Текст книги "На своём месте. Часть вторая (СИ)"

Автор книги: Дарья Данина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

Антон слушал, не перебивая. Только чуть наклонил голову и прищурился... так он делал, когда складывал в уме цифры, маршруты, слабые места.

– Какие твои ближайшие действия? – спросил он ровно. Без нажима. Без упрёка. Просто факты.

Швед помолчал. В груди было пусто от того, что все лишние эмоции будто выжгло. Осталась только холодная ясность. И тяжесть.

– Мне надо встретиться с Метисом, – ответил он. – С глазу на глаз.

Антон чуть приподнял бровь. Это был единственный признак того, что он удивлён.

– Это не рисковано?

– Есть немного, – коротко. – Но он не дурак. Спешить не станет. Он знает, что его пацан у меня на крючке... дёргаться не станет.

Антон выдохнул. Коротко, резко, как будто его толкнули в бок.

– Ты понимаешь, что «выхожу из игры» – это «берите, я не держусь». Он воспримет это как слабость.

– Понимаю, – Ивар не отвёл взгляда. – Но это не слабость. Это... черта. Которую мне надо провести. – Он помолчал. Потом добавил, уже тише: – Надо вызывать Захара.

Глава 49

Свет.

Белый. Резкий. Слишком яркий... как будто кто-то открыл крышку черепа и залил внутрь лампу. Алина зажмурилась, но свет прошёл сквозь веки. Она попыталась повернуть голову... и не смогла. Не потому что привязана, а потому что шея не слушалась. Была тяжёлая, чужая, как бревно.

Тело возвращалось по частям. Сначала – боль. Не одна, а целый хор: рёбра, ключица, голова, лицо, руки. Рёбра ныли тупо, глубоко, как будто кто-то стоял на груди. Ключица – резче, острее, как открытая рана. Хотя, нет, не открытая, а просто сломанная, она это чувствовала. Голова гудела, как трансформаторная будка. А лицо... лицо горело. Мелко, часто, словно по коже прошлись наждачкой.

Она открыла глаза. Медленно. Осторожно.

Потолок. Белый. Панели, лампы, какая-то труба. Больничный потолок. Она узнала этот потолок... не этот конкретный, а саму суть. Больничный потолок везде одинаковый. Белый. Ровный. И совершенно Безликий.

Она в больнице.

Память возвращалась нехотя. Урывками. Рваными кусками, непоследовательными, как колода, которую перетасовали и подбросили в воздух.

Дорога. Прямая. Встречные машины. Скорость – безумная... та, от которой захватывает дух и немеют пальцы. Она гнала. Куда? Зачем?

Алина закрыла глаза, и воспоминание толкнуло в грудь.

Трасса. Руль... скользкий от её ладоней, мокрый. Слёзы. Она помнила, как плакала вслух, задыхаясь, кричала в пустую машину, в закрытые стёкла, в никуда. «Отпусти! Хватит! Оставь меня!» – и никто не слышал. Никто.

Зеркало заднего вида. В нём – его машина. Тёмный автомобиль: ровно, терпеливо, на одной дистанции, не приближаясь и не отставая. Он ждал. Он всегда умел ждать.

Ивар.

Имя прошло через неё, как ток: коротко, больно, до зубов. Она вспомнила. Всё, сразу, волной.

Полицейский участок. Синий щит. Белые буквы на шведском, которых она не понимала. Его лицо за стеклом. Серые глаза, пустые, как два осколка льда. Его стук костяшками. Голос: «Выходи, Алина.» Она не вышла. Она завела двигатель.

И после этого – провал. Чёрный, густой, беззвучный.

Нет. Не совсем. Был момент – один, короткий, растянутый, как жвачка. Руль вырвался. Машина пошла боком. Жёлтые столбики. Отбойник. Удар снизу, в днище. И полёт. Мир перевернулся. Небо внизу, дорога вверху, всё вращается, крутится, хруст металла, визг железа, стекло брызнуло, впилось... мелкое, как дробь. В лицо, в руки, везде. И тишина.

