Текст книги "Избранные произведения писателей Тропической Африки"

Автор книги: Чинуа Ачебе

Соавторы: Меджа Мванги,Анри Лопез,Воле Шойинка,Сембен Усман,Фердинанд Ойоно,Ямбо Уологем,Монго Бети,Луис Романо,Грейс Огот,Бернар Дадье
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 41 страниц)

Мягкий дискантовый звон металла, по которому ударили деревянной колотушкой, многократным эхом раскатился среди холмов и замер вдали. Поворачивая голову в ту сторону, где сидел мальчишка, Хуана увидела лицо оглянувшегося одновременно с ней Баако – теперь оно было спокойным и мирным.

Оказалось, что мальчишка нашел гонг. Он ударил колотушкой еще раз, но звук получился резким и грубым. Пробуя гонг, мальчишка извлекал из него то низкие, то высокие ноты, но постепенно беспорядочные, как казалось Хуане, удары приобрели устойчивый ритм, и маленький музыкант не стал менять его. Мужчины все тянули канаты, почти не обращая на мальчишку внимания. Но теперь они двигались спокойней и – может быть, потому, что начали уставать, – шагали размеренно и неторопливо. Потом, когда шум моря приутих, а разговоры мужчин ненадолго смолкли, мальчишка, не переставая бить в гонг, запел. У него был чистый высокий голос, а пел он, по всей видимости, о море, и его пение можно было принять за протяжные стенания женщины, оплакивающей погибшего в море рыбака. Здоровенный мужчина, подходя к дереву, загреб ногой песок и осыпал им мальчишку, а потом раздраженно заорал на него – Хуана решила, что он заставляет мальчишку замолчать, – и тот сбился, умолк, но тут же запел снова. А через несколько минут широкоплечий рыбак со спокойной и неспешной походкой подхватил песню – в более низкой октаве, но с тем же ритмом. Когда певцы умолкали, слышался только шум прибоя, а вскоре все мужчины и кое-кто из женщин стали повторять за певцами последние слова песенных строк. Теперь мужчины, которые тянули канат, двигались в лад и спокойно, подчинившись ритму песни. Их ступни ушли глубоко в песок, а руки неустанно выбирали канаты.

Сеть выползла из моря только часа через два, когда неистовое послеполуденное солнце подернулось мягкой вечерней дымкой, но для Хуаны время пролетело быстро, почти неощутимо. Мальчишка спел семь песен с длинными, гармонически переходящими одна в другую музыкальными фразами, последние звуки которых подхватывал хор. Иногда мужчины, вытягивающие канаты, делали несколько шаркающих шагов назад или меняли ритм движений, чтобы приспособиться к новой песне. И вот появилась сеть.

Над ней кружилась целая стая чаек. Темная и мохнатая от водорослей, сеть тяжко плюхнулась на песок, как бы раздавив вынесшую ее волну. Даже туда, где сидела Хуана, доносился неумолчный влажный шорох, и она ясно представляла себе, как рыбы, в последнем безнадежном усилии вырваться на свободу судорожно изгибают серебристые чешуйчатые тела. Людям теперь было не до песен. Беспорядочной толпой они сгрудились вокруг сети, и корявые бугры их мускулов снова напряженно вздулись. Мальчишка, сидя под деревом, продолжал петь, но не громко, а как бы только для себя, хотя временами пронзительный вскрик, напоминающий горестную жалобу, ломал его монотонное, чуть слышное пение. Женщины протягивали рыбакам деньги и наполняли подносы шевелящейся рыбой. Мужчины, собрав сеть и канаты, взвалили их на спины и двинулись вдоль берега туда, откуда появилась встречавшая их толпа. Мальчишка шел сзади всех, опустив голову и высматривая что-то в песке: может быть, он надеялся найти какую-нибудь маленькую рыбешку, но ему ничего не удалось отыскать. А потом он вдруг нагнулся, выпрямился, и Хуана увидела, что он держит в руке ее лифчик.

– Баако, смотри!

– Ишь ты, нашел! – воскликнул Баако. – Сейчас принесу. – Он встал, но Хуана удержала его. Мальчишка обмотал никогда не виданную им вещицу вокруг головы и побрел дальше; вскоре прибой заглушил его песню, а потом он и сам скрылся за холмом.

