впуская в комнату не только свежий воздух, пахнущий мокрой листвой и сырой землёй, но и голоса. Где-то там, за живой изгородью, она отчётливо слышала низкий, чуть приглушённый голос Ивара. Затем распознала голос Захара – резкий, рубленый, будто каждое слово он отсекал ножом. А следом и Антона: тот говорил тише, будто пытался сгладить острые углы, но даже в этой мягкости слышалось напряжение, натянутое, как струна.
Аля попыталась понять, о чём они разговаривают, но получалось лишь вырвать отдельные слова и короткие фразы, не несущие с собой никакой смысловой нагрузки: «срок», «маршрут», «не сегодня». Бессвязные осколки, которые никак не хотели складываться в цельную картину. Ничего не разобрав, она отошла от окна, чувствуя, как внутри разрастается это противное, липкое чувство – безысходность.
Подошла к двери, намереваясь уйти в свою спальню. Но выйдя в коридор, тут же напоролась на Магду с подносом в руках. Та двигалась бесшумно, как тень, и от этой бесшумности по спине пробежал холодок. Алина попыталась улыбнуться, но вышло криво и натянуто, будто мышцы лица забыли, как это делается.
– Доброе утро, – собственный голос прозвучал непривычно громко в этой звенящей тишине.
Но Магда даже бровью не пошевелила. Смотрела так, словно Алина была мебелью, просто предметом обстановки. Что-то спросила на шведском... быстро, отрывисто. Алина не поняла ни слова, но интуитивно, почти наугад, показала пальцем на дверь своей спальни, словно этот жест мог объяснить всё: и усталость, и растерянность, и желание просто спрятаться.
Магда кивнула и открыла эту дверь. Зашла первая, поставила поднос на тумбочку, и тут же ретировалась, закрыв за собой дверь с тихим щелчком.
Аля подошла к подносу. На нём стояла чашка свежесваренного кофе, от которой пар поднимался тонкими завитками, тарелка с сырниками, румяными по краям, и мисочка густой сметаны. Она взяла один сырник, надкусила, и на секунду всё вокруг будто замерло: вкус был до обидного простым, домашним, почти неуместным посреди этой натянутой и колючей тишины. Окунула кусочек в сметану, сделала глоток кофе, и тут же обожгла язык. Резко втянула воздух, шикая сквозь зубы, а потом даже усмехнулась над собственной неловкостью. Смех вышел коротким и горьковатым, но хоть что‑то живое.
Затем повернулась к кровати и увидела, что сверху лежала стопка одежды. Подошла, провела пальцами по ткани и развернула. Это были свободные, синие джинсы, простая белая рубашка, и пара комплектов нижнего белья – аккуратно уложенных, без вычурных деталей и намёка на соблазн. Всё это выглядело до странности заботливо, и от этой заботы Алине вдруг стало не по себе...
Она посмотрела на одежду, потом на окно, за которым по-прежнему шелестела листва, будто ничего не происходило. Но происходило. И она это знала.
Быстро переоделась, но не успела выйти из своей комнаты, как дверь открылась. На пороге стоял Ивар. На нём были простые синие джинсы и белая рубашка.
Алина фыркнула, а Ивар окинул её пытливым взглядом, словно оценивая или проверяя, всё ли на месте. Затем коротко, почти беззвучно хмыкнул и сказал:
– Доброе утро.
Она тоже оглядела его. Он моментально прочёл в её взгляде колючее желание удержать равновесие.
– Доброе.– Ответила тем же.
Швед шагнул внутрь комнаты, не дожидаясь приглашения, и спросил:
– Ты позавтракала?
– В процессе, – ответила она, и сама услышала, как голос чуть дрогнул на последнем слоге, выдавая легкую и неуместную растерянность, которую она так старалась скрыть.
Ивар посмотрел на тарелку: на недоеденный сырник, на ложку, неловко брошенную рядом, на чашку, где кофе уже остывал, теряя свой дерзкий аромат.
– Поешь как следует, – сказал он ровным тоном.
Посмотрел на неё и сделал пару шагов, приближаясь... не спеша, будто давая ей время отступить, если захочется. Остановился напротив, почти вплотную, но не вторгаясь в её пространство окончательно.
– Как чувствуешь себя? – спросил он негромко.
Алина слегка стушевалась, но взгляд не отвела. Смотрела упрямо, почти вызывающе, будто сама себе доказывала, что может выдержать этот прямой, внимательный взгляд.