Алина открыла глаза снова. Капельница в руке... тонкая игла, белый пластырь, и прозрачная трубка, по которой медленно, лениво ползла жидкость. Монитор слева рисовал зелёную линию, пульсирующую... Её сердце всё ещё бьётся.

Не сдохла.

Она произнесла это мысленно, и не поняла, разочарование это или облегчение. Может, ни то ни другое. Может, просто факт. Не сдохла. Жива. Здесь.

Пальцы шевельнулись... правая рука, осторожно. Левая не слушалась. Гипс? Она не видела, не могла повернуть голову, но чувствовала тяжесть, твёрдость, что-то чужое на ключице, на плече. Загипсовали. Значит, сломано.

Хотелось воды. Не попросить некого. Палата пустая. Одна кровать, одна она. Дверь закрытая: белая, с прямоугольным окошком. За ним – свет, движение, и чьи-то тени.

И тут... третье воспоминание. Проявилось, как фотография в проявителе, медленно, из темноты, контур за контуром.

Он был там.

Ивар. У машины. Она не помнила как, не помнила что именно... но тело помнило. Руки. Чужие, сильные, под спиной, под шеей. Его рваный, хриплый, голос, говорящий что-то на смеси русского и шведского. «Алина... Алина, слышишь... я здесь...» Ремень лопнул. Тело упало. И его рычание, или поскуливание, или... она не знала, что это было, но это был он, и он тащил её, вытаскивал. Вытягивал из искорёженной машины. И руки его дрожали.

Он видел всё.

Эта мысль пришла последней, и ударила сильнее всех остальных. Как отрезвляющая пощёчина. Он видел, как она гнала. Видел, как потеряла управление. Видел, как машина перевернулась. Видел...

Он был там. Не в зеркале, не за стеклом, а рядом. Вытащил её.

А она не смогла.

Не получилось. Не вышло. Выжимала газ до пола, а он всё равно был рядом. Держал дистанцию. Не отставая, шёл за ней, как тень. Как приговор.

В глазах защипало.

И что теперь? Она снова на привязи?..

* * *

Ивар вошёл в больницу через стеклянные двери. Шаг быстрый, жёсткий, как будто пол был виноват.

У стойки дежурила другая медсестра: молодая, рыжая, с веснушками на переносице. Она подняла на него глаза – настороженно, как поднимают на людей, которые входят слишком быстро. Швед положил руку на стойку.

– Навроцкая. Алина. Я оставлял номер. – Произнёс с нажимом.

Рыжая медсестра посмотрела на него, потом на компьютер, потом снова на него. Ответила:

– Да. Я знаю. Нам передали.

– Ну?

– Она приходила в себя. Ненадолго. Минут двадцать, может, чуть больше. Врач осмотрел её, проверил реакции. Сейчас – снова спит. Это нормально после такого...

– Где врач?

– Он на смене. Я могу...

– Позовите.

Медсестра замялась. Не потому что не хотела, а потому что в её взгляде мелькнуло что-то вроде «пожалуйста, не кричите». Но Ивар не кричал. Однако... он заставил себя выдохнуть. Сказал тише:

– Пожалуйста.

Она кивнула, сняла трубку внутреннего телефона, что-то быстро и тихо сказала, и повесила трубку.

– Он подойдёт через несколько минут.

Минуты тянулись. Швед стоял у стойки и стоять не мог. Ходил... три шага туда, три обратно, как он делал этой несколькими часами ранее.

Врач появился через пять минут. Тот самый, в синем халате, с тёмными кругами под глазами, который ночью сказал «она жива». Он подошёл спокойно, профессионально, с той ровной деловитостью, которая либо успокаивает, либо бесит: в зависимости от того, в каком состоянии тебя застала.

– Да? – спросил он, глядя на Ивара.

– Она приходила в себя. Мне сказали.

– Верно. Сознание возвращалось кратковременно. Мы проверили рефлексы, реакцию зрачков. Она отвечала на простые вопросы – на родном языке, это нормально. Затем снова уснула. Это естественный процесс, организму нужно...