На обратном пути Хуана долго молчала.

– Ты смотрел только на этого мальчугана, – наконец проговорила она.

– Я думал, ты тоже поняла.

– Что?

– Он помог им обрести то, чего у них не было.

– И за это ему здорово от них досталось.

– Да. – Баако замолчал и стал глядеть в окно на заросли кустарника и травянистые холмы, уплывающие назад. Потом повернулся к Хуане и радостно сказал: – А знаешь, они закончат высоковольтную линию в будущем месяце.

– Кто тебе сказал?

– У нас было производственное совещание.

– Месяцы здесь частенько растягиваются на годы, – сказала Хуана, но Баако не улыбнулся, и она немного смутилась.

– Представляешь, как будет замечательно, когда в деревнях появятся телевизоры?

– Ну да, лет через двести. Послушай, Баако, ты слишком многого ждешь от этой страны.

– Так мне что – совсем ничему не верить? – Не найдя убедительных слов, она оторвала взгляд от дороги и поцеловала его в щеку. – Нет уж, ты ответь, – упрямо сказал он.

– Я надеялась, – проговорила она, стараясь скрыть чувство вины, – что ты не будешь так прочно связывать свое счастье с внешними обстоятельствами, со словами или обещаниями других людей.

Баако промолчал, и она почувствовала облегчение. Солнце, светившее в заднее стекло, закатилось, а когда они въехали на холм, впереди замелькали уже зажженные городские огни. Ей хотелось надеяться, что ее слова не отпугнули его, однако она не была в этом уверена. Он упорно глядел в окно и только раз посмотрел на нее – так пристально и сосредоточенно, что его взгляд показался ей прощальным, и она не решилась повернуться к нему, хотя наступившие сумерки скрыли бы ее смятение. Она смотрела на дорогу и ехала все быстрей.

Глава седьмая
Вода

Надежды оказались тщетными – увольнение не принесло ему желанного покоя. Он мечтал оглядеться, прийти в себя, чтобы вырваться наконец из того пустого круговорота, который его засосал. Но и теперь, когда он пытался найти хоть какой-нибудь смысл в своих беспорядочных исканиях последнего года, спокойные раздумья мгновенно оборачивались мучительным недоумением. Прошлое, в его бесполезной абсурдности, представлялось ему совершенно понятным. Если же он пытался смотреть вперед, поток воспоминаний, закручиваясь бешеными смерчами разрозненных мыслей и образов, снова вовлекал его рассудок в бесконечный и пустопорожний круговорот, из которого не было исхода.

Бессмысленность круговорота была очевидной. И эта очевидность таила в себе угрозу безумия, тут ему следовало быть начеку. Ведь другие люди, видевшие то же, что он, если не больше, радостно смирялись и поддерживали очевидно безумный спектакль, свято веруя в прочность общественного здания, чудовищно перенаселенного бездельниками, способными провозглашать расточительство средством спасения нищей страны. Порой все это казалось ему невозможным, вспыхнувшим лишь на мгновение кошмаром. Но вспышка длилась, мгновение растягивалось на годы, и Баако чудилось, что его сограждане, будучи школьниками, начали играть в футбол, а теперь, забыв правила игры, забыв, что это игра, бессмысленно и бесцельно мечутся по полю. Заводские инженеры, всегда в белоснежных рубашках и тщательно выглаженных шортах или европейских костюмах, с утра до вечера жонглировали телефонными трубками и впадали в растерянное уныние, если надо было наладить какой-нибудь механизм. Режиссеры почти никогда не работали по ночам, но ревниво следили, чтобы их фамилии и звания на дверях кабинетов мерцали люминесцентными красками. Своей основной работой они считали не создание фильмов, а путешествия. Они непременно стажировались за границей, а вернувшись домой, демонстрировали любовно отснятые ленты, повествующие о том, как они посещали заморские киностудии, осматривали достопримечательности и обедали на фоне исторических ландшафтов. Чтобы заполнить время телевизионных передач, они привычно таскались по посольствам, выклянчивая ролики фильмов и магнитофонные ленты. Изредка, для разнообразия, показывалась и ганская жизнь – например, литературные вечера, снятые неподвижными камерами. Баако все время боролся с одним ужасным воспоминанием – о том, как был написан, принят, одобрен, размножен и сдан в архив его сценарий про рабство, – но воспоминание, скользкое, словно угорь, постоянно всплывало снова. Сценарий не похоронили окончательно только потому, что он заинтересовал жену Скалдера и она решила сделать из него пьесу. В сценарии действовал белый работорговец, которому помогал непомерно разжиревший туземный вождь и его обвешанные побрякушками приближенные. Жена Скалдера заменила белого рабовладельца жестоким и звероподобным африканцем, а вся пьеса превратилась в кровавую межплеменную бойню, затеянную визжащими дикарями. И вот по этой-то пьесе был снят потом телефильм.

