Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"
Автор книги: Дарья Данина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)
Глава 54
Алина недоумённо смотрела в окно автомобиля, будто пыталась выцепить из мелькающих огней хоть одну знакомую деталь, которая объяснила бы ей, куда её везут. Поначалу она вообще не понимала маршрута. Только чувствовала, как город сжимается вокруг неё, как улицы становятся уже, а свет фонарей – жёстче. Но чуть позднее, когда они заехали на знакомую парковку, когда перед глазами возник многоквартирный дом – угловатый, с тёмными окнами, будто он сам хмурился на неё, – всё встало на место.
Это был дом Ивара. Та самая квартира, где они провели ночь. Ночь, которая теперь казалась частью какой-то другой жизни – слишком далёкой, слишком чужой, будто её прожила не она, а кто-то похожий на неё, но с другим сердцем и другими страхами. Казалось, что это было в прошлой жизни, слишком давно. И от этого воспоминания по коже пробежал не холод, а что-то вроде электрического разряда... короткого, болезненного, выжигающего изнутри.
Захар вышел из машины, бросая на ходу:
– Сиди пока. Я сейчас.
Обошёл автомобиль, открыл дверь и, не спрашивая, взял её на руки. Аккуратно, но без лишней нежности, так, будто знал, что любая мягкость сейчас будет воспринята как жалость, а жалость Алина не выдержит.
Когда они подошли к квартире, он чуть чуть повернул голову, заглядывая в глаза, и сказал:
– Пока без коляски. Утром привезу. Справишься?
Она кивнула. Просто кивнула, потому что не могла выдавить ни слова. Внутри всё сжалось в тугой узел, и любое слово могло его разорвать... и тогда наружу хлынуло бы всё: страх, обида, злость, усталость, всё, что она держала в себе эти дни.
Захар дважды постучал по двери ботинком. Не стучал, а именно постучал, как будто это был условный сигнал, понятный только своим. Алина напряглась в его руках, каждая мышца окаменела, дыхание стало коротким, рваным. Она приготовилась увидеть Шведа – его тяжёлую походку, этот взгляд, от которого всегда хотелось одновременно спрятаться и шагнуть ближе. Приготовилась к тому, что сейчас всё станет ещё сложнее, ещё тяжелее.
Захар моментально это почувствовал. Почувствовал, как она подобралась, как её тело превратилось в натянутую струну. Но никак не прокомментировал. Только чуть крепче прижал к себе. Но не для тепла, а для того, чтобы удержать, чтобы она не сорвалась, не попыталась вырваться прямо здесь, на лестничной площадке.
Алина услышала, как щёлкает замок... трижды, сухо, чётко, как отсчёт перед чем-то неизбежным. Потом дверь открылась.
Она подняла взгляд, и в ту же секунду задеревеневшие мышцы обмякли, будто из них выдернули стержень.
Перед ними стояла Лина.
Не Ивар. Не тот, кого она боялась увидеть. Лина. В джинсах, в растянутом свитере, с собранными в небрежный хвост волосами, с тёмными кругами под глазами.
На секунду Алина даже не поверила. Подумала, что это какой-то трюк, обман зрения, игра уставшего мозга. Но потом Лина моргнула, чуть нахмурилась, будто пыталась понять, что происходит, и выдохнула:
– Господи… Алина… наконец-то.
Её голос дрогнул, и в этом дрожании было столько облегчения, столько настоящего, неподдельного чувства, что у Алины внутри что-то треснуло от того, как сильно вдруг захотелось заплакать.
Лина шагнула вперёд, протягивая руки, желая обнять, но тут же остановилась, глядя на то, как неловко Алина висит на руках у Захара.
– Я начала беспокоиться... – начала она, но не смогла закончить, беспомощно переводя взгляд с Алины на Захара, будто искала в его лице ответы на вопросы, которые ещё не успела задать.
Захар прошёл мимо неё, в квартиру.
– Давайте вы сантименты оставите на потом. Сейчас надо её уложить. – Негромко, но твёрдо сказал он.