– Нормально, – сказала она чуть резче, чем хотела.
– Живот болит? – не отступал он.
– Нет, – покачала головой. – Сегодня лучше.
Ивар кивнул. Затем протянул руку и большим и указательным пальцем поддел её подбородок... твёрдо, без права на отступление, но при этом не грубо. Наклонился. Смотрел в глаза, словно ждал, что она отпрянет, моргнёт или отвернётся. Даст хоть какой‑то знак, что эта близость ей не по силам. Но Алина стояла неподвижно, чувствуя, как под кожей разгоняется кровь, и как пульс стучит где‑то в горле, мешая дышать ровно.
Он приблизил лицо вплотную. Так, что она могла разглядеть мельчайшие детали: лёгкую тень щетины, крошечную царапину у виска, едва заметную морщинку между бровями, которая появлялась, когда он о чём‑то напряжённо думал. И наконец его губы коснулись её губ... мягко, осторожно, трепетно, будто он боялся, что она рассыплется от одного прикосновения.
Алина едва заметно вздрогнула... Но не от испуга или желания вырваться, а от странного, почти болезненного чувства, когда реальность вдруг сдвигается на миллиметр, и всё, что казалось понятным и привычным, теряет очертания. Впервые она не знала, как себя вести. Впервые позволила ему целовать себя: не сжимала губы, не пряталась за бронёй равнодушия или ненависти, а робко отвечала, будто училась этому заново, на ощупь, вслепую.
Ивар разорвал поцелуй первым. Резко, будто сам испугался того, насколько глубоко провалился в этот момент. Прищурившись, посмотрел ей в глаза, пытаясь там что‑то прочесть – страх, согласие, сомнение, обещание. Что угодно, лишь бы понять, куда им двигаться дальше.
– Доешь все сырники, пожалуйста, – сказал он, наконец.
И эта бытовая, почти нелепая просьба прозвучала сейчас как нечто важное... как якорь, удерживающий их обоих от падения в ту бездну, которая ждала их. – И через пятнадцать минут жду тебя возле машины.
Он развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Алина осталась стоять посреди комнаты, чувствуя на губах тепло его прикосновения и холод пустоты, которая тут же заполнила пространство, где он только что был. Взяла сырник, откусила – теперь он казался безвкусным, просто едой, способом заполнить рот, чтобы не кричать. Доела всё до последнего кусочка, потому что в этом хотя бы была ясность: сделать, что сказано.
Он сказал «возле машины»?
А где же обещанные новости? Новости, которые должны были сделать её утро добрым...
Глава 35
Алина рассматривала пригороды Хельсинборга: аккуратные домики с серыми крышами, будто припорошёнными пеплом, узкие улочки, уходящие куда‑то вниз, к едва заметной полосе моря, и редкие островки зелени.
Не выдержав тишины, которая давила на виски, словно туго затянутый ремень, она спросила, чуть повысив голос, будто пытаясь перекричать собственное напряжение:
– Куда мы едем?
Ивар посмотрел на неё и улыбнулся. Так тепло и искренне, что Алина на секунду опешила: эта улыбка не вязалась ни с его привычным холодным спокойствием. В ней было что‑то почти мальчишеское, будто он и сам верил, что сюрприз способен стереть все тревоги.
Он ответил просто:
– Это сюрприз.
Алина поморщилась, сама не ожидая от себя такой резкости:
– Я не люблю сюрпризы.
Ивар хмыкнул... этот короткий звук прозвучал почти как смешок над её упрямством:
– Этот тебе понравится.
Аля ничего не сказала. Понимала: если он не хочет говорить, то не скажет, сколько бы она ни пыталась вытрясти из него хоть крупицу информации. У Ивара была эта черта: хранить молчание, как щит, и пробивать его было всё равно что стучать в бронированную дверь.
Они ехали долго. Слишком долго. Дорога казалась бесконечной, будто кто‑то нарочно растянул её, чтобы проверить их на прочность. За окном тянулись аккуратные заборы, редкие велосипедные дорожки, по которым утром наверняка сновали люди, и поля, где трава... сочная, полная жизни.
Алину стало укачивать. Медленно, но неотвратимо, как волна, накатывающая на берег. В какой‑то момент она не выдержала:
– Можно открыть окно?