Воспоминание, неподвластное времени и велениям разума, постоянно терзало Баако, хотя он мучительно старался от него отделаться. Одно время он думал, что бесплодие поразило телекорпорацию сильнее, чем все остальное общество. Но, путешествуя с Хуаной по стране, он везде встречал ту же бесплодную суетность, не оставляющую человеку ни малейшей надежды. Впервые ему пришлось столкнуться с потерей каких бы то ни было нравственных устоев, когда он познакомился с Гарибой – единственным режиссером на студии, еще способным самостоятельно мыслить. Поначалу уклончивые повадки Гарибы только раздражали Баако, но потом, когда Гариба дал ему понять, что сознает собственное бесплодие, а поэтому поддерживает и всеобщий застой, Баако стал его презирать; в конце концов оба эти чувства породили ненависть. Гариба никогда не открывался полностью, но однажды все-таки проговорился, что считает себя хорошим режиссером и сам срежиссировал свою жизнь так, чтобы никто не догадался о его способностях. Он глумливо рассказывал анекдотическую историю о том, как, приехав в Аккру, с радостным рвением писал простенькие дидактические сценарии и немало удивлялся, когда каждое производственное совещание Генеральный директор заканчивал ссылкой на нехватку материалов.

– Да в чем же дело? – спросил его Баако, и на мгновение ехидная полуулыбка Гарибы показалась ему совершенно неуместной.

– Скоро сами поймете. Мы призваны запечатлевать на пленке каждый шаг Главы правительства и его помощников. Все очень просто. У нас тут была лекция – еще до того, как вы пришли в студию. Нация процветает, прославляя своих вождей. Это вот наша работа и есть.

А затем Гариба привычно и ловко прикрыл свое ехидство всегдашним смирением, так что серьезный разговор мигом оборвался, а Баако охватила бессильная злость. В тот день он впервые обнаружил, что бредет к дому Хуаны. Он шагал машинально, и если бы он сразу заметил, куда направляется, то, вспомнив, что она на работе, просто повернул бы назад. Однако ему и в голову не пришло, что ее нет, а жажда увидеть единомышленницу гнала его вперед, словно, не повидав ее, он бы просто погиб. В его голове вдруг промелькнул вопрос, впрочем сразу же угасший: могла бы окрепнуть их любовь без той пустопорожней суетни вокруг, которая постоянно толкала их друг к другу?

Вместе с Хуаной он объехал страну из конца в конец, и постепенно их внезапно возникшая любовная связь превратилась в устойчивое, глубокое чувство. Бурые, окутанные латеритовой пылью проселки севера, с гравийными осыпающимися обочинами, казались ему чудесными, а от деревень в его памяти сохранились только названия, хотя, конечно же, он не мог забыть чуть живых, болезненно истощенных людей, которых они видели на придорожных тропинках, а страдания, почти физические страдания Хуаны при встречах с человеческими несчастьями, остались в его памяти навеки. Сибела – Лиликсиа – Джефисио – Хан – Сабули – Фиан – Наро – Джанг – Калео – Пириси – Ва.

Потом Га – Кулмаса – Гиндабо – Туна – Накваби – Сола – Манкума и Боле – Лампурга – Серипе – Тинга – Йидала – Теселима; а потом Бамбои у второй паромной переправы через Вольту, протянувшуюся здесь светло-коричневой илистой змеей. Баако не помнил, где именно между какими двумя названиями, он посмотрел на Хуану и, впервые осознав, что она мучается, почти испугал ее неожиданными словами:

– Ты страдаешь.