Лина кивнула и быстро отошла в сторону, пропуская их, закрыла дверь, щёлкнула замком, и этот звук – уже не в подъезде, а внутри, в тёплом полумраке квартиры, прозвучал как что-то почти безопасное. Почти.
Захар донёс Алину до дивана, осторожно опустил, придерживая, чтобы ей не пришлось делать лишних движений. Алина вцепилась здоровой рукой в край подушки, будто это была единственная опора в мире, который снова качнулся и пошёл рябью.
Лина присела рядом, на самый край, так близко, что Алина почувствовала запах её шампуня.
– Ты… как? – прошептала Лина, и голос её снова дрогнул.
Алина хотела сказать «нормально», хотела выдать привычную, ничего не значащую фразу, но вместо этого губы сами собой дрогнули, и она прошептала:
– Я так устала, Лина. Так устала…
Захар почувствовал какую-то неловкость. Стоял в этой тишине, пропитанной женским облегчением, усталостью и тем хрупким, почти ощутимым на ощупь чувством, которое вот-вот могло прорваться слезами.
Перед глазами всплыли его девочки. Всплыли неожиданно, как всегда – некстати, больно, до комка в горле. Он скучал по дочерям. Скучал так, что иногда ночью, когда всё затихало и оставался только он и потолок, это чувство накрывало с головой... тяжёлое, вязкое, непроходящее. Его близняшки были далеко. Далеко от этого города, от этих дел, от этих людей, от всего дерьма... Они были в безопасности. А это главное. Главное, чтобы им ничего не угрожало. Ради этого он делал всё, что делал.
Он провёл ладонью по уставшему лицу, медленно стирая что-то невидимое, что налипло за день. Мысленно пожелал, чтобы всё это как можно скорее закончилось.
Он не то чтобы прикипел к Алине. Нет. Он не мог позволить себе привязываться. Но что-то внутри него заставляло переживать за неё. Что-то упрямое, неслушное, живущее отдельно от разума. Ему было жаль её.
Завтра. Нужно дожить до завтрашнего дня. Одну ночь. Просто одну ночь.
Он достал из кармана пару пачек тонких сигарет и положил их на стол. Бросил взгляд на Навроцкую. Затем на её подругу.
– Я приеду в десять, – сказал он, обращаясь к Лине. – Завтра. Отдыхайте.
И ушёл. Тихо, без лишних слов, прикрыв дверь так, чтобы замок щёлкнул мягко, почти бесшумно.
* * *
Оставшись одни, они минуту смотрели на дверь. Будто ждали, что она сейчас распахнётся, и всё снова усложнится. Алина почти не моргала. Думала, если задержит взгляд, картинка не рассыплётся на отдельные, не стыкующиеся друг с другом детали. Пазл в голове не складывался: Захар, который её забрал; Лина, которая здесь, будто всегда должна была быть именно тут; запах еды, такой нормальный, такой бытовой, что от него становилось почти больно.
Потом Аля перевела взгляд на Лину. Та коротко улыбнулась. Осмотрела её лицо – внимательно, без жалости, просто отмечая: вот тут шрам чуть глубже, вот тут кожа натянулась, вот тут тень под глазом стала темнее, чем была раньше.
Алина не чувствовала неловкости. Не сейчас. Она понимала: эти шрамы от осколков, скорее всего, останутся с ней на всю оставшуюся жизнь. И Лина смотрит на них не как на уродство, а как на следы того, что она вообще выжила. Этого было достаточно.
Лина первая нарушила тишину:
– Курить хочешь? – кивнула на стол, где Захар оставил две пачки тонких сигарет.
Алина покосилась на пачки и покачала головой:
– Нет. Не хочу.
Лина кивнула, будто и не ждала другого ответа, и сразу пошла дальше:
– Голодная?
Аля кивнула. Да. Она бы поела, даже несмотря на то, что в больнице съела весь ужин до последней крошки, до того самого момента, когда ложка скребёт по дну тарелки. Здесь пахло едой. Не стерильной, не больничной, а домашней... той, которую готовят не по норме граммов, а по чувству: чуть больше специй, чуть меньше соли, потому что знают, кто будет есть.