– Я хочу зайти к ней.

Врач чуть наклонил голову. На миллиметр, едва заметно.

– Сейчас – нет. Она в реанимации. Посещения ограничены. Состояние стабилизировано, но мы не можем...

– Вы меня не слышите? – Ивар шагнул ближе. Не к стойке – к нему. К врачу. Лицо к лицу. – Я хочу зайти.

Врач не отступил. Но спина его напряглась... Ивар вар видел, как под синим халатом проступили жёсткие, прямые линии плеч. Профессионал, привыкший к трудным разговорам. Но не к этому тону.

– Я понимаю ваше беспокойство. Но реанимация – это не палата. Там стерильные условия, там идёт наблюдение. Мы не пускаем посетителей без веских оснований. Когда она будет переведена в обычную палату...

– На каком языке мне повторить, доктор? – прищурившись, Ивар подался вперёд.

– Мы обеспечиваем медицинский контроль...

– Вы обеспечиваете контроль. Я это знаю.

Врач смотрел на него долго и оценивающе. Тот взгляд, которым врачи меряют не пациента, а родственника: опасен? Не опасен? Адекватен? На грани?

– Сэр, я понимаю. Правда. Но правила...

– Правила, – повторил Ивар. Тихо. Почти ласково. И от этого тихого, ласкового тона стало хуже... потому что в нём не было просьбы. Было предупреждение.

Он шагнул ещё ближе. Врач упёрся спиной в стену.

– Послушайте, – Ивар говорил тихо, чётко проговаривая каждое слово. – Я не прошу много. Я прошу войти. Постоять. Молча. Я не трону оборудование, не нарушу ваш режим, не буду мешать. Это не так много.

– Я не могу...

– Можете, – Ивар не повысил голоса. Не стал. Просто сказал. И в этом «можете» было всё: и уверенность, и давление, и обещание. Не угроза... нет. Хуже: обещание. – Вы можете, и вы это знаете. Один человек, один халат, одна маска. Пять минут. Десять. Это в ваших правилах. Я читал, на стене, у входа. «В особых случаях – по решению лечащего врача». Вы – лечащий врач. Решение – ваше.

Врач молчал. Смотрел на него. В его глазах шла работа: быстрая и профессиональная: риск, последствия, протокол. Ивар видел это. Ждал. Не давил больше. Сказанного было достаточно. Он всегда так делал: одно движение, одно слово, один шаг... и ждёшь. Не просишь. Не умоляешь. Просто ждёшь, пока человек сам примет решение, которое тебе нужно.

И это всегда работало.

Всегда.

Врач выдохнул. Коротко.

– Хорошо, – сказал он. – Но... халат, маска, вымыть руки. И не больше пятнадцати минут. Если она проснётся – не давите на неё. Если будет ухудшение – вы выйдете немедленно. Без вопросов.

– Без вопросов.

Доктор кивнул, повернулся, пошёл по коридору. Ивар пошёл за ним.

Его отвели в маленькую комнату. Дали белый, больничный, пахнущий стиральным порошком халат. Маску на резинке. Велели вымыть руки. С мылом, до локтей, долго, под горячей водой.

Ивар всё сделал. Молча. Аккуратно. С рукой было сложнее, но он справился. Не мог иначе. Ввбора не было.

Он натянул маску и посмотрел на себя в зеркало. На него смотрел человек, которого он почти не узнавал. Серые глаза, впалые щёки, тени под глазами. Халат слишком большой, висит мешком. Маска закрывает пол-лица.

Кто ты, мать твою?!

Отвернулся от зеркала и пошёл за врачом. Шёл по коридору реанимации: белому, тихому, с гулом аппаратуры и запахом антисептика. Мимо закрытых дверей, мимо тёмных окошек, мимо медсестры, которая стояла у поста и смотрела на него.

Врач остановился у одной из дверей и, надавив на ручку, кивнул:

– Пятнадцать минут.