Он внимательно смотрел на нее, а она некоторое время ехала молча, потом повернула к себе зеркальце заднего вида, глянула в него и проговорила:

– По-моему, я не выгляжу страдалицей.

– Я не сказал – выглядишь. Я сказал – страдаешь.

Хуана промолчала. Взяв его руку в свою, она принялась судорожно поглаживать ее, и он понял, что ей не хочется продолжать этот разговор.

– Скажи, в чем дело? – Он решил получить объяснение во что бы то ни стало. Повернувшись к нему, чтобы посмотреть, ждет ли он ответа, она встретила необычайно серьезный вопрошающий взгляд и немного смутилась.

– Понимаешь, этот главный инженер с предыдущей переправы – ну, которая в Йейи, – он ведь типичен. Возьмем хоть врачей. Они прекрасно знают, что здравоохранение здесь – фикция. Но они смирились. Они знают, что ничего не могут тут изменить, и вот лечат только высших чиновников, своих друзей да знакомых своих друзей. Некоторые из них говорили мне, что я даром теряю свое время, когда пытаюсь добиться каких-нибудь перемен. А двое или трое просто возненавидели меня. Они сказали, что я понапрасну трачу их время. Точь-в-точь как тот йейский паромный инженер.

А у переправы в Йейи было вот что. Они ехали из Кумаси на север и очень устали. Около трех часов дня, миновав городок с его пивными и закусочными в придорожных лачугах, Хуана подъехала к реке. Полицейский разрешил им остановиться возле двух других легковых машин. Хуана вылезла на дорогу и, зевая и потягиваясь, проговорила:

– Поесть бы.

– Можно сходить в город.

– Пойдем. Там в одной закусочной я видела фуфу. А то я на ямс уже смотреть не могу.

Когда они стояли в очереди, Баако пришлось послать к черту какого-то шофера, назойливо предлагавшего им свое место, а потом он стал прислушиваться к болтовне посетителей-мужчин с женщинами, которые толкли на кухне сушеный перец.

– Смотри-ка, иностранка, а тоже перцу захотела.

– Тише ты, не ори. Муж-то понимает.

– А чего мне шептать? Я же ее не оскорбляю.

– Да они и не женаты.

– А я тебе говорю – женаты.

– Слишком нежные они для женатых.

– Опять ты за свое, Йаа Аноа? Тебе-то, видать, женитьба не по вкусу пришлась?

Подкрепившись, они прогуливались вдоль берега реки, посматривая то на людей, то на взбаламученную воду. Неподалеку от причала они заметили высокого худого сумасшедшего, который все время что-то бормотал на языке тви; он был совершенно голый и, стоя лицом к реке, глядел вдаль, словно мог увидеть скрытый расстоянием противоположный берег; иногда, впрочем, он смотрел прямо в воду у своих ног.

– О чем он говорит? – спросила Хуана.

– О воде. – Баако, держа Хуану за руку, подошел к сумасшедшему поближе и прислушался. – Он говорит, что весь мир лежит там, под водой. Даже небо. И что это каждый может увидеть, надо только попристальней всмотреться.

– А еще о чем? Он ведь все время разговаривает.

– Да он повторяет одно и то же на разные лады.

Над рекой разнесся низкий рев сирены. Сумасшедший отвернулся и начал визгливо проклинать приближающийся паром, словно тот был его давним и лютым недругом. Они увидели паром, когда он, обогнув островок, поросший манговым лесом, резко свернул к причалу. Огромный, с желтыми бортами и белой надстройкой, он слегка покачивался на волнах, показывая иногда покатое ярко-красное днище. Палубу его сплошь занимали машины, а у бортов, на приподнятых настилах, столпились люди, и многие из них махали руками, как будто они уезжали. Бесшумно и неторопливо паром приближался к причалу.

Спокойствие на берегу мигом было нарушено. Шоферы, радостно гогоча, позабирались в кабины своих грузовиков, стоявших нестройными рядами на обочинах дороги, и ревущее стадо машин начало стягиваться поближе к воде. Грузовик с маниокой и бананами, ехавший слишком быстро, слегка ударил передним бампером идущий впереди ведомственный автобус, и шофер автобуса, тотчас же затормозив, выскочил из кабины, чтобы посмотреть, в чем дело.