Ивар прищурился, скользнув по ней взглядом, в котором мелькнуло что‑то вроде настороженности:
– Что случилось?
Алина сдвинула брови, чувствуя, как к горлу подступает неприятная тошнота:
– Мне нехорошо.
– Тошнит? – без обиняков спросил он.
– Да, укачивает, – призналась она.
В этом признании было что‑то унизительное, будто она показывала слабость там, где нужно держаться твёрдо.
Ивар зажал кнопку, и стекло плавно опустилось, впуская в салон внедорожника свежий, чуть солоноватый воздух... тот самый, что пахнет морем, дождём и мокрой хвоей. Алина глубоко вдохнула, закрывая глаза, и на мгновение ей показалось, что мир перестал кружиться.
– Можем остановиться, – сказал Ивар.
Казалось, что в его голосе не было раздражения... только спокойная готовность подстроиться.
Не открывая глаз, она спросила:
– Долго нам ещё ехать?
– Минут сорок. Полчаса, – ответил он, будто сам пытался прикинуть, хватит ли этого времени, чтобы она пришла в себя.
Алина кивнула и, открыв глаза, снова взглянула на него. В груди ворочалось странное чувство: смесь благодарности и раздражения: он был заботлив, но эта забота ощущалась как ещё одна петля контроля.
– Давай остановимся, – сказала она наконец.
Ивар кивнул без лишних слов, и машина плавно съехала на обочину, шурша гравием. Он заглушил двигатель. Тишина, наступившая после гула мотора, показалась почти оглушающей. Такой бывает тишина только на севере, когда даже ветер будто решает взять паузу. Потом он потянулся рукой на заднее сиденье и протянул Алине бутылку воды – обычную, пластиковую, с чуть помятыми боками.
– Спасибо, – пробормотала она.
Он открутил крышку, и она прижалась губами к горлышку, жадно глотая. Вода была прохладной, почти ледяной, и это немного отрезвляло. Если бы она знала, что дорога не близкая, она бы предпочла поспать в машине... свернуться в комок и провалиться в темноту, где нет ни вопросов, ни тревог.
– Мне бы перекусить. Это поможет. – Добавила, закручивая крышку.
Ивар пристально посмотрел на неё, пытаясь разглядеть подвох в этой простой просьбе. В его взгляде мелькнуло что‑то... не подозрение, нет.. а скорее привычка во всём искать скрытые мотивы, выработанная годами жизни, где доверие стоило дорого.
– У меня ничего нет здесь, – признался Швед. – Но через пару километров будет закусочкая. Потерпишь?
Алина кивнула. Тошнота ненадолго отступила, оставив после себя лишь лёгкую слабость и неприятное ощущение, словно тело ещё не до конца поверило, что движение прекратилось.
– Хорошо. Тогда остановимся, – сказал Ивар.
Он снова завёл двигатель, и машина тронулась... теперь медленнее, будто он специально щадил её состояние. Время от времени он поглядывал на Алину, и она чувствовала на себе этот взгляд: внимательный, цепкий, будто он пытался по малейшим деталям – по тому, как она сжимает пальцы, как морщится, как сглатывает – понять, не становится ли ей хуже.
Алина старалась не зацикливаться на этом, дышала животом, как её когда‑то научили, чтобы унять тошноту, и, как ни странно, хотела отмотать время назад и никуда не ехать. Вернуться в ту минуту, когда она ещё могла сказать «нет», когда всё казалось проще. Но дороги назад не было. Впереди маячила закусочная, а за ней снова дорога, и этот проклятый сюрприз, который Ивар так старательно хранил в секрете. И Алина не знала, чего боялась больше: того, что он ей расскажет, или того, что так и не расскажет.
Они остановились возле фудтрака – яркого, но с облупившейся краской и гирляндой лампочек, которые днём смотрелись нелепо, как забытое праздничное убранство, будто кто‑то пытался прикрыть серость будней дешёвым блеском. Ивар покосился на Алину. В его взгляде мелькнуло что‑то почти беспомощное: сомнение, тяжёлое, как камень в кармане: звать ли её с собой, не чревато ли это последствиями? В голове у него щёлкали варианты: она может рвануть к дороге, махать руками, кричать, поднимать шум... или, хуже того: застыть посреди улицы, глядя на него так, что в этом взгляде будет не страх, а приговор. Но она не глупа. Она знает, что он держит нити, за которые дёргать не следует. В его руках её друзья. И она не станет ими рисковать. Он читал это в её глазах, в том, как она сжимала пальцы, будто пыталась удержать себя от падения.