Глава 50

Алина пришла в себя снова... не рывком, не с криком, а словно из глубокой воды: медленно, с усилием, каждое движение стоило ей лишней капли сил. Веки дрогнули, приоткрылись, и первое, что она увидела, был мужской силуэт напротив окна. Высокий, прямой, с плечами, будто выточенными из камня. Расплывчатый... зрение не слушалось, картинка плыла, дробилась на полосы. Но она узнала его. Мгновенно.

По той самой жёсткой стойке, когда человек держит мир на вытянутых руках и не даёт ему рухнуть. По знакомому до боли телосложению, до каждого миллиметра. По запаху: его духи пробивались сквозь больничный запах спирта и хлорки, как дым сквозь туман; и даже по ауре... да, она бы посмеялась над этим словом раньше, но сейчас оно единственное подходило: от него исходило это плотное, тяжёлое поле, в котором нельзя было дышать спокойно.

Её пульс участился. Резко, скачком. Датчик на мониторе уловил это мгновенно: писк стал чаще, настойчивее, как тревожный звонок, который никто не хочет слышать. Этот звук выдал её. Выдал страх.

Ивар развернулся. Медленно, будто знал что увидит, и боялся этого знания. Его взгляд застыл на её глазах... широко распахнутых, полных ужаса, тёмных, как провалы. И внутри всё перевернулось. Не от вины или жалости, а от того, как этот ужас ударил по нему. Как удар в солнечное сплетение, когда не можешь вдохнуть.

Смотрел на неё...

Алина лежала на спине, бледная, неподвижная. Ключица в гипсе, рука прибинтована к телу. Лицо в мелких ссадинах, тех самых, от осколков, частых, как россыпь. Тёмные волосы были спутаны, разметались по подушке. Капельница в правой руке, тонкая игла, прозрачная трубка.

Он шагнул к ней. Один широкий шаг, почти рывок. И она застонала. Не от боли... или не только от боли. А скорее от беспомощности. Язык был тяжёлым, неповоротливым, будто чужим, и Алина смогла издать только этот жалкий звук, похожий на скулёж... короткий, тихий, стыдный.

Он замер. Снова смотрел: на неё, на экран, где зелёная линия бежала всё быстрее, и снова на неё. Сглотнул ком, который встал поперёк горла, как кусок льда.

– Всё хорошо. Слышишь? Не бойся. – Слова выходили с трудом. Он едва не давился ими, потому что не привык их произносить. Даже не помнил, когда в последний раз пытался кого-то успокоить, и было ли вообще такое в его жизни.

Алина закряхтела. Тело затекло, мышцы протестовали против любого движения. Она попыталась шевельнуться, но не смогла. Только дёрнулась, как сломанная кукла, и снова застонала, уже громче.

Ивар подался вперёд. По инерции, рефлекторно, сделал ещё один шаг, широкий, нетерпеливый, как будто хотел просто схватить её и унести отсюда, подальше от этой палаты, от этих трубок, от этого писка. Аля застыла. Сжалась, втягивая голову в плечи, и зажмуриваясь на секунду, будто ждала удара.

Швед остановился. Резко. Будто налетел на невидимую стену.

– Не бойся, – повторил он, уже тише, почти шёпотом. – Я помогу.

Она дёрнула ноздрями. Ловила воздух, ловила запах, убеждаясь, что это он, что он здесь, и что от этого не легче. Совсем не легче.

Ивар посмотрел на панель у кровати, нашёл кнопку и нажал. Кушетка начала плавно подниматься. Совсем немного, на несколько градусов, ровно настолько, чтобы ей стало чуть удобнее дышать. Дальше он не мог. Не знал, можно ли. Боялся сделать хуже.

– Пить хочешь? – Его голос звучал хрипло... словно он сам давно не пил и горло пересохло.

Алина моргнула. Медленно. Один раз. Этого хватило.

– Я сейчас, – сказал он. – Сейчас принесу.

Склонился над ней... близко. Так близко, что на секунду её расплылось перед глазами. Просто смотрел. Вглядывался в её лицо, в каждую ссадину, в каждую тень, в каждую ресницу. В радужку... красивей, чем он когда-либо видел. И, кажется, в этот момент она перестала быть для него просто целью, просто частью плана или проблемой, которую нужно решить.