– Эй ты, Скидо, – заорал шофер другого грузовика, – тебе что, не терпится?

Скидо, маленький человечек с затравленными глазами, попытался придать своему лицу решительное выражение и, сдерживая слезы, ответил:

– Когда я приехал, тебя тут и в помине не было. – В его голосе слышалась мольба, но последние слова он выкрикнул раздраженно и зло: – Я уже три дня загораю – это с продовольствием-то! Нет уж, больше я здесь сидеть не буду!

– Ну-ну, посмотрим, – спокойно сказал шофер и ушел к своему грузовику.

Паром между тем причалил. Рев автомобильных моторов заглушил все звуки, кроме тяжкого мерного гула судового двигателя. Баако сел за руль, вынул из кармана билеты на паром и передал их Хуане. Впереди полицейский, пропустив толпу пассажиров, направлял на берег прибывшие грузовики, автобусы и легковые машины. Потом вышел на середину дороги и пропустил на паром первый ведомственный автобус, затем – второй, но, когда третий автобус двинулся к причалу, рев моторов превратился в надрывный вой, словно грузовики, выйдя из повиновения, собирались ринуться к парому вопреки воле своих водителей. Пропустив последний ведомственный автобус, полицейский отошел к обочине и жестом показал водителю легковой машины, чтобы тот въезжал на причал. Но в этот момент один из задних грузовиков с ревом устремился вперед, не сбавляя скорости заложил крутой вираж и, проскочив как раз там, где только что стоял полицейский, влетел на паром. Полицейский оглянулся, его рот разодрался в злобной ругани, полностью заглушенной ревом множества моторов, потому что все стадо грузовиков рванулось к причалу, и их шоферы, каким-то чудом выдираясь из общего хаоса, по одному въезжали на паром. Внезапно над всей этой оглушительной неразберихой повис пронзительный вопль:

– Го-о-с-с-спод-и-и!

Скидо, пытаясь пробиться к своему грузовику, метался перед плотным потоком несущихся к причалу машин. Наконец, прошмыгнув с опасностью для жизни перед радиатором очередного грузовика, он влетел в свою кабину и мгновенно завел мотор.

Неподалеку от Баако владельцы двух легковых машин немо орали на полицейского, а он жестами объяснял им, что ничего не может поделать.

Грузовик Скидо взвыл, как раненый зверь, и рванулся вперед, а Баако, посмотрев на паром, ощутил иссушающий жар в голове и, словно эхо своих мыслей, услышал крик Хуаны:

– Там же нет места! – Хуана судорожно вцепилась в его руку, а он молча обнял ее и с ужасом ждал, что будет дальше. Скидо притормозил и теперь медленно съезжал с причала, надеясь уместить свой грузовик на крохотной, еще не занятой машинами площадке палубы. Рев моторов прорезали человеческие вопли – в них слышались удивление, страх, ненависть и даже хвала этому безумцу.

Низким басом прогудела паромная сирена. Грузовик Скидо полз вперед, пока не уткнулся в задний бампер последней машины. Скидо по пояс высунулся из кабины и начал что-то орать. Шофером машины, в которую уткнулся грузовик Скидо, оказался здоровяк, кричавший на него у причала. Он трясся от хохота и не сделал даже попытки продвинуть свой грузовик. Тогда Скидо подал машину назад, а потом, вместо того чтобы совсем съехать с парома, тормознул и рванулся вперед. Ударив машину здоровяка, он чуть-чуть подтолкнул ее и отвоевал еще немного пространства. Но все равно задние колеса его грузовика стояли на причале. Послышался второй гудок, и паром мощно содрогнулся.

– Они не могут так отчалить, – бормотала Хуана, – не могут.