– Голубцы? – спросила Алина, вдыхая этот запах, как будто он мог дать ей силы.
Лина снова кивнула, и в этом кивке было что-то упрямое, почти воинственное:
– Специально для тебя готовила. – И тут же добавила, будто оправдываясь, но без капли настоящего раскаяния: – И мне ни капельки не стыдно за то, что я не предложила поужинать этому… – Она кивнула на дверь, имея в виду Захара.
Алина одобрительно хмыкнула, с тем самым чувством, когда кто-то делает именно то, что ты бы сделал сам. Плакать расхотелось. Хотелось есть. И ещё – понимать, что происходит. Хотя бы кусочек. Хоть краешек.
Лина вскочила с дивана и подошла к двери, проверяя заперта ли та. Убедилась, что замок закрыт, отправилась на кухню и вернулась с подносом, на котором стояли две тарелки с горячими голубцами. Сверху на каждом – ложка густой сметаны, рядом – вилка, салфетка, маленький ломтик чёрного хлеба, положенный так, будто это не просто еда, а маленький ритуал возвращения к нормальной жизни.
Аромат был невероятным: капуста, тушёная до мягкости, мясной фарш, лавровый лист, щепотка тмина – всё это смешивалось в такой знакомый, почти забытый запах уюта. Слюна тут же накатила, горячая и настойчивая. Алина сглотнула, и этот глоток прозвучал в тишине комнаты почти громко.
Лина ловко разложила поднос, превращая его в импровизированный столик, и поставила прямо на колени Алине. Та чуть приподнялась, помогая, и тут же почувствовала, как заныла ключица, напоминая, что она всё ещё не в порядке. Но сейчас эта боль была почти приятной... она означала, что она здесь, что она ест, что кто-то для неё готовил.
Они принялись есть. Первые два кусочка Алина проглотила почти не жуя. Просто чтобы унять этот голодный спазм. А потом замедлилась, начала чувствовать вкус: сметану, чуть кисловатую, капусту, мягкую, как шёлк, мясо, сочное и пряное.
– Что происходит, Лин? – наконец, спросила она, не отрывая взгляд от тарелки. Просто смотрела на голубцы, как будто в них были написаны ответы.
Лина пожала плечами, но это пожатие вышло каким-то тяжёлым, словно на плечи легло что-то, что она не хотела нести, но несла:
– Этот твой… Ивар. Да? – Она сказала это осторожно, проверяя, как слово ляжет между ними.
Алина кивнула, хотя слово «твой» неприятно кольнуло, как царапина от старой булавки.
– Я не знаю, можно ли ему верить, – продолжила Лина. – Я случайно подслушала его разговор с каким-то Антоном. Если я всё правильно поняла, то он не собирается больше удерживать тебя. И меня сюда притащили именно из-за этого. Мы поедем домой, Аль. – В её глазах горел детский, неподдельный восторг.
Но Алина не могла испытать то же самое. Чудес не бывает. Кусок едва не застрял поперёк глотки. Она с усилием пропихнула его, чувствуя, как он царапает горло, и спросила:
– Что именно ты слышала?
Лина чуть нахмурилась, вспоминая:
– Они курили возле машины, разговаривали, а я внутри была. И окно буквально на полсантиметра было открыто. Они не заметили. Ивар говорил тому мужику, что этим занимается Захар, и что… – она сделала паузу, подбирая слова, будто не хотела ничего упустить, – цитирую: «Чем дальше от меня она будет, тем лучше». – Лина многозначительно посмотрела на Алину, будто эти слова должны были всё объяснить.
Алина переваривала услышанное. Моргнула несколько раз, прогоняя резь в глазах. Провела языком по сухим губам. Сжала вилку так, что металл впился в пальцы.
– Я уже потеряла надежду и веру в лучшее, – выдохнула она тихо.
Возможно, Лина что-то путает...