Выдохнул... тихо, почти неслышно, прямо ей в губы:

– И врача позову. Сейчас.

Потом выпрямился, ещё раз посмотрел на монитор: на эту бегущую зелёную линию. Повернулся и вышел, аккуратно прикрыв дверь, словно боялся, что резкий звук её напугает.

В коридоре он остановился, прислоняясь спиной к стене... на секунду, чтобы дать себе собраться. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак, вдавливая ногти в ладони, чтобы почувствовать что-то кроме этого странного, чужого чувства, которое сейчас разрывало грудь.

Подошёл к посту. Та самая, рыжая, с веснушками, медсестра подняла глаза. Он не стал ничего объяснять. Просто сказал:

– Она проснулась. Ей нужно пить. И нужен врач.

Девушка кивнула. Встала, взяла стакан с трубочкой и пошла по коридору. Ивар шёл за ней, чуть позади, чтобы не пугать, чтобы она знала, что он есть, но не давил.

Когда они вошли в палату, Алина лежала с приоткрытыми глазами. Смотрела в потолок. Не на дверь. Не на него. Но он знал: она чувствовала, что он вернулся. Чувствовала его присутствие, как чувствуют грозу по запаху озона в воздухе.

Медсестра подошла тихо, привычно, без суеты.

– Алина, – сказала она мягко, по-английски, но с такой интонацией, что смысл был понятен без слов. – Выпейте немного. Маленькими глотками.

Она поднесла стакан с трубочкой к её губам. Навроцкая сделала глоток... один, второй. Вода была тёплой, безвкусной, но она почувствовала, как по горлу проходит жизнь, как тело вспоминает, что умеет глотать.

Врач пришёл следом. Осмотрел её, проверил зрачки, послушал, задал несколько вопросов. Коротко, по делу. Алина отвечала тихо, односложно, на русском, и доктор кивал, будто понимал.

А Ивар стоял у двери. Не вмешивался. Не мешал. Просто был. Смотрел, как они делают свою работу, как возвращают её к жизни по миллиметру. И думал о том, что впервые в жизни ему нечего было контролировать. Некого ломать. Некого заставлять. Только стоять и ждать. И это было тяжелее всего.

* * *

Алина краем глаза косилась на Ивара. Не прямо... будто боялась, что если посмотрит в упор, он станет ближе, реальнее, страшнее. Каждый раз, когда он чуть сдвигался, она вздрагивала. Врач не сразу, но заметил, как она замирает, когда его тень падает на кровать, как зрачки расширяются, как пальцы на здоровой руке сжимаются в слабый, беспомощный кулак. Он стоял у изголовья, слушал лёгкие, проверял пульс... и видел всё.

Когда он закончил осмотр, то выпрямился и посмотрел на Алину: мягко, без давления. Затем перевёл взгляд на Ивара.

– Ей нужно немного тишины. И времени. – Сказал спокойно, но так, что спорить не хотелось. – Выйдите, пожалуйста. Ненадолго.

Ивар не шевельнулся. Стоял у двери, словно врос в пол. В груди завязался тугой узел, который тянул вниз, к полу, не давая сделать шаг назад. Ему казалось, что если он выйдет – она исчезнет. Не физически... а как будто этот страх, который живёт между ними, станет больше, чем она сама.

Но врач не просил. Он констатировал. Спокойно, без эмоций. Швед понял, что спорить – значит мешать ей. А мешать он сейчас не хотел.

Не сразу, но он коротко кивнул. Один раз, жёстко, будто сам себе отдавал приказ. Развернулся и вышел, прикрыв дверь так же аккуратно, как и в прошлый раз. В коридоре было пусто, тихо, только где-то далеко раздавались чьи-то шаги, но и этот звук казался слишком громким.