– Пошли, – сказал он. Собственный голос прозвучал чуть грубее, чем хотелось... будто он пытался спрятать за этой грубостью то, что ему вообще приходится сомневаться.
Алина вскинула брови. В этом движении было столько неверия, что у Ивара внутри что‑то дрогнуло.
– Мне можно? – спросила она тихо.
В этом, казалось бы, постом вопросе было столько надежды, смешанной с горьким недоверием, что он на секунду замер, словно забыл, как дышать.
– Пошли, – повторил он, чуть резче, чтобы стереть эту внезапную мягкость, которая могла всё испортить.
Вышел из машины, и Алина следом вылезла: осторожно, боясь, что если задержится хоть на секунду, дверь захлопнется, и всё вернётся на круги своя. Обошла автомобиль, и Ивар, взмахом ладони, указал ей на фудтрак.
– Что будешь? – в его голосе прозвучала эта привычная, жёсткая деловитость, которая всё расставляла по местам.
Навроцкая долго не раздумывала:
– Хотдог.
Ивар кивнул.
– Ещё что‑то?
– Нет, – холодно и отстранённо. Не глядя на него.
Он подошёл к окошку и на шведском, быстро и чётко, сделал заказ: без лишних слов, без улыбок, так, как говорят люди, привыкшие, что их слушают и выполняют. Алина тем временем осматривалась – жадно, цепко, запоминая каждую деталь: изгиб дороги, одинокий велосипед, прислонённый к забору, мужчину в кепке, который лениво протирал стойку. В груди у неё билось что‑то острое, колючее... желание сорваться с места, рвануть к дороге, махать руками, прося остановиться, кричать, что ей нужна помощь. Но ноги будто налились свинцом, и каждый шаг казался предательством.
И, кажется, она смирилась. Осознание этого прибило её к земле... тяжёлое, липкое, как мокрый песок, который не даёт пошевелиться. Захотелось плакать, рыдать, рвать волосы на голове! Что угодно, лишь бы не принимать тот факт, что она смирилась, что сейчас ей достаточно хотдога и нескольких минут тишины. У Ивара её друзья. Она знала, каким он может быть жестоким и непредсказуемым... и эта мысль работала лучше любых цепей.
Ивар молча наблюдал за ней. Не пристально, не угрожающе, а так, будто пытался понять, где в ней сейчас та самая искра, которая может вспыхнуть и всё сжечь. До тех пор, пока из фудтрака не послышался отрывистый мужской голос. Швед забрал хотдог, завёрнутый в бумагу. И, протягивая его Алине, на секунду задержал руку... их пальцы почти соприкоснулись, и это мимолётное, едва уловимое касание обожгло, как искра.
– Спасибо, – пробормотала Навроцкая, принимая еду, как принимают спасательный круг: с благодарностью и страхом, что он вдруг выскользнет из рук.
Подошла к круглому поцарапанному и шершавому круглому столику, и принялась есть, стараясь не смотреть на Ивара. Иначе аппетит, скорее всего, пропадёт. А сейчас ей нужно было хоть что‑то удержать внутри, хоть каплю нормальной жизни. Он посмотрел на наручные часы, затем снова на Алину.
Она прожевала, сглотнула и, не выдержав вновь затянувшейся тишины, которая вдруг стала слишком плотной, спросила:
– Может, всё‑таки скажешь, куда мы едем? – голос чуть дрогнул, но она не дала ему сломаться.
Ивар улыбнулся... не всей улыбкой, а только уголком губ. Так, что это больше походило на горькую усмешку, в которой не было ни тепла, ни утешения.
– Мы едем провожать твоего друга, – сказал он слишком спокойно.
Слова ударили её, как пощёчина – резко и без предупреждения. Алина подавилась воздухом, который вдруг стал слишком густым и тяжёлым, словно в него подмешали свинец. Закашлялась, прикрывая рот рукой, и слёзы выступили на глазах от того, как резко реальность ударила по рёбрам, выбивая из груди остатки воздуха.
Ивар тут же шагнул ближе, и его ладонь легла ей на спину. Он аккуратно постучал между лопаток... не сильно, но уверенно.
– Осторожнее, – сказал он. – Не спеши.