Слишком...
Это не может быть правдой.
Аля беспокоилась. Боялась, что и подруга теперь попадёт под раздачу. Лина мягко коснулась её бедра, слегка поглаживая, передавая тепло через ткань, через боль, через все эти слои страха.
– Не бойся за меня, – сказала она, будто прочла мысли. – Если бы он хотел меня убить, он бы это сделал. – Дёрнула плечами. – Для этого ведь необязательно тащить меня сюда. Правильно?
Алина кивнула, глядя в тарелку, на остатки голубца, на лужицу сметаны:
– Я бы рада не думать об этом…
– Это сложнее, чем кажется, – тихо согласилась Лина. – Да, мне тоже страшно, Аль. Но этим мы себе не поможем. Мы скоро будем дома. Слышишь? Веришь мне?
Алина подняла на неё глаза. В них не было ни слепой веры, ни даже надежды. Только усталость и желание, чтобы хоть кто-то сейчас сказал что-то твёрдое, во что можно было бы вцепиться, как в поручень в трясущемся вагоне.
– Скажи это ещё раз, – попросила она тихо.
Лина не стала тянуть. Не стала подбирать слова. Просто повторила, глядя ей прямо в глаза:
– Мы скоро будем дома. Я обещаю.
Глава 55
Алина проснулась глубокой ночью. Электронные часы на тумбочке показывали полтретьего: красные цифры горели в темноте, как раскалённые угли. Она посмотрела на спящую рядом Лину... та лежала на боку, поджав ноги, одна рука была спрятана под подушкой, другая вытянутая. Дышала ровно, тихо, и от этого тихого дыхания Алине стало одновременно спокойно и одиноко.
Она осторожно откинула одеяло и тихо встала, поняв, что сон пропал. Встала тяжело, едва не сползая с широкой кровати, тело не слушалось, ключица под гипсом уколола, и Алина сжала зубы, стараясь не замечать этой боли.
Медленно и аккуратно вышла из спальни. В квартире было темно, будто кто-то залил все комнаты чёрной краской. По ногам шла прохлада. Сквозняк запустил вереницу мурашек от щиколоток вверх, по голеням и бёдрам. Она не припоминала, чтобы кто-то из них открывал окно. Может, Лина?..
Держась за стену, Алина прошла дальше в просторную гостиную, что плавно перетекала в кухню. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу. Но она остановилась, не дойдя и пары шагов до кухни.
У широкого окна стоял тёмный силуэт.
Сердце ухнуло к ногам. Ей показалось, что в этот момент душа покинула её тело на несколько секунд – просто вышла, как выходят из комнаты, в которой стало нечем дышать.
Она узнала его моментально. Впрочем, как и всегда. По тому, как он прямо инеподвижно стоял, чуть сведя лопатки. По тому, как свет из окна ложился на его силуэт, обрисовывая контуры, которые она знала наизусть, против воли, против всего, что она себе говорила и думала о нём.
Ивар медленно повернулся к ней.
Темнота скрадывала черты. Алина не видела его лица, не видела его глаз, но почувствовала на своей глотке удавку, словно кто-то затянул её, оставляя лишь крошечную щель на кислород. Не руки... просто присутствие. Тяжёлое, давящее, как атмосферный фронт перед грозой.
– Почему не спишь? – Его голос был тихим, низким, без интонации.
Она промолчала. Оставила без ответа его вопрос, как и последние две недели. Поджав губы, выдохнула через нос... ровно, чтобы он не услышал, как сбилось дыхание.
А на что ты надеялась, идиотка?.. Думала, что больше не увидишь его? Не будь дурой, Аля.
Отвернулась и двинулась дальше. Наполнила стакан водой. Рука не дрожала, и за это она была благодарна себе. Выпила всё до последней капли, чувствуя, как холодная вода скользит по горлу, смывая сухость. Но не страх. Налила ещё, снова опустошила. Посмотрела на пустой стакан. Такой же пустой, как и она. Внутри было пусто. Ничего. Выжженная земля, по которой гуляет ветер, и на которой ничего не растёт, и вряд ли уже вырастет.
Развернулась и хотела уйти обратно. Сделать вид, что он пустое место, тень, морок, набежавший ночной туман, который рассеется к утру. Но не успела сделать и пары шагов, как её снова настиг его голос:
– Останься.
И, кажется, впервые она услышала в его голосе не приказ. Не команду, не «делай, как я сказал», не эту привычную стальную нотку, от которой хотелось то ли подчиниться, то ли выцарапать глаза. Что это было? Просьба? Тихое, едва различимое, почти заглушённое темнотой и собственной гордостью... просьба?
Алина замерла. Пара мгновений, которые растянулись, как жвачка на солнце. Прикусила щёку изнутри и снова сделала шаг.
Нет. Хватит. Пусть просто прикончит её, если хочет. Ей плевать.
Услышала за спиной шаги... мягкие, но чёткие, приближающиеся. Напряглась, каждая мышца натянулась, как струна, но усилием воли не повернула голову, а сделала ещё один шаг. Ещё один. Держись. Не оборачивайся. Не оборачивайся…
Но горячие пальцы сомкнулись вокруг её запястья, останавливая. Обхватили, будто кольцо, тёплое и живое.
Алина вновь ощутила мурашки. Они засеменили по коже, охватывая всё тело и разбегаясь от шейных позвонков вниз по рукам и ногам к кончикам пальцев. Не от страха... или не только от страха. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя, что запрещала себе чувствовать. Давила, душила, хоронила под слоями обиды и злости. Она даже дёрнуться не могла. Любое резкое движение было чревато болью.
Хотела выплюнуть: «отпусти», но прикусила язык.
Молчи, Алина. Молчи!
Ивар обошёл её, вставая перед ней. Смотрел сверху вниз. Она чувствовала этот взгляд, хотя лица его по-прежнему не видела в темноте. Тяжёлый взгляд делал и без того слабые ноги ватными. Будто гравитация вокруг него была другой: сильнее, плотнее... она попадала в его поле, и не было сил выбраться.
– Останься, – повторил Швед. И добавил, так тихо, что она едва расслышала: – Пожалуйста.
Аля кусала нижнюю губу, сдерживая порыв ответить. Порыв был злой, ядовитый... Но слова не шли. Застряли на полпути, столкиваясь с чем-то другим, и она не могла понять – с чем именно.
Алина почувствовала его колебание, почти осязаемое, будто воздух между ними загустел. Ивар, чуть посомневавшись, наклонился и осторожно подхватил её на руки. Так, будто боялся, что она рассыплется. Будто держал не женщину, а что-то настолько хрупкое, что один неверный поворот, и она рассыплется на тысячи осколков.
Алина резко выдохнула, тут же обвивая его крепкую шею здоровой рукой. Сглотнула ком, в носу противно защипало, и она поняла, что если сейчас не зажмурится, то заплачет. Не от боли и не от страха, а от мысли, что несмотря ни на что, его появление здесь сейчас принесло спокойствие. И… чёрт возьми – безопасность. Она ненавидела себя за это. Ненавидела так сильно, что готова была закричать. Но тело не слушало... тело расслабилось в его руках, будто наконец-то вернулось туда, где ему было место.
Какая ирония...
Ивар осторожно, словно хрупкого младенца опустил её на диван. Усадил, поправляя подушку за спиной, и сам сел перед ней на корточки. Его пальцы обхватили её икры – мягко, без давления, будто хотели сказать то, чего он не мог произнести словами.
Алина смотрела на него. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, она видела его лицо. Усталое. Осунувшееся. Щетина, которая за эти дни стала гуще, будто он забыл, или не хотел, или не считал нужным бриться. Под глазами проступали глубокие, резкие тени. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей подряд. Может, и не спал.
Она молчала. Смотрела на его пальцы на своих икрах, и ждала. Ждала, что он скажет ещё. Потому что впервые за всё это время он говорил не приказы, не угрозы, не «ты будешь делать, как я скажу». Он говорил что-то другое.