Прошёл до автомата с напитками и снеками в конце коридора, у окна. Стекло было мутное, с разводами, как будто его давно не протирали. Засунул купюру, ткнул кнопку, и машина загудела, щёлкая, гудя, и выталкивая бутылку воды. Ивар взял её, открутил крышку, сделал несколько больших глотков.

Нервничал. Это было непривычно... не злость, не холодный расчёт, а именно нервозность, мелкая, зудящая, как ток под кожей. Он не знал, что делать с этим чувством, поэтому просто стоял и смотрел в окно, за которым было серое, плоское небо.

Услышал за спиной своё имя. Не громко, не окриком, а так, как зовут человека, который ушёл слишком далеко и его нужно просто вернуть обратно.

– Ивар.

Он обернулся. Это был Антон. Стоял в двух шагах, с той же спокойной уверенностью, которая всегда раздражала и одновременно спасала. В руках держал стакан кофе, на лице застыла лёгкая усталость.

– Как дела? – спросил Антон просто, без пафоса.

– Она пришла в себя, – ответил Ивар. Голос прозвучал севшим.

Антон чуть наклонил голову, ожидая продолжения.

– И? Как? – уточнил он.

Ивар отвёл взгляд на автомат, на бутылку в руке, на пол, на что угодно, только не на друга. Потому что не знал, как сказать то, что резало изнутри.

– Пока не пойму, – выдохнул он. – Непонятно...

Антон ничего не сказал. Просто кивнул – коротко, понимающе. Не стал утешать. Он просто принял это как факт.

– Тебя видела? – спросил он тихо.

Ивар горько и сухо усмехнулся:

– Да.

Антон всё понял. По одному этому слову, по тому, как оно легло между ними... тяжёлое и неудобное.

– Понятно. – Выдыхая.

Швед поднял на него глаза... серые, уставшие, с тёмными кругами, которые не смывались ни водой, ни временем.

– А у тебя что?

Антон одобрительно вскинул брови: чуть, едва заметно, но этого хватило, чтобы в воздухе стало чуть легче.

– Всё в порядке. Всё уладили. – Он сделал глоток кофе, поморщился – видимо, остыл. – Они знают, что она была за рулём, – добавил Антон. – Знают про аварию. Но пока «не видят» криминала. Считают, что это несчастный случай. И если мы не будем дёргаться…

– Мы не будем, – тихо оборвал Ивар. – Пусть будет «несчастный случай».

Антон посмотрел на него внимательно, чуть прищурившись, будто пытался разглядеть, насколько это решение настоящее, а не временная маска. Потом кивнул.

– Ладно.

Ивар снова сжал бутылку воды в руке, и пластик хрустнул. Он посмотрел на дверь палаты, за которой лежала Алина. Там сейчас тихо... он надеялся, что тихо. Надеялся, что страх чуть-чуть отступил, хотя бы на время.

– Мне пока нельзя туда, – сказал он вдруг, почти себе под нос. Усмехнулся: – Врач попросил выйти.

Антон кивнул. Не переспросил, не стал объяснять очевидное. Просто поставил стакан на подоконник, снял куртку, и бросил её на стул, будто собирался остаться здесь надолго.

– Мне надо отдохнуть, – сказал он спокойно. – И тебе советую. Захар, кстати, уже на пути.

Ивар посмотрел на него. В этом взгляде было всё: и благодарность, и тяжесть, и понимание, что он не один.

– Спасибо, Тох. – Сказал полушёпотом. Просто. Без пафоса. Эти слова казались слишком громкими для этой тишины.

Антон пожал плечами... легко, будто ничего особенного не сделал.

– Не за что.

* * *

Алина лежала с закрытыми глазами. Страх всё ещё сидел внутри. Тяжёлый, липкий, но рядом с ним теперь было что-то ещё. Возможно, усталость, которая тянула в сон, и капля облегчения от того, что её не трогают. Что он вышел. Что тишина настоящая, а не вымученная.

Она не знала, сколько продлится это «ненадолго». Не знала, вернётся ли он. И не хотела знать. Хотела просто лежать и чувствовать, как тело понемногу вспоминает, что умеет дышать.