Паром начал отваливать. Движение было медленным, почти незаметным. Грузовик Скидо не шелохнулся – его передние колеса проворачивались, а задние незыблемо стояли на причале. Паром пошел быстрее, выскользнул из-под передних колес, и грузовик на бесконечно долгое мгновение завис в воздухе. Настала мертвая тишина, а Скидо попытался выпрыгнуть из кабины. Он и выпрыгнул, но в этот момент грузовик ожил, передние колеса описали плавную дугу, тяжело груженная машина перевернулась и накрыла водителя; вода глухо чавкнула и сомкнулась. От неглубокой воронки расширяющимися кругами побежали волны, а в центре стали лопаться воздушные пузыри – сначала большие и торопливые, потом все меньше, ленивей, и наконец вода вспухла кровавым холмиком, который тут же начал расплываться и выцветать.

Два человека бросились в воду. Подплыв к тому месту, где вспух кровавый холм, они нырнули, потом еще раз, еще, и в третий раз их не было довольно долго, и над рекой повисла напряженная тишина, а потом их головы снова показались над водой, и они поплыли к берегу, но Скидо с ними не было.

– Поехали, – сказал Баако.

– Куда? – спросила Хуана.

– В город. Хотел бы я знать, кто за это ответит.

Он развернулся. С реки подул ветер, концы женских платков и кенте затрепыхались, придавая перешептывающимся людям странно расплывчатый, потерянный вид. Баако осторожно ехал по неровной дороге, а на въезде в город спросил у полицейского, где живет главный начальник. Полицейский указал им направление, и вскоре они увидели вывеску:

УПРАВЛЕНИЕ КОММУНАЛЬНОГО СТРОИТЕЛЬСТВА. РЕЗИДЕНЦИЯ ИНЖЕНЕРА

Две другие машины ехали вслед за Баако, и, когда они остановились у коттеджа, инженер пригласил их войти, жестом предложил садиться, а сам опустился на большой мягкий диван. Человек, особенно рьяно ругавший полицейского, заговорил первым.

– Мы приехали рассказать вам о происшествии на переправе, – внушительно объявил он.

– Как, опять? – спросил инженер равнодушно. – Вот идиоты.

– Дело серьезное, – вставил Баако.

– Разумеется, разумеется, – сейчас же согласился инженер. Он внимательно оглядел отутюженную складку на своих белых шортах, потом сощелкнул с них что-то невидимое – то ли ниточку, то ли пылинку. – У нас тут несерьезных дел не бывает. Они же как звери. Обдумывать свои действия они не могут.

У открытой двери появился полицейский – тот самый, который был на переправе; постучавшись, он вытянулся и застыл, дожидаясь, когда инженер обратит на него внимание; тот глянул на него и приказал ему войти.

– Рапорт, сэр. Происшествие, – сказал полицейский.

– Ну-ну, Идриссу, что там случилось?

– Затор, сэр. Грузовик, сэр.

– Ладно, Идриссу, – сказал инженер. – Завтра вытянем.

– Человек, сэр. Помер, сэр.

– Что?

– Человек, сэр. Погиб, сэр.

– Понятно. Можешь идти.

Полицейский вышел. Баако встал и подал руку Хуане.

– Да вы посидите, – сказал инженер.

– Я думал, мы пойдем туда, – сказал Баако.

– Пойдем? Куда? – спросил инженер.

– К реке, конечно. Мертвый…

– Да-да, мертвый. – Инженер, увидев, что Баако сел, успокоенно откинулся на спинку дивана. – Сейчас ничего нельзя сделать. Я должен послать за трактором. Завтра утром мы вытащим грузовик и отправим тело в Кумаси для вскрытия. А сейчас что же сделаешь?

– Но мы должны…

Инженер пропустил его слова мимо ушей и, оглядев всех присутствующих, сказал:

– Вы должны были сразу прийти ко мне. Тогда бы вы не попали в это столпотворение. Я дам вам спецпропуска. Завтра полиция получит строгое предписание пропустить вас в первую очередь.

Баако вдруг понял, что они с инженером в упор смотрят друг на друга.

– Этого можно было избежать, – сказал он.

– Чего можно было избежать? – спросил инженер, неприязненно улыбаясь.

– Гибели человека, – ответил Баако.

– Каким образом?

– Если подъезд к причалу огородить и пропускать машины по одной…

– А кто их всех заставлял рваться на шестнадцатичасовой паром? Могли подождать до утра.

– И потерять целый день.

– Да, и потерять один день.

– Утонувший шофер говорил, что он ждал три дня.