Хотя оба понимали, что дело вовсе не в спешке. Дело было в том, что слова, которые он только что произнёс, нельзя было проглотить, как кусок еды. Они встали поперёк горла... тяжёлые и острые. Алина вытерла глаза тыльной стороной ладони, не глядя на него, и коротко кивнула. Но в порядке она не была. И, кажется, Ивар это тоже видел: в том, как дрожали её пальцы, в том, как она старалась держаться прямо, будто если согнётся хоть немного, то уже не сможет выпрямиться.
Но, честно говоря, не такой реакции он ждал.
* * *
Когда автомобиль заехал на парковку аэропорта, Алина нервно провела пальцами по волосам. Жест вышел дёрганым и почти отчаянным, будто она пыталась с себя стряхнуть эту липкую, как паутина реальность. Она не верила, что они здесь. Не верила, что сейчас увидит Ника – живого, настоящего. Не верила до конца и тому, что Ивар действительно его отпустит. В его мире «отпустить» редко значило «дать свободу»... чаще это было просто другое название для новой ловушки.
Ивар резко, но без суеты, повернулся к ней всем корпусом. Так, как двигается человек, привыкший, что каждое его движение должно быть рассчитано. Протянул руку, отстегнул её ремень и повернул её к себе– не грубо, но и не давая шанса отвернуться. Затем обхватил её лицо горячими, чуть шершавыми ладонями, но в этом прикосновении было столько напряжения, что оно ощущалось почти как хватка. Нахмурившись, он сказал, глядя ей прямо в глаза, будто пытался впечатать каждое слово в самую глубину её сознания:
– Слушай меня внимательно, Алина. Никаких глупостей. Ты не сделаешь ничего, что заставит меня пожалеть об этом решении.
Он оглаживал её лицо, говоря это... большими пальцами проводил по скулам, словно успокаивал маленького ребёнка, который вот-вот сорвётся в истерику. Но в этом жесте не было нежности. Только попытка удержать её на краю, и не дать сорваться туда, откуда уже не будет возврата.
– Ты попрощаешься с ним, удостоверишься, что я держу слово. На этом всё. Ты меня услышала? – В его голосе его прозвучала та самая сталь, от которой у Алины всегда холодело внутри.
Она сжала губы так сильно, что на них проступили белые полоски. Кивнула.
– Всё поняла? – уточнил Швед, проверяя, не пропустила ли она хоть слово сквозь пелену собственного страха и гнева.
Алина процедила сквозь зубы:
– Да.
– Я не пожалею его, – продолжил Ивар. Каждое слово падало, как камень в воду, поднимая круги ледяной ясности. – Одна твоя ошибка, и он не жилец. Всё ясно?
Внутри у неё всё вскипело от этой унизительной, давящей необходимости подчиняться... от того, что её чувства, её боль, её любовь к Нику превращались в разменную монету в чужой, жестокой игре. Она дёрнула головой, вырываясь из его рук, и крикнула, не сдерживаясь:
– Да! Я поняла тебя! Хватит!
Ивар не придал значения вспышке её гнева. Ни раздражения, ни удовлетворения в его лице не мелькнуло. Просто кивнул, оипустил её и произнёс:
– Выходи.
Они вышли из машины и направились к зданию аэропорта. Ивар перехватил её руку: не грубо, без рывка, но так уверенно, что сопротивляться было бессмысленно. Мягко, но крепко переплёл их пальцы.
Её взгляд тут же заметался по залу, цепляясь за каждую фигуру в толпе: высокий парень в куртке, мужчина с чемоданом, подросток в кепке... Она пыталась выхватить среди них знакомые черты, ту самую неловкую улыбку, которую знала наизусть. Люди ходили туда‑сюда, сориентироваться было сложно. Зал гудел, как растревоженный улей, и этот гул размывал реальность, делая её зыбкой.
Затем Ивар остановился. Алина проследила за его взглядом, и увидела Ника в противоположной стороне зала. Рядом с ним стоял Антон и ещё пара мужчин. Ник стоял, чуть сжав плечи, и в этой позе было столько напряжения, страха и растерянности, что у Алины сердце сжалось. Он пытался держаться молодцом, пытался выглядеть спокойным, но она видела, как подрагивают его пальцы, как он то и дело бросает короткие взгляды по сторонам, будто ищет выход, которого нет.