– Скажи хоть что-нибудь, Алина, – произнёс Ивар сипло.
Но она продолжала молчать. Смотрела на него почти не моргая... прямо, ровно, сквозь него, будто видела не лицо, а что-то за ним, что-то, что он сам себе не показывал. В её взгляде не было ни вызова, ни гнева, ни даже страха. Ничего. Как у человека, который устал чувствовать и просто выключил всё... разом, как рубильник.
И, честно говоря, этот взгляд пугал его.
Швед сглотнул. Кадык под кожей дёрнулся. Большие пальцы выводили круги на её икрах – медленно, машинально, будто это было единственное, что он мог сейчас делать... единственное, что удерживало его на месте и не давало встать и уйти, как он уходил всегда, когда становилось невмоготу.
– Почему ты молчишь? – спросил он немного растерянно. И, кажется, сам от себя не ожидал. – Скажи хоть слово. Хоть что-нибудь…
Коротко покачал головой, будто отгоняя что-то. Затем протянул руки к её лицу. Медленно. Осторожно. Пальцы дрогнули в воздухе. Аля видела это. Видела, как они чуть подрагивали, и от этого дрожания внутри что-то сдвинулось... треснуло, как лёд.
Ивар убрал непослушные волнистые локоны, заправляя их за уши – прядь за прядью. А затем кончиками пальцев коснулся её лица, обводя каждый шрам. Медленно, словно пересчитывая их. От виска к скуле. От скулы к подбородку. По тому, что был глубже. По тому, что заживал медленнее всего.
Его пальцы были тёплыми и слегка шершавыми. Алину пробрало не от прикосновения, а от того, насколько аккуратно он это делал. Будто шрамы были не на ней, а на нём. Будто он собственными руками мог их стереть.
– Я обещаю: от них не останется и следа, – сказал он тихо. – Всё заживёт.
Она молчала, глядя на него. Столько всего хотелось сказать... столько, что слова давили друг друга в горле.
– Чёрт… – Выдохнул он. – Я так виноват, Алина.
Голос сломался на середине. Тихо. Внезапно.
Опустил руки на её бёдра и сжал несильно. Потом опустил голову, лбом прижимаясь к её ногам. Выдыхая в них, тяжело и горячо:
– Я виноват.
Щетина црапнула нежную кожу... Длинная футболка задралась под его пальцами, и Алина почувствовала, как его дыхание опаляет кожу, как жар проходит сквозь ткань, сквозь поры, до самых костей. Он дышал тяжело, рвано, будто каждое «виноват» обходилось ему слишком дорого.
Зашевелился, меняя позу. Встал перед ней на колени. Не на корточки, а на колени... и от этого движения у Алины перехватило дыхание, потому что она никогда не видела его таким. Голова всё так же лежала тяжелым грузом на её бёдрах, руки сжимали таз.
Алина смотрела на него сверху вниз. Внутри всё переворачивалось от того, что она не понимала, что чувствует. Злость? Да, где-то глубоко, тлеющая, как уголёк под пеплом. Обиду? Да, тяжёлую, ноющую, как перелом. Но поверх всего этого... что-то тёплое, вязкое, липкое, от чего хотелось и оттолкнуть, и продлить эту близость. Это было невыносимо. Это было хуже любой боли.
Её здоровая рука зависла в воздухе, колеблясь, как стрелка компаса, потерявшая север. Пальцы дрожали, и она ненавидела себя за эту дрожь. Ненавидела так же сильно, как и за то, что внутри уже не было той уверенности, той каменной пустоты, которую она так тщательно строила эти две недели.
А потом она произнесла:
– Теперь ты доволен? – Молчать стало тяжелее, чем говорить. Её голос прозвучал хрипло и устало.
Ивар тяжело сглотнул. Медленно, будто каждый сантиметр давался ему с усилием, поднял голову . Зацепился за её взгляд, и не отпустил. Впервые за всё время, что она его знала, она увидела что-то в его почти чёрных глазах, чего раньше там не было. Не слабость... нет, он не мог позволить себе слабость. Но что-то, что было рядом. Что-то обнажённое, как открытая рана.
– Прости, – сказал он.
Одно слово. Без объяснений, без «но», без оправданий. Просто – прости. И от этого одного слова Аля почувствовала, как внутри, в том месте, где была выжженная земля, что-то шевельнулось. Маленькое, живое, непрошеное. Что-то, что она так старательно хоронила.
– Что? – переспросила она.
Это слово прозвучало так непривычно, так неправильно в его устах, что мозг отказался его принять.
– Прости меня, – повторил он. Тише. Тяжелее. Будто каждое повторение стоило ему куска собственной плоти.
И он прекрасно понимал: она не простит. Не сейчас. Не после всего. И, может быть, никогда. Это слово – не мост, не исцеление. Просто слово, брошенное в пропасть между ними.
Алина продолжала смотреть на него. Смотрела так, как смотрят на человека, который наконец-то сказал то, что должен был сказать давно, но от этого не стало легче. Ни на грамм.
– Ты не ответил, – произнесла она.
Ивар медленно моргнул. Один раз. Передёрнулся весь, как от сквозняка... Алина увидела, как дрогнули его ресницы. И от этого моргания он показался ей вдруг обычным. Живым. Не тем, кем она его считала: не стеной, не тенью, не смертью, а человеком, который не знает, что делать с тем, что наделал.
– Ты доволен? – спросила она, но голос теперь звучал иначе: не устало, а с какой-то горькой, ядовитой точностью. – Ты ведь так хотел сломать меня. Смотри: я сломалась.
И они оба понимали, что речь шла вовсе не о ключице.
Между ними повисла тишина. Ивар не шевельнулся. Только лицо его изменилось. Не сильно, не разительно... а так, как меняется поверхность воды, когда под ней что-то движется: чуть дрогнуло, чуть пошло рябью... и снова гладь.
Он медленно провёл рукой по своему лицу сверху вниз. Его пальцы задержались на глазах, прикрывая их на секунду, и Алина поймала себя на том, что смотрит на эту руку, на эти пальцы, которые минуту назад обводили её шрамы, и думает: странно, как одни и те же руки могут быть и нежными, и жестокими, и беспомощными?.. Все три вещи – одними и теми же руками.
Ивар не знал, что говорить. Слова ничего не стоят. Никакие слова не смогут ничего исправить. Так же как не смогут передать то, что он чувствует.
Глухо и зло чертыхнулся. Выругался на самого себя, на свою немоту, на то, что не мог дать ей того, что она заслуживала... и снова опустил голову ей на ноги. Закрыл глаза. Прижался лбом к её коленям, и Алина почувствовала, как его плечи напряглись. Как всё его тело окаменело, словно он держал в себе что-то, что рвалось наружу. Держал из последних сил, стиснув зубы, стиснув всё, что можно было стиснуть.
Его тошнило. Буквально, физически... как от удара под дых, как от яда, который поднимается от желудка к глотке. Разрывало на части... медленно, с треском, по живому. Убивало от одной мысли, от одной-единственной, проклятой, неотступной мысли, которая крутилась в башке, как заезженная пластинка: единственное, что он может для неё сделать, – это отпустить.
Не потому что птица стала ручной, а потому что держать её дальше – значит убить.
Алина смотрела на его макушку. На то, как его пальцы вцепились в край дивана по обе стороны от её ног. И впервые за эти две недели не чувствовала ни злости, ни страха, ни даже удовлетворения от того, что он наконец-то на коленях. Только... пустоту. Новую, другой консистенции. Не выжженную, а какую-то тихую, прозрачную, как вода в стакане, который она только что выпила.
И ещё... Странное, непрошеное, невозможное желание коснуться его головы. Опустить ладонь на эти волосы, провести по ним, как проводят по чему-то, что больно, чтобы стало легче...
Алина не сделала. Рука так и осталась висеть, не долетев ни до него, ни обратно.