– Подождал бы еще один – и был бы жив. Куда им, собственно говоря, спешить?

– Он вез на север продовольствие, – сказал Баако. Все промолчали. – Неужели нельзя наладить круглосуточную переправу? Тут ведь достаточно интенсивное движение.

– Мы получаем горючее три раза в неделю. Его хватает только на дневную работу, – твердо ответил инженер.

– Это вы так решили?

– Таковы Всеобщие правила эксплуатации механизмов.

– Но это же бессмыслица! Разве нельзя добиться изменения графика?

Инженер смотрел на Баако и дергал кадыком, словно старался проглотить застрявшую в горле кость.

– Послушайте, приятель, – наконец сказал он. – Я уже встречал парочку умников вроде вас. Они тоже утверждали, что знают мою работу лучше меня. Так вот, могу вам сказать – я проработал в УКС двадцать три года. Не лез вперед, не суетился – и занимаю теперь приличный пост. Понятно? – Он поднялся с дивана, и четверо посетителей тоже встали. – Так сколько всего машин, четыре?

– Три, – сказал один из мужчин, приехавших вместе с Баако.

Инженер вынул три пропуска и размашисто написал на них «спецочередность». Протягивая третий пропуск Баако, он поглядел ему в глаза и проговорил: – Есть только один способ избавиться от всего этого. Так чего же вы здесь сидите?

Двое других мужчин нервно посмеивались, пока не подошли к гостинице.

В номер сквозь противомоскитные сетки на окнах задувал вечерний ветерок. Коридорный постучался в дверь и спросил:

– Когда господина и госпожу разбудить? Я приду разбудить, когда они скажут.

– Спасибо, нас не надо будить. Мы проснемся сами, – ответил Баако – очень странно, на взгляд коридорного. Он пожелал им спокойной ночи и бесшумно, словно призрак, удалился.

Когда они вошли в ванную, Хуана разделась и, став под душ, чуть-чуть открутила кран, так что вода потекла медленными, ленивыми струйками. Баако прислонился к двери и рассеянно смотрел на Хуану, думая о чем-то своем. Потом он сообразил, что надо раздеться, но непрошеные воспоминания одолевали его, и он никак не мог избавиться от оцепенения.

– Баако!

Попавшая ей в рот вода сделала ее голос звонко журчащим, и этот чистый звук вернул его к действительности.

– Иди ко мне.

Она посторонилась, чтобы пустить его под душ, и полностью открыла кран, и на миг у него перехватило дыхание. Он привлек ее к себе, под льющуюся воду, и сколько-то времени стоял к ней вплотную, молча, а потом отступил и, не думая ни о чем, долго смотрел на нее. Она намылила его, и он смыл пену, и, нагнувшись, дотронулся руками до ее щиколоток, и, легко касаясь пальцами влажной кожи, медленно поднял руки, а когда его ладони оказались на уровне ее шеи, она, повинуясь его легкому движению, прильнула к нему, и он поцеловал ее, а потом, дотянувшись до полотенец, набросил одно из них ей на плечи.

Прохладный ветерок, предвещающий дождь, наполнял комнату свежим ароматом созревших манговых плодов и тонкой сухой пылью, а чуть влажные простыни казались теплыми и приятно успокаивали кожу.

Они оба не спали. Он слышал ее дыхание, оно было легким и свободным, но временами тяжелый вздох вырывался из ее груди, и тогда она чуть сильнее сжимала его руку. Он бездумно смотрел вверх на пятно света от керосинового фонаря с прикрученным фитилем, и ему казалось, что это освещенное закатным солнцем окно, которое паук оплел черной паутиной. Хуана теперь дышала глубоко и ровно, как дышат спящие.

Баако встал и бесшумно оделся. На улице моросило, но это был скорее очень плотный туман, чем дождь. Шагая по толстому слою слежавшейся пыли под манговыми деревьями, Баако вышел на дорогу и свернул к реке. Он шел медленно и чувствовал, что его лицо покрывается мелкими капельками влаги. А спину холодил понемногу подсыхающий пот.

В полумиле от него, у переправы, беспокойно мигали огоньки керосиновых фонарей. Сзади послышались шаги, и, оглянувшись, он увидел Хуану. Они взялись за руки и пошли к реке.

