Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"
Автор книги: Дарья Данина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)
Глава 51
Алина медленно поправлялась, по кусочкам, как собирают разбитое зеркало. Лицо, посечённое осколками стекла, заживало неровно, стягиваясь свежими рубцами. Рёбра ныли тупо, ноюще, а ключица намертво заключена в гипс.
Каждый день она просыпалась с одним и тем же страхом: вдруг сегодня выпишут. И тогда обратно. В тот дом. Дом Ивара, ставший для неё тюрьмой, где стены давят сильнее, чем больничные.
Швед приходил каждый день.
Входил в палату тенью, беззвучно, словно сама смерть заглянула, и решила задержаться. Заполнял крошечный холодильник фруктами, йогуртами, и всей этой едой, которую она почти не трогала. Садился. Смотрел. Вывозил её во двор больницы на кресле-коляске, гулял молча рядом. Но она не произносила ни слова. Молчала. Намеренно, жёстко. Хотелось бы добить его этим молчанием, пусть не физически – так морально. А он ждал. Сперва пытался разговорить, что-то спрашивал, тянул из неё хоть звук. Но потом, кажется, смирился.
Сегодня она проснулась с нервозностью, которая не имела причины. Просто ощущение, что-то должно случиться. Предчувствие, которое саднило где-то под рёбрами сильнее, чем перелом. Стрелка часов подбиралась к обеду, и Алина нервно жала кнопку пульта, щёлкая каналы кабельного ТВ один за другим, без смысла, не цепляясь ни за что.
Стук в дверь. Быстрый, короткий. Просто обозначение.
На пороге возникла медсестра. Зашла, и буднично сообщила: – Через пятнадцать минут обед.
Алина благодарно кивнула, чуть криво улыбнувшись, и медсестра вышла.
Но дверь кто-то перехватил... рука, уверенная, чужая. Алина напряглась, стискивая в пальцах пульт, ожидая Ивара. Вот сейчас войдёт, сядет, и снова будет смотреть.
Но застыла...
– Привет, милая.
Голос. Мягкий. Знакомый до такой боли, что дыхание перехватило.
Алина выдохнула:
– Лина...
Подруга зашла в палату, и тихо притворила дверь. Едва не подпрыгивая, кинулась к кровати но замерла, раскинув объятия, не решилась обнять... боясь сделать больно. Наклонилась, осторожно обхватила ладонями лицо Алины и прижалась губами к щеке. Аля очувствовала, как та дрожит.
Или это она сама...
– Лина... Ты здесь... – шёпотом.
Она не верила глазам. Не верила тому, что Лина рядом, что с ней всё в порядке, и что это не морок и не бред от лекарств.
Лина оторвалась и посмотрела на неё обеспокоенно.
– Я чуть с ума не сошла, детка. – Её голос дрогнул. – Я думала, что больше никогда не увижу тебя.
Затем выпрямилась... быстро, резко. Оглянулась на дверь и прижала палец к губам, призывая к тишине. Подвинула стул к кушетке, и ножки скрипнули по линолеуму. , и заговорила:
– Он там. За дверью. – тихо, почти беззвучно.
Аля сжала губы. Не сильно... просто сжала, как сжимают что-то привычное и набившее оскомину. Потому что злости, той, прежней, жгучей – не было. Была усталость. Глубокая, въевшаяся в кости, как боль в сломанной ключице. Усталость от его упрямства, от этого каменного упёртства, от принципов, которые ей претили... которые царапали изнутри, как стекло, что до сих пор сидело в её щеках тонкими шрамами.
За эти две недели Ивар вёл себя иначе. Нет, он не изменился. Он не мог измениться. Это было бы слишком просто для человека, сотканного из того, из чего он был соткан. Но в нём что-то сдвинулось. Что-то мелкое, почти незаметное, как тектонический разлом, который ещё не виден на поверхности, но уже изменил русло подземной реки. Алина замечала. Не понимала, но замечала.
– Он знает, что ты здесь? – спросила Алина, и собственный голос показался ей до тошноты чужим.
Лина кивнула:
– Это он меня привёз.
Навроцкая вскинула брови так резко, что стянуло кожу на лице, и осколочные шрамы напомнили о себе лёгким жжением.
– Он?
– Угу.
Одно короткое слово, а за ним – целая бездна. Аля смотрела на Лину, и мысли метались, сталкиваясь, как бильярдные шары. Она сглотнула, пытаясь выстроить вопрос хотя бы в каком-то порядке:
– Где ты была? Они... навредили тебе?
Лина замешкалась. Это было видно... как по лицу пробежала тень, мимолётная, но Алина её поймала. Лина вдохнула. Выдохнула. Снова покосилась на дверь: быстро, нервно, как человек, который привык оглядываться.
– Нет. Нет, всё нормально.
Пауза. Аля ждала. Лина наклонилась ближе. Так близко, что Алина почувствовала запах её волос.зашептала:
– Я неделю проторчала в каком-то сарае, – зашептала девушка, – с какими-то головорезами. – Её голос дрожал, но Лина давила дрожь, душила её, как могла. – Но потом приехал этот... – Она кивнула на дверь, подразумевая Ивара. – И велел отпустить. Отвезли домой, и сделали предупреждение, чтобы не открывала рот.
Последние слова Лина произнесла с какой-то горькой усмешкой, и Алина увидела, как подруга машинально потёрла запястье... там, где, видимо, ещё остались следы. Или просто воспоминание о следах.
Губы Навроцкой задрожали. Она стиснула их, чтобы не дрожали, но не получилось. Подбородок тоже повело, и она почувствовала, как глаза защипало. Значит, все его угрозы... – всё это было блефом. Инструментом. Холодным, расчётливым инструментом для манипулирования, и она, как дура, верила каждой букве, каждому его слову, сказанному тем низким, ровным голосом, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
Алина протянула левую руку, потому что правая с гипсом на ключице почти не слушалась... и перехватила пальцы Лины. Сжала. Крепко, до белых костяшек.
– Я так боялась за вас... – голос сел, ломаясь на середине фразы, и она проглотила комок в горле. – За тебя и за Ника.
Лина перехватила её руку, обхватив обеими ладонями, тёплыми, живыми, и Алина вдруг осознала – вот оно: вот доказательство того, что Лина здесь, что она настоящая, не морок, не бред от лекарств, и не сон. Тёплая кожа, тонкие пальцы, знакомый запах. Живая.
Но где-то на самом дне, под облегчением, под радостью, под слезами, которые она давила, не давая себе разрыдаться – там, в тёмном углу сознания, копошилось другое. Ледяное, спокойное, и расчётливое.
Он что-то снова задумал.
С чего вдруг эта щедрость? Ивар не делал ничего просто так. Никогда. Каждый его жест, каждое посещение, каждый йогурт в холодильнике... всё имело вес, цену, назначение. И вот теперь он привёз сюда Лину. Привёз... а значит, захотел. Захотел – значит, ему это зачем-то нужно. Но зачем?
С ней всё будет в порядке?
Аля смотрела на подругу, на её живые, тёплые, дрожащие пальцы в своих, и не могла отделаться от мысли, что эта встреча – тоже часть его плана. Чего-то большего, чего она пока не видела. Не понимала.
Но чувствовала.
Лина начала осторожно, будто ступая по тонкому льду, расспрашивать Алину: про самочувствие, про то, что с ней случилось, про аврию, про все, что происходило за этовремя... Аля отвечала односложно, сглатывая ком в горле, который был не от боли, а от того, как тяжело давались слова. Она не хотела снова всё это проговаривать. Будто, если произнесёт вслух, осколки аварии соберутся заново и вопьются глубже.
– Мы вытащим тебя. Слышишь? – шепнула Лина, наклоняясь так низко, что её волосы коснулись подушки. – Мы не сидим без дела. Поняла?
Алина поморщилась.
– Не нужно, – буркнула она. – Он не пожалеет вас. Он страшнее, чем вы думаете, Лин.
Лина закусила губу, будто хотела спросить ещё что-то, но не решилась.
Дверь щёлкнула снова.
Вошла та самая медсестра – высокая, с прямой спиной и лицом, на котором не было ни капли сочувствия... только деловитость. Перед собой она толкала столик на колёсах, уставленный стандартными больничными контейнерами. В воздухе поплыл запах тёплой еды. Не аппетитный, но привычный, почти успокаивающий.
Медсестра что-то сказала по-английски, и Лина поднялась, поправляя свитер.
– Я выйду ненадолго. – Прошептала она. – Посижу в коридоре. Ты пока ешь.
Аля кивнула, и в тот момент, когда дверь за Линой закрылась, вдруг почувствовала, как напряжение, стягивавшее грудь последние недели, чуть ослабло. Не исчезло... просто дало передышку.
И впервые за время она начала есть. Не потому, что надо, а потому, что вдруг смогла. Еда не встала комом поперёк глотки, и не царапала горло. Она ела медленно, по ложке, прислушиваясь к себе, и к тому, как тело отзывается на тепло и соль, на простую, ничем не примечательную пищу.
Когда контейнер опустел, Алина отложила ложку и почувствовала странную, почти забытую лёгкость. Будто вместе с едой она проглотила часть тяжести.
Дверь снова щёлкнула. Ручка опустилась.
Алина подняла глаза, ожидая вновь увидеть Лину: её торопливую улыбку, взъерошенные волосы, тёплый взгляд. Но... это была не она.
Это был мужчина. Молодой, крепкий, высокий. Смуглый, будто привыкший к солнцу, к ветру, и к долгим дням где‑то на юге, под раскалённым небом. Нос горничной, тёмная щетина. Но глаза у него были светлые, почти прозрачные, цвета выцветшего льда. И этот взгляд… Алина уже могла распознать, что такой взгляд может принадлежать человеку, которого нужно опасаться. В нём не было злости, не было даже особой жестокости. Только холодная, расчётливая пустота, как у хищника, который уже выбрал жертву, но пока не спешит нападать.
Она смотрела на него, чувствуя, как по спине пробежался холодок, а под гипсом на ключице вдруг заныло сильнее... будто тело раньше разума поняло: здесь опасность. Что-то не так.
Он не спешил заходить, будто нарочно держал паузу, позволяя ей рассмотреть себя и пропитаться этим чувством тревоги. Потом уверенно шагнул внутрь. Так, что сама атмосфера в палате будто сдвинулась, стала плотнее и тяжелее. Закрыл дверь, но не щёлкнул замком. И от этого стало ещё хуже: будто он не считал нужным запирать, потому что знал, что она всё равно не уйдёт.
– Кто вы? – голос Али прозвучал тише, чем хотелось, чуть дрогнул на первом слоге... и она мысленно выругалась на себя за эту слабость.
– Союзник, милая. Почти друг.
Глава 52
Алина смотрела на незнакомца сквозь подрагивающие ресницы. Внутри всё натянулось... покрылось тонкой корочкой льда. Казалось, если шевельнётся, эта корка треснет, и холод хлынет прямо в грудь.
Он улыбнулся краешком губ: скупо, холодно, без тепла, но вокруг глаз всё равно заиграли лучики морщинок, словно улыбка пыталась пробиться наружу, но внезапно застряла на полпути. Он сделал шаг и тут же заметил, как её пальцы до побелевших костяшек сжали край одеяла. Поднял руки в жесте капитуляции – ладони вперёд, пальцы чуть расставлены, будто показывал, что безоружен.
– Меня не надо бояться, Алина, – сказал он. В его голосе зазвенел сильный акцент: не русский, не скандинавский, какой-то южный, тягучий, с твёрдыми согласными.
Она попыталась чуть сменить положение, просто чтобы не сидеть так, будто пригвождённая, чтобы вернуть себе хоть каплю контроля. Но неудачно шевельнулась, и ключица отозвалась такой резкой, колющей болью. Стрельнула, и перед глазами на миг поплыли тёмные пятна. Алина сморщилась. Здоровая рука сама собой метнулась к месту, где ныло, будто могла унять боль одним прикосновением.
Мужчина плавно взялся за стул, развернул его спинкой вперёд и медленно сел, буквально растекаясь по нему, как человек, привыкший занимать пространство, не привлекая лишнего внимания. Чуть наклонил голову вбок, разглядывая её с каким-то странным, почти отстранённым любопытством. Так смотрят на сложный механизм, пытаясь понять, как он устроен.
Потом, будто между делом, бросил:
– Ты красивая. Не зря Ивар так вцепился в тебя. А лицо... заживёт.
Алина ощетинилась мгновенно. Словно по коже провели куском льда. Плечо дёрнулось, и она тут же пожалела об этом движении: боль снова кольнула, но злость оказалась сильнее.
– Кто ты такой? – голос прозвучал хрипло, чуть надтреснуто, но в нём звенела сталь.
Он снова улыбнулся... на этот раз чуть естественнее, будто напряжение между ними его даже забавляло.
– Матей, – ответил он спокойно.
Она сдвинула брови, пытаясь припомнить, не слышала ли когда-то это имя. В голове мелькали обрывки разговоров, имён, фамилий – Ивар, Захар, Антон, Ове… Но Матей? Ничего. Пустота. Она мотнула головой.
– Не слышала, – призналась она. Признание неприятно царапнуло нутро: будто она что-то упустила, пропустила мимо ушей, а теперь это возвращалось к воспоминаниям в виде высокого мужчины со светлыми, почти прозрачными глазами.
Он усмехнулся, слегка наклонился через спинку стула, будто хотел сократить дистанцию, но не переступить черту. Засмотрелся на её глаза... долго, пристально. Так, что Алине захотелось отвести взгляд, но она не позволила себе этого.
– Или Метис, – добавил он, будто пробуя слова на вкус. – Но Матей мне нравится больше.
– Метис?
Алина почувствовала, как внутри нарастает колючий холод, но теперь он смешивался с чем-то другим – с острым, почти болезненным любопытством.
Матей чуть наклонил голову, и на миг в его светлых глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. Но тут же исчезло, будто он сам не позволил себе его показать.
Шестерёнки в голове зашевелились: с сухим, противным скрежетом, будто проржавели от долгого бездействия. Метис. Она слышала. Несомненно. Слышала это прозвище в обрывках разговоров между Иваром и Захаром, между Антоном и Ове. Всегда вполголоса, с такой интонацией, будто выплюнули осколок стекла. И посыл там был отнюдь не дружеский. Это враг. Тот, кто стоит костью поперёк горла у Ивара. Тот, кого упоминали, понижая голос, будто само имя могло привлечь беду.
Но… что он здесь делает?
Алина проглотила страх... горький, металлический, как привкус крови во рту. Слегка задрала голову, хотя от этого движения ключица снова заныла, напоминая, что она не в том состоянии, чтобы играть в бесстрашие. Внимательно посмотрела ему прямо в глаза, в эти светлые, почти прозрачные, где не было ни тепла, ни злости. Только расчёт.
– Что тебе нужно? – спросила она. Голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. Не дрогнул.
Матей слегка вытянул губы трубочкой, раздумывая над словами, которые хотел произнести. Несколько секунд показались ей бесконечно долгими. Каждая тянулась, как резина, готовая вот-вот лопнуть. Он заметил, как она замерла, как вся подобралась, будто перед прыжком, и чуть наклонил голову.
– Хочешь избавиться от него? – спросил он спокойно, почти буднично, будто предлагал сменить маршрут в незнакомом городе, а не что-то, отчего по спине стекает волна липкого пота. – Я помогу.
Аля перестала дышать. Грудь сжалась, рёбра отозвались тупой болью, но она не заметила. Смотрела на него, силясь понять, где подвох. Она снова пешка в чужой игре? Ей стоит опасаться его? Конечно... В их мире не существует человека, которого не стоит опасаться. Шакалы. Все до единого. Каждый тянет одеяло на себя, и каждый ищет свою выгоду. Здесь никто не делает ничего просто так. Этот мир насквозь прошит ложью, болью и предательством
Алина сглотнула ком в горле... сухой, колючий, царапающий изнутри.
– Как ты попал сюда? – спросила она. – Где Ивар?
Матей хмыкнул – коротко и с какой-то усталой иронией хмыкнул.
– Ищешь в нём защиту? – произнёс он, чуть склонив голову. – Глупость какая… Алина.
Она не стала спорить, не стала оправдываться. Просто снова повторила, чеканя каждое слово:
– Как ты попал сюда?
Он посерьёзнел. Лицо стало жёстче, черты будто заострились, и в нём проступила та самая опасность, которую она почувствовала с первой секунды. Матей протянул руку... медленно, давая ей время отстраниться, но Алина не шевельнулась. Осторожно зацепил её пальцы, разжимая их, освобождая край одеяла, который она сжимала до побелевших костяшек.
– У нас не так много времени, Алина, – сказал он чуть хрипло. Теперь в его голосе не было ни намёка на мягкость. – Буквально… – он посмотрел на часы, резко, по-деловому, будто сверялся с расписанием, и продолжил: – Пять минут. И Ивар будет здесь. Так что ты скажешь?
Между ними повисла , тяжёлая, густая, как предгрозовой воздух пауза.
– Я могу помочь тебе обрести свободу, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. – Я помогу тебе. А ты поможешь мне. М?
Алина смотрела на него, и в голове крутилось только одно: свобода. Слово, которое в последнее время стало почти запретным, до боли смешным. Свобода – это когда ты сама решаешь, куда идти, кого видеть и кому верить. Свобода – это не просыпаться с мыслью, что за дверью стоит человек, от которого зависит твоя жизнь.
Но цена… всегда есть цена.
– Чего ты хочешь от меня? – спросила она. Голос чуть дрогнул, но Аля тут же выровняла его, не позволяя себе слабости. – Какую помощь?
Матей чуть наклонил голову, будто оценивал, насколько она готова услышать правду. В его прозрачных глазах невозможно было что-то прочесть. Пустота, холод. Словно там нет души. Даже намёка...
– Мы это обсудим, когда ты дашь своё согласие, – ответил он спокойно. – Решать только тебе. Заметь... в твоём положении – иметь выбор – это роскошь.
Алина почувствовала, как по спине пробежал холодок, а под гипсом снова заныло, будто тело знало: сейчас решается что-то большее, чем просто её судьба.
– Ты хочешь использовать меня, чтобы добраться до Ивара, – прошептала она, и это прозвучало не как обвинение, а как констатация факта. Горькая и неизбежная.
Он не стал отрицать. Просто кивнул.
– Да, – сказал Метис. – Но взамен я заберу тебя оттуда. Дам тебе то, что не может дать он. Решай, – прошептал он. – Я зайду к тебе завтра. Ты жене против?
Затем поднялся так же плавно, как и сел, развернул стул на место и сделал шаг к двери. Остановился, положил ладонь на ручку, будто проверяя, легко ли она поворачивается.
– Знаешь, что самое странное? – добавил он, не оборачиваясь. – Я мог бы справиться сам... но что-то подталкивает меня протянуть тебе руку помощи...
И прежде чем Алина успела спросить, что он имеет в виду, дверь тихо щёлкнула, закрываясь за ним.
В палате стало тихо. Слишком тихо. Только где-то по коридору катился колёсами ещё один столик с чьим-то обедом, и чей-то голос что-то спрашивал на шведском. Алина смотрела на закрытую дверь, чувствуя, как ледяная корка внутри начинает трескаться, а на её месте остаётся не страх, а что-то другое... надежды?
И сомнения: не будет ли хуже?..
Глава 53
Ближе к вечеру Алина устала ждать, что кто-то снова придёт. Лина так и не вернулась, и это саднило где-то под рёбрами, будто ещё одна трещина, невидимая. Ивар не приходил, и это было странно, неправильно, как непрочитанная страница, которую вырвали из книги на самом интересном месте.
Если честно – она ждала. Ждала по привычке, как ждут чего-то, к чему приросли, пусть даже это приносит боль. Ждала его молчаливого присутствия, этого тяжёлого взгляда, от которого хотелось и спрятаться, и, признаться честно, – остаться. Две недели каждый день. А сегодня... пустота. И от этой пустоты было почему-то хуже, чем от его присутствия.
После ужина в виде риса с варёной курицей, безвкусного, как картон, к ней зашёл врач. Вместе с медсестрой, что помогла ей с банными процедурами. Затем перестелила, поправила. Врач побеседовал с ней о её состоянии. Сказал, что Аля идёт на поправку. Что ключица срастается и шрамы затягиваются хорошо. Всё – хорошо. Всё – на поправку.
Алина не почувствовала ни радости, ни огорчения. Кивала, слушала, смотрела, как его губы шевелятся, а слова пропускала мимо ушей... потому что не понимала, что ждёт её дальше. Не знала. Совсем. И это незнание было хуже любого диагноза.
Когда врач ушёл, она включила телевизор. Фоном, просто чтобы заполнить тишину и чтобы палата не казалась такой пустой и такой гулкой. Голоса из кабельных каналов сливались в единый неразборчивый гул. Алина взяла блокнот и простой мягкий, притупленный, стёртый до половины карандаш, погружаясь в свои мысли. Мелкими штрихами, осторожно, будто боясь спугнуть воспоминания, начала рисовать. Как могла... коряво и неумело.
Свою комнату. Окно, выходящее в сад. Широкий подоконник, на котором всегда стояли книги. Ранее нарисовала спальню родителей: обои в мелкий цветочек, мамин столик с зеркалом, в котором отражался утренний свет. Кухню – тёплую, пахнущую хлебом... с табуреткой, на которой она в детстве сидела, болтая ногами. Сад. Яблони, теплица, виноград, обвившийся по стене беседки.
Рисовала свой дом по памяти. Штрих за штрихом, линия за линией. Не ради результата, а просто чтобы скоротать время. Просто чтобы руки делали хоть что-то, пока голова не сойдёт с ума от тишины и незнания.
За рисованием она не заметила, как открылась дверь. Тихо, без стука. Только услышав тихое вежливое покашливание, будто человек не хотел её пугать, – она подняла голову.
И замерла.
На лице выступило удивление... живое, неконтролируемое, будто из всех возможных гостей именно этого она ожидала меньше всего. Губы дрогнули в нервной улыбке, которая вышла кривоватой и почти жалкой.
– Захар? – произнесла она... голос сел, хрипотца прошила каждое слово.
Он быстро и по-свойски подмигнул ей, будто они старые друзья.
– Давно не виделись, – ответил он, и шагнул ближе.
Подошёл к кушетке, рассматривая её лицо... внимательно, без жадности, но цепко. Словно осматривал вещь, которую вернули из чужих рук: целая? Не побили? Она видела, как его взгляд скользнул по скулам, по лбу, задержался на шрамах.
– Ты как? – спросил он.
Она пожала одним плечом.
– Как видишь, – ответила тихо. Просто, ровно, без жалости к себе и без бравады. Как факт.
Захар задержал взгляд на её скуле, где был самый глубокий порез: рваный, неровный, уже затянувшийся, но ещё яркий, свежий, и заметный. Потом тихо, будто себе самому, сказал:
– Жаль, конечно, что так вышло.
Алина промолчала. Стиснула в пальцах карандаш так, что дерево впилось в кожу, и это было хорошо, потому что боль от карандаша была простая и понятная... не то что та, другая, которая сидела внутри.
Да. Жаль. Ничего не добавить.
Захар почесал затылок. Осмотрел палату: маленький холодильник, забитый Иваром до отказа, тумбочка, телевизор на кронштейне, бормочущий что-то про погоду, окно с опущенными жалюзи. Потом обернулся к ней, и в его лице что-то сменилось. Будто переключатель щёлкнул, из режима «навестил» в режим «дело».
– Нам пора, Алина, – сказал он.
– Что? – переспросила она, и это «что» вышло тонко, почти пискляво.
– Говорю, что помогу тебе собраться, – повторил он, уже твёрже. – Выписываем тебя.
Она открыла рот. Слова не шли, застряв где-то в горле, как тот ком, что не проходил уже который день. Выписка. Значит – обратно. В тот дом. К нему.
Захар подошёл к окну и осторожно сдвинул жалюзи, впуская полоску вечернего света – тёплого, рыжего, почти мучительного в своей красоте. Посмотрел вниз, будто оценивая обстановку, и сказал:
– Поедем налегке. – Обернулся: – Где твоё кресло?
Она снова пожала плечами... теперь уже обеими, насколько позволял гипс.
– Не знаю. Его не оставляют в палате.
Он задумчиво посмотрел на неё, а затем провёл ладонью по подбородку.
– Хорошо, – сказал он. – Разберёмся.
Алина занервничала ещё больше. Не зря с самого утра её пробирало от непонятного предчувствия... того, от которого не отмахнёшься и не объяснишь логикой, не уговоришь себя, что это просто нервы. Просто лекарства или усталость. День не переставал удивлять: сначала Лина – нежданная, как весенний дождь, потом этот Метис, а теперь Захар. Захар, который пришёл вместо Ивара. Захар, который сказал «нам пора». Захар, который принёс с собой запах улицы, и от которого веяло чем-то таким, от чего хотелось одновременно довериться и бежать.
Но не Ивар. Швед не пришёл. И, казалось, это было самым тревожным из всего, что случилось за этот длинный, бесконечный день.
Захар подошёл к кушетке и осторожно, медленно, будто имел дело с чем-то хрупким, откинул одеяло. Просунул под неё руки: одну под спину, другую под колени. Неспешно поднял на руки, уверенно, но бережно, стараясь не задеть ключицу.
– Держись давай, – сказал он с кривой усмешкой. – Не укушу.
Алина сглотнула и обвила здоровой рукой его шею. Сердце билось о рёбра... слишком сильно, слишком громко, будто хотело вырваться из грудной клетки и убежать без неё. Страх неизвестности разливался по венам... тёплый, противный, густой, будто кровь сменила температуру.
Захар выпрямился, прижимая её к себе чуть крепче, и спросил:
– Блокнот обязательно с собой брать?
Она кивнула. Молча, но упрямо и без колебаний. Блокнот – единственное, что было по-настоящему её в этой палате. Рисунки – единственное, что не зависело ни от Ивара, ни от Метиса, ни от кого...
Он снова кивнул. Бегло осмотрел палату последний раз, проверял, не забыли ли чего, и выдохнул. Длинно, с напряжение, которое до этого держал в себе. И пошёл на выход.
Дверь палаты тихо притворилась за ними, и Алина, прижимаясь щекой к плечу Захара, чувствовала, как белый, стерильный, равнодушный коридор больницы плывёт мимо... и не знала, куда её несут, что будет через час, и что – завтра. Знала только одно: клетка так и не распахивалась. Она это придумала... нафантазировала.
Захар аккуратно усадил её на переднее пассажирское кресло. Бережно, будто боялся, что она рассыплется от одного неловкого движения. Обошёл автомобиль и сел за руль. Молча завёл двигатель, тот коротко, по-звериному взвыл, и машина тронулась... плавно покатившись по больничной аллее, мимо фонарей, чьи жёлтые круги дрожали на чуть влажном асфальте.
Алина смотрела вперёд, сквозь лобовое стекло, на эту мелькающую, смазанную реальность. Она понимала: «выписка» состоялась только на словах. Её просто вывезли. Как вещь. Как груз. Без лишних формальностей, без подписей, без прощаний с палатой, которая успела стать и тюрьмой, и убежищем.
Задавать вопросы не хотелось. Всё и так было очевидно. И от этой очевидности становилось только тяжелее. Будто кто-то снял с неё последнюю иллюзию.
– Ничего не хочешь рассказать? – спросил Захар, покосившись на неё. Голос звучал ровно, без нажима, но в нём пряталась настойчивость... та, что не кричит, а ждёт, когда ты сам сорвёшься и выложишь всё.
Алина посмотрела на него, слегка выгнув брови, будто пыталась прочесть что-то за его мимикой. Он тоже посмотрел – коротко, цепко. Снова спросил:
– У тебя ведь был сегодня гость…
Она прикусила губу. Не сильно, но до лёгкой, отрезвляющей боли. Сглотнула ком, который снова встал поперёк горла, и мелко затрясла головой. Аля понимала, что речьсейчас идёт вовсе не о Лине.
– Я ничего не хочу, Захар, – прошептала она чужим, тонким, как натянутая струна голосом. – Я… слишком сильно устала. У меня больше нет сил.
Он повернул к ней голову. Смотрел пристально, изучающе, будто хотел разглядеть в её профиле что-то, что она сама не замечала. Потом машина чуть ушла вправо, и он резко перевёл взгляд на дорогу, схватившись за руль крепче, чем нужно. Слегка выдвинул вперёд челюсть, словно пытался удержать внутри то, что рвалось наружу.
– Метису верить нельзя, Алина, – сказал он наконец, ровно, без пафоса, но с такой тяжестью в голосе, что каждое слово падало, как камень. – Это не тот человек, которому стоит доверять. Совсем не тот.
Она хотела закрыть глаза, спрятаться от этого разговора, от его правды, от его уверенности. Но вместо этого вдруг перебила... резко, так, что сама удивилась собственной смелости:
– А вам? – спросила, глядя прямо перед собой, на мелькающие огни, на тёмные силуэты деревьев, и на бесконечную ленту дороги.
– Что? – переспросил Захар, будто не расслышал. Или не хотел расслышать.
– А вам верить можно? – повторила она, не поворачивая головы. – Вы ведь все... одного поля ягоды. Ты с ним. Вы все – стая шакалов.
Алина откинулась на спинку сиденья, чувствуя, как холод от стекла пробирается сквозь ткань, прямо к коже. Закрыла глаза... не для того, чтобы уснуть, а чтобы на секунду перестать видеть эту дорогу, эти огни, и эту реальность, которая всё ускорялась и ускорялась, будто хотела её догнать.
– Как же я вас всех ненавижу...