На берегу все было совсем не так, как днем. Темную тишину не нарушали ни проклятия осатаневших, потных людей, ни надсадный рев двигателей. Ветер, тянувший с реки, разгонял влажный туман и тушил то один фонарь, то другой. Шоферы – их тут собралось человек восемь, – изредка обмениваясь негромкими репликами, отводили от причала машины. Потом один грузовик подъехал к самому берегу, и его фары ярко осветили черную воду.

Когда Баако подошел к группе шоферов, кто-то из них досадливо крикнул:

– Эй, господин, вы бы не мешались под ногами!

Баако посторонился. Ему хотелось воскликнуть: «Ну какой же я вам господин?» – однако он удержался и, положив руку на плечо прогонявшему его шоферу, сказал только:

– Да я ведь думал помочь.

Ответом ему было угрюмое молчание. К бамперу грузовика с включенными фарами привязали две веревки, потом один из шоферов обмотал их концы вокруг талии, залез в реку, подплыл к тому месту, где утонула машина Скидо, и нырнул, чтобы закрепить их. Водитель грузовика завел мотор, дал задний ход, и одна из веревок сразу же оборвалась.

– Намочите их, – сказал Баако. – Намочите обе веревки.

Прогонявший Баако шофер недоверчиво посмотрел на него, но все же отвязал веревки и, подойдя к берегу, окунул их в воду. Грузовик опять подъехал к реке, веревки привязали снова, и водитель, включив заднюю передачу, начал осторожно прибавлять обороты. Грузовик медленно сдвинулся с места и, чуть пробуксовывая, съезжая вбок, отполз на несколько ярдов назад. По реке побежали круговые волны.

Два человека прыгнули в воду и, добравшись до центра расходящихся кругов, несколько раз нырнули. После четвертой попытки они тяжело поплыли к берегу, и Баако понял, что они нашли тело Скидо. Утопленника вытащили, и свет фар раздробился в каплях воды на его черной коже.

Хуана нагнулась, чтобы осмотреть труп.

– Чего ей тут надо? – раздался из темноты мужской голос.

– Так она, может, доктор, – откликнулся другой, женский.

– A-а.

Хуана подняла голову и подозвала Баако.

– Помоги мне перевернуть его, – сказала она. – Надо, чтобы вытекла вода.

Баако присел рядом с утопленником и подсунул руки под его холодное плечо. Из темноты выдвинулись еще двое мужчин, и один, отстранив Хуану, взялся за ноги, а другой, вместе с Баако, – за плечи. Покойника подняли, и фары полностью осветили его. Раздавленная плоская голова свесилась вниз, и третий шофер подошел, чтобы поддержать ее. С тела утопленника частым дождиком капала вода, а когда его перевернули и положили на землю, из его открытого рта с бульканьем хлынул ручей и по отлогому берегу заструился к реке.

Высокая женщина, та самая, которая догадалась, что Хуана врач, сняла с себя кенте и накрыла им труп; было видно, как в свете фар блестит ее голая спина. Женщина не плакала. Она лишь тоскливо и словно про себя сказала:

– Эх, Скидо…

– Жена? – спросил Баако стоявшего рядом с ним шофера.

– А я откуда знаю? – со злобой ответил тот и торопливо отошел.

Начали расходиться и другие; вскоре на берегу осталось только два человека; они поблагодарили Хуану и Баако, а потом, подняв утопленника, вынесли его на дорогу и исчезли в ночной темноте.

Обратный путь показался Баако очень долгим. Его одежда, отсыревшая от мороси и холодной испарины, прилипла к телу, так что он продрог до костей.

Вернувшись в номер, Баако закрыл ставни, насухо вытерся и залез в кровать. Он тесно прижался к Хуане, стараясь согреться. Она приподнялась, дотянулась до лежащего в ногах одеяла и укрыла Баако и себя с головой. Потом прижала ладони к его щекам, и он, чувствуя себя совершенно обессиленным, поцеловал ее. Она сдавила пальцами его сосок, и ему стало больно, но желание, почти против воли, все же поднялось в нем. Хуана легла на спину и, прижав его к себе, сказала